Сказка о переселении душ

      Идёт Левонтий по деревне, здоровается. Всё подмечает. Мысли невесёлые в голове ворочает: «Да-а-а, это в лесу у нас — дубы, а в домах — свиньи. Улицы не метены, стены не белены, на заборах горшки да портки грязные понавешаны. Так бы на башки неряхам и натянул!» Хозяйки, как будто нутром почуяв недовольство старосты, из домов выскакивают, кланяются, порядок наводить кидаются. Промелькнула тут у Левонтия мысль (да чего уж греха таить, не в первый раз промелькнула!), что нет в его доме хозяйки — всё он сам. Но мысль эту староста быстрее подальше задвинул. Головой тряхнул для верности: «Приведёшь в дом неумеху — намучаешься. Да и от людей стыдно будет. И так ладно!» Подошёл тем временем Левонтий к домику друга своего Гюнтера, что жил на другом конце деревни. Гюнтер из немцев был, бывший управляющий барыни. А как вольную дали, он на Анке-ключнице женился, осел в деревне и обрусел. От немца только любовь к порядку и осталась. Отдыхал Левонтий натурой своей чистоплотной в их домике, когда на чай приходил. Косу летом тоже у Гюнтера держал: надёжно. С ним и на покос сейчас ехал. Ход у телеги мягкий, сено на ней свежее. Не растрясёт по дороге — до работы не устанешь. Время покоса Левонтий любил. Как лес проедешь, луга начнутся широкие. Воздух чистый, небо высокое, цветочки кругом всякие — вот живи, работай да радуйся. Идиллия закончилась, когда на глаза Левонтию Ведьмино дерево посреди луга попалось. Дерево, вроде, как дерево. Старое только, корявое, высоченное. Ствол весь перекрученный. Под ним — камень серый. Возле него всегда холодно. Вот откуда такое чудо в их мирном краю? Никто на знал. Никто не помнил. Только боялись этого места смертельно. Как гроза, так, дескать, молния всегда в его вершину бьёт. И того, кто рядом оказался, с собой прихватывает. Даже в жару в этом месте стыло, как в погребе. Даже средь бела дня здесь призраки шляются. Передёрнул плечами Левонтий, сидя на гюнтеровой телеге: «Глупости… Сказки!» И вдруг…девчонку увидел под деревом, худющую, в наряде нездешнем, и шея шарфом замотана. Смотрела девчонка вдаль, а руку на камне держала. У Левонтия по спине аж мурашки с голубиное яйцо пробежали. Зажмурился он крепко-крепко. Глаза открыл резко… Дерево. Трава. Камень. Пустота. — Гюнтер, — позвал друга Левонтий. — Ты видел? — Что? — обернулся тот. — Там, у дерева, девчонка. — …? — Призрак в шарфе. — Да, Левонтий! — смачно хохотнул Гюнтер. — Жениться бы тебе! Левонтий на это только глаза закатил. А тут и на луг приехали. Косы выправили. У края встали. И пошли косить — только поспевай! Левонтий всегда ближе к дороге шёл, так что между живыми и Ведьминым деревом оказывался. Косил с замахом, сильно, смачно. Трава ложилась, вчистую срезанная. Любо-дорого смотреть! Как до края дошёл, остановился, косу обтёр, пот смахнул, остальных мужиков дождался. Они часто Левонтию твердили: — Тебя бы в армию! Сколько бы вражьих голов послетало! — И здесь дел хватает, — отвечал староста зубоскалившим мужикам. В армию Левонтий не собирался. А слетевших голов среди деревенских девок да баб ему и здесь хватало. Домой вернулся уже к вечеру. И только присел на крыльцо с кружкой чая, как оглох от внезапных детских визгов и воплей. Деревенские ребятишки неслись из леса гурьбой и верещали на разные голоса: «Дядя Левонтий! Дядя Левонтий!» Подлетели к забору, облепили его, как воробьи: мордашки перепуганные, корзинки пустые. Видать, со страху всё, что за день насобирали, рассыпали. Левонтий калитку открыл — они во двор вбежали, в стайку сбились, галдят, пальцами в сторону леса тычут. Мальчишки пыхтят. Девчонки шмыгают. А Лизка и Фадейка, гюнтеровы ребятишки, громче всех вопят: «Чудище там! Чудище, дядя Левонтий! Рычит! Топает! Кусты ломает!» Погладил их Левонтий по головам: «Здесь ждите, мелкие!» А сам — топор в руку, верёвку вокруг пояса. И пошёл с Чудищем биться. Не то, чтобы абсолютно бесстрашным Левонтий был или бессмертным себя считал, просто в чудищ на окраине леса он не верил: хищного зверья в окрестностях Шиган-Шишкино давно никто не видел. «Разве что ёжики в стадо сбились, чтобы мелочь пугать,» — усмехался он про себя, пока шёл. Вот и лес. Деревья огромные. Кусты под ними — не продраться. А из кустов, и правда, звуки дикие слышатся: топот, скрежет, крики какие-то. Ветки трещат, ломаются, а поверх листвы глаз показался, круглый, дикий. Зыркает-вращается. — Ну, лоси такими глупыми не бывают, чтобы в кустарнике у леса запутаться, — рассудил Левонтий. — Видать, домашняя скотинка заблудилась. Прислушался староста: крики чудища, и впрямь, на ржанье похожи. Шагнул Левонтий вперёд, кусты раздвинул и увидел…коня! Тот глаза выкатил, зубы оскалил, но нападать и кусаться не спешит. Ну, Левонтий топор за пояс заткнул, верёвку скользящим узлом завязал и в разговоры с одичавшей животинкой пустился: — Вот те-на, чучело ты этакое! Отощал так, что рёбра торчат. Грива и хвост — в колтунах. Репьи-то все по лесу собрал? Чего трясёшься? И конь на голос его пошёл, голову понурив. А Левонтий, пока петлю верёвочную животине на шею накидывал, чтобы за собой вести, признал коня. Барышнин, Петрусин, значит, гувернёр-француз после отъезда господ в город решил было в деревне жить остаться. Даже конька молодого купил, вчерашнего жеребёнка. Да недавно пропал куда-то бывший гувернёр: ни его, ни вещей, ни коня. По французу-то, ясное дело, никто убиваться не стал. А вот коня жалко было: молодой, сильный, добрый. — А ты, оказывается, не сгинул, а заблудился, — продолжал Левонтий диалог с найдёнышем. — Помнишь, как вся деревня смеялась над твоим хозяином? Он тебя на ярмарке у Ваньки купил, а потом ещё французским Ванькой и назвал. Вот басурманское отродье! Коня человечьим именем назвать!.. Дичь! — усмехался староста, ведя коня за собой к дому. — Идём, Жан, идём! Ребятню успокоим. А ребятишки уж снова забор облепили, высматривают, рты разинув. — Вот вам ваше Чудище! — проговорил Левонтий мягко, подводя коня Жана к своей калитке. — Домой бегите, бестолочи!