Полустрочники

Кроссовки шаркают по мостовой, нетрезвая походка несет Джона вперед. Он чувствует легкость, голова кружится совсем чуть-чуть. Возможно, он перепил, но зато настроение на высоте. Джон мурлыкает матросскую песенку под нос, пытается вспомнить очередность куплетов, когда чувствует на себе взгляд. Волосы на загривке встают дыбом от ощущения, что за ним следят, за ним идут. И он не замечал. Джон трезвеет мгновенно, но походку не меняет, песенку петь не перестает. На дворе поздняя ночь, магазины все давно закрыты, окна жилых домов зияют чернотой, на дороге ни одной машины. И впереди приближается кусок пути с разбитым фонарем. Но Джону и не нужна помощь, даже если на него идут с огнестрелом. Даже если у него из оружия только зонтик, который мама сунула в руки, когда увидела, что он выбегает из дома в одной толстовке. Дождь так и не пошел, так что цветастый складной зонтик мирно покоился все это время в переднем кармане. Но в руках солдата САС даже он может стать смертельным. Если только преследователь — обычный гражданский, который решил поживиться его кошельком. А вот если слежка связана с его работой… Джон кусает губу на мгновение, просчитывая варианты. Жалеет на мгновение, что не хранит оружия в родительском доме и не носит на себе ножей, как старлей, двадцать четыре часа в сутки. Он сует руку в карман и обхватывает зонтик, тонкие спицы сжимаются под пальцами. И он даже не слышит, как нападающий приближается — в следующее мгновение чувствует прикосновение к плечу. Реагирует молниеносно, проворачивается под чужой рукой, но его удар в корпус блокируют, и зонтик в челюсть тоже перехватывают, и… Этот верзила гораздо выше него, и мощнее… Тело Джона реагирует быстрее головы на знакомые прикосновения, он расслабляется в захвате, обмякает в сильных руках. — Джонни, ты чего дергаешься? — спрашивает нависшая над ним громадная тень. Джону хочется хихикать, и он не сдерживается, не ощущает в себе какого-либо желания сдерживаться: — А ты чего в разбойники с большой дороги подался? Я уж думал защищать свою честь и достоинство. Джон так рад его видеть. — Пф, — раздается фырканье за медицинской маской, — будто там есть, что защищать. Полная луна выходит из-за облаков и серебрит взлохмаченные светлые кудри, сошедшиеся к переносице брови и невероятной длины белесые ресницы. Джон расплывается в улыбке. Он весь немного расплывается, ведь Саймон прижимает его крепко к себе и почему-то не отпускает. — Что ты тут делаешь, старлей? — падает с губ глупый вопрос, который Джону сразу же хочется запихать обратно. А вдруг его лейтенант решит, что оказался в его родном городе, на его родной улице по какой-то нелепой ошибке, и решит уйти? Решит раствориться в тенях, как умеет? Саймон хмурится сильнее и действительно начинает Джона отпускать: — Ты пригласил… А тот кивает тут же, не дает и на полшага отступить, хватается за руки, которые уже не держат в захвате, а просто поддерживают: — Пригласил, конечно, — Джон приглашает его каждый раз, каждое увольнение, отпуск, больничный. Не ожидал просто такого внезапного появления, — но откуда ты взялся посреди ночи? Посреди улицы? Джон оглядывается тупо себе и ему за спину, словно из под земли должен вырасти автомобиль или хотя бы велосипед, объясняющие наличие лейтенанта Райли у него в руках. Саймон фыркает опять: — Шел в сторону твоего дома и увидел тебя в баре через окна, вот и все. Вот и все? Джон тоже хмурится, соображая: — Мы тогда уже уходили что ли? Почему ты не зашел внутрь? И Саймон впервые отводит взгляд, луна четче высвечивает его профиль. — Ты был с друзьями, — он пользуется возможностью и сует Джону обратно в руки зонт, от которого обезоружил ранее. — И что? Джон никак не понимает. Он так рад Саймона видеть, он бы познакомил его со всеми своими приятелями, он им и так уши прожужжал про него. Без засекреченных подробностей, конечно, но они все знают, что Джон своему лейтенанту жизнью обязан с десяток раз. И если бы они увидели его, то поняли бы, почему Джон не может про Саймона заткнуться. А тот пожимает плечом, бросает на Джона осторожный взгляд: — Не хотел мешать. Настает черед Джона фыркать: — Ага, вместо этого ты решил подкараулить меня во тьме. Старлей еле заметно расслабляется, смотрит на него строже: — Над твоей бдительностью надо поработать, слишком долго меня не замечал. Джон усмехается: — Как же! Спорим, я замечаю тебя быстрее всех на базе! — Он шлепает Саймона по плечу, но не отнимает руку сразу, а тянет его за рукав, кивает головой в сторону дома. — Можем устроить соревнования! Саймон начинает двигаться вместе с ним, следит зорко за его ногами, которые вспомнили о количестве выпитого и опять шаркают по брусчатке. Они болтают о гипотетических соревнованиях на обнаружение Призрака, и Джон старается лишний раз не задумываться о том, что Саймон приехал, что Саймон ждал его у дверей бара, словно верный пес. Глупо, глупо так думать, всему этому есть какое-то простое объяснение, а он, очевидно, слишком пьян, чтобы додуматься. Они идут мимо ряда одинаковых примыкающих друг к другу домиков, и освещение здесь всегда было не очень, и луна опять спряталась за облака, так что Джон берет Саймона за запястье, говорит: — Здесь выбоина, осторожно, — обводит его мимо. — Всегда заполняется водой, выглядит как лужа, но на деле туда провалиться по щиколотку можно. Джон рассказывает про пустоты под землей, которые вымываются вешними водами, и про то, что яма образуется каждый год и каждый год усердно заделывается коммунальщиками, но все местные о ней знают, могут с закрытыми глазами обойти. И замечает, что все еще держит за руку, только когда поднимается на крыльцо родительского дома. Отпускает его, чтобы достать ключи, чувствует, как горят его уши. — Предки уже спят, так что тссс! Джон кусает себя за губы снова, пока отворяет дверь. Он словно подросток опять, тащит мальчика к себе в комнату по-тихому. Они разуваются, и Джон уже совсем не пьяный, но черт побери, ему хочется хихикать, хочется сделать что-нибудь шальное и безбашенное. Детство в жопе заиграло. Он был бы не против, если бы кое-кто… Отставить, МакТавиш, возьми себя в руки. — Есть хочешь? — спрашивает он свистящим шепотом, когда они проходят по коридору мимо кухни. — Могу бутеры забацать без проблем. Саймон мычит низко, звук из широкой груди словно передается вибрациями: — Давай лучше тебе стакан воды забацаем. И поворачивает на кухню первый, ориентируется за пару мгновений, находит чистый стакан, наполняет из кувшина. А у Джона почему-то ёкает сердце. Саймон Райли на кухне его родителей выглядит сюрреалистично. Словно ожившая картинка из его снов. Саймон подходит, сует ему стакан в руки. Заслоняет собою окна и тусклый лунный свет, вырастает перед ним тенью. Джон хочет накрениться вперед, упасть в его руки опять. Вместо этого выпивает воду, не сводя с тьмы глаз. — Молодец, сержант, — тихая похвала опускается прямо вниз живота. Кажется, Джон недостаточно пьян. Саймон забирает пустой стакан, и пока ставит на стол, Джон облизывает губы от влаги. Приказывает себе быть нормальным и не спугнуть нелюдимого лейтенанта. Джон уговаривал его приехать в гости годами. Они идут дальше по коридору, Джон предупреждает о том, что вторая и пятая ступенька лестницы скрипят, но на самом деле он сам издает куда больше звуков, чем Саймон. Бесшумный засранец! Они могли бы и не конспирироваться — мама спит, как убитая на таблетках, а папа снимает на ночь слуховой аппарат, — но Джону нравится опять вести Саймона за руку и замирать с ним вместе, когда скрипят половицы. Наконец они достигают его комнаты, Джон закрывает за ними дверь, включает свет: — Здесь уже можно пошуметь, — произносит негромко. Саймон скидывает с плеч черный рюкзак, пока осматривается, и Джон потирает руки нервно, впервые замечает, какой тут творится бардак. Его детские и юношеские увлечения вперемежку с армейскими сувенирами из разных стран. Ворохи рисунков и недоделанные проекты, книги и разобранный компьютер, устаревшая игровая приставка, постеры на стенах с футболистами и панк-группами. Эта комната давно уже не может вместить Джона и его взрослую жизнь. Саймон в ней кажется просто гигантским. — Уютно, — бормочет он. Джон чувствует, что краснеет опять: — Хочешь сказать, что тут чуть просторнее, чем в кладовке? — Саймон смотрит на него, и взгляд его непроницаем, но какая-то фатальная неловкость вкрадывается в его большую фигуру. — Так, эээ, — Джон осматривается сам, ищет, чем себя занять, — санузел — последняя дверь по коридору. Я пока постелю на полу. — Ну уж нет, Джонни, ты будешь спать в кровати… — Ты знаешь, что такое гостеприимство?.. — спор ни о чем возвращает их на привычные рельсы, неловкости как ни бывало. — И вообще! — Джон машет в сторону своей кровати. — Ты ее видел? Даже мне она уже мала, для тебя это будет ад. Так что ты спишь на просторном полу! — Джон тыкает в него, словно выиграл спор, потом возмущается сам себе: — И я сплю на полу! Достаточно мне угнетений на койках в казармах. Саймон закатывает глаза, но Джона не обманешь, они у него окружены морщинками от довольной улыбки под маской. И пока Джон расталкивает бардак немного, чтобы освободить место, накидывает одеяла и подушки, Саймон возвращается из уборной. Джон поднимает взгляд и подвисает так конкретно. Потому что Саймон в мягких старых трениках, в растянутой серой футболке. И без маски. Он бросает рюкзак у двери, подходит к гнездышку, которое Джон тут соорудил, и укладывает все два метра своего роста на пол Джоновой комнаты. Как ни в чем не бывало. Джон снова чувствует себя немного слева от реальности. Самую малость. И лейтенант Райли, легендарный Призрак, человек, которого боятся до усрачки почти все, кто хоть раз видел его на поле боя, поднимает на него большие карие глаза и говорит своим низким голосом: — Свет выключишь? И Джон? — Ага, ща, старлей. Джон выключает свет и предпринимает тактическое отступление в туалет. Там он совершает все необходимые манипуляции и приходит к выводу, что лучше быть немного пьяным и счастливым, чем накручивать себя, пытаясь понять, какого хрена происходит. Он оставит все вопросы на завтра, и нервы, и сомнения. Сейчас он может позволить себе быть рядом с Саймоном и ни о чем не задумываться. Так он и делает. Возвращается в темную комнату тихонько, раздевается, оставляя на себе только боксеры. Забирается на одеяла рядом с Саймоном, натягивает покрывало до груди. Они не помещаются, когда оба лежат на спине, упираются в ножки стола с одной стороны и в комод с другой. Пока выясняют это, Джон случайно задевает его ноги, спрашивает: — Ты спишь в носках, старлей? — Да, — шепот рядом. — Всегда? — Да. — Я всегда без, — Джона даже резинка трусов иногда раздражает, с удовольствием спал бы голышом, если бы не внезапные армейские побудки и «нормы приличия». — Знаю. И Джон улыбается в темноту между ними. Луна выходит из-за облаков, и ее света достаточно, чтобы различить блеск глаз напротив. У Джона тысяча вопросов крутятся на языке, но он выбирает быть пьяным и счастливым. Ему хочется придвинуться ближе. Так что он придвигается. — Если станет холодно, скажи, — шепчет он, — внизу есть еще пледы, могу принести. — Скажу. Рядом с ним Джона накрывает привычное чувство безопасности. Рядом с ним извечная тревожность отступает на второй план, и его тело словно исторгает все лишние переживания с долгим выдохом. Глаза закрываются сами собой. — Если проснешься раньше, растолкай меня, хорошо? — бубнит в подушку. — Хорошо, — выдыхают совсем рядом. — Я серьезно, Саймон, — Джон морщится, но открыть глаза совсем нет сил. — Не жди, пока проснусь. — Спи, Джонни. И он не способен не повиноваться приказу. Чувствует только невесомое прикосновение к своему лбу, волосы щекочут кожу, а потом чужие пальцы мягко поглаживают его голову и шрам на виске. Но это ему, наверное, снится.