Сказка о переселении душ

      Утро Левонтия началось ещё раньше обычного: коня надо было в порядок привести, потому что вчера он так еде и питью обрадовался, что до другого уже не дошло. На самой ранней зорьке, когда солнечный краешек едва за краешек земли зацепился, повёл его Левонтий на речку. Выкупал, вычесал. Рассвет они уже с обалдевшим от внимания Жаном на берегу вместе встретили. — Жить у меня будешь, — сказал Левонтий, ведя коня обратно. — Скоро ярмарка. Я сбрую подлатаю, телегу смажу. А ты компанию мне составишь. Да, Жан? Конь в ответ на это радостно заржал, будто, и правда, понял. День у старосты сегодня выдался спокойный: ни тебе нашествия детей, ни тебе мыслей отвлекающих. Всё по накатанной. Сначала узнал, что бабы школу деревенскую белить да отмывать закончили. Потом с телегой да упряжью возился: не в правилах Левонтия было слово, даже коню данное, нарушать. Работать руками, да ещё и в одиночестве, староста любил. Всё спорилось. Руки работу знали. Хорошо! А как день к вечеру клониться стал, довольный Левонтий к другу Гюнтеру на чаёк отправился. Да вот — нет же! Спокойно — это не про нашего старосту! Сегодня девки по деревне гурьбой бегут. Впереди, сарафан аж до колен задравши, Иринка, местная заводила. За ней, конечно же, — Христя белобрысенькая семенит. Остальные — следом. Бегут, галдят, его ищут. — Да тут я! — крикнул через забор Левонтий. — Чего верещите? — Слушай, дядя Левонтий! — голос у Иринки низкий, зычный. — Колька-то наш опять к Ведьмину дереву попёрся. Никого не слушает… — …и назад не идёт, — высоким голоском закончила подруга её неразлучная Христя. — А уж темнеть скоро будет. — Вернул бы ты его! — тарахтят наперебой остальные девчонки. — Ладно! Уймитесь! — Левонтий вздохнул, бросил тоскливый взгляд на стол в саду, на самовар, который Анка раздувала, на Лизку с Фадейкой, что, сидя на крыше, пряник разломленный жевали в ожидании от него истории на ночь, и пошёл туда, куда меньше всего идти хотелось. Колька, ушедший к Ведьмину дереву, и сестрёнка-близняшка его Санька осиротели рано. Без присмотру росли. Кто пригреет, у того и живут. Санька смешливая была и всё время что-то жевала: то яблоко, то краюху, то семечки. А Колька — серьёзный. Сестру опекал. Левонтий часто ребят привечал и подолгу из дома не отпускал: нравились они старосте. Только раз Санька в грозу у дерева проклятого оказалась. Не посмотрела, бедовая, где перекусить присела. А тут — гроза. Молнией её и убило. Колька рыдал долго, звал её, не верил, что похоронили. В карманах гостинцы для неё прятал… А потом замолчал — умом от горя тронулся. С тех пор молча по деревне ходит. Бубнит только что-то себе под нос. По-прежнему привечают его, помогают ему, горемычному. Но разговаривает он с тех самых пор только с Левонтием, слушается только его. Вот и сейчас топает дурачок к проклятому дереву. Зачем? А кто ж его знает? Староста догнал его уже у самого места. За руку схватил. Едва оттащить успел, как призраки из Ведьмина дерева повалили, как тараканы из-за печки. И скелет какой-то зубастый. И великан волосатый с полоумными глазами. И люди, по воздуху летящие… Застыл на миг Левонтий. Оторопел. Вот был бы истинно верующий, начал бы молитву читать да креститься. Но не тут-то было! Один из призраков летучих слишком близко был. И точной копией убитой Саньки оказался. Колька заорал и к нему рванул, не разбирая дороги. — Стой, малахольный! — Левонтий Кольку за подол рубахи схватил и назад дёрнул что было силы. Тот в собственных ногах от такого рывка запутался, по траве покатился и старосту за собой потянул. Староста споткнулся — коленом об землю крепко приложился. Аж искры из глаз! Мотнул головой Левонтий. Видит: Колька далеко откатился — в безопасности лежит и хнычет. А Левонтий глаза на дерево снова поднял: призраки исчезли, как и не было. Все, кроме двоих. Эти не пугали, не летали, не грозили — у камня с разных сторон сидели. Снова девчонка давешняя, в шарфе и с не живым взглядом. И мужик, спиной к камню серому прислонясь, в луже крови. И ладно бы. Не из пугливых Левонтий — пережил бы. Да только мужик к нему лицом повернулся. И половина лица у него тряпкой замотана. А по открытой половине Левонтий себя в призраке этом признал. И без чувств на землю свалился. Очнулся, когда Колька его за рукав тянуть стал. Отряхнул руки староста, головой помотал, колено потрогал: зашиблено нешуточно, но цело, а значит, заживёт. — Живой, дурачок? — Ага, — выдохнул Колька. — А ты, дядя Левонтий, их тоже видишь? Староста на это только кивнул. — Ты сегодня разговорчивый? Помоги подняться, — протянул Кольке руку. — Пошли. Возвращались в деревню долго. Шли медленно и молча. Уже в темноте. Колька, ясное дело, ночевать у спасителя своего остался. Вдвоём они так же молча умылись, ссадину на коленке Левонтия водкой залили: не зря, значит, остатки ещё с прошлой ярмарки стояли. И спать легли. Уже засыпая на сундуке, Колька проговорил: — Добрый ты, дядя Левонтий… А этих, прозрачных, вся деревня видит. Только никто не говорит… А ты смелый… И сильный… — Ладно-ладно… И смелый, и сильный, и добрый. Но в другой раз ловить тебя не буду… Спи давай! Тихо стало в избе. Колька засопел. И Левонтий задремал. Он и крепче бы заснул, да колено зашибленное саднило. И ещё (то ли во сне, то ли наяву) почувствовал вдруг, что пальцы на правой руке неметь стали, губы судорогой свело и плечи тянуть начало, будто ремнями натёртые. Проснулся Левонтий. Вышел на крыльцо, осмотрел себя в лунном свете… Да нет: плечи чистые, пальцы здоровые и губы нормально двигаются. Вот что за напасть! И сна теперь — ни в одном глазу! Пожал он плечами, вздохнул, яблоко с ветки сорвал и пошёл к Жану. Тот, оказывается, тоже не спал. Хозяину обрадовался. Пока Жан яблоко грыз, Левонтий в размышления пустился: — Вот что ж это происходит-то? Спал себе раньше спокойно. Ну, разве что по малолетству девчачьи прелести снились. Так это понятно! А теперь что? И призраки эти… Может, Колькина дурость заразна?.. А может, и правда, жениться?.. Как думаешь, Жан? Конь на это ржанул и стал хозяина мордой к двери сарая толкать. Мол, спать иди, хватит чушь молоть! Ушёл Левонтий, сел на крыльцо и на небо глаза поднял. Вспомнил, что на звёзды без цели один раз за всю свою жизнь и смотрел, когда Лизка с Фадейкой, гюнтеровы ребятишки, его с собой на крышу ночью зазвали. Забавно! Лизка, крестница старосты, хвостиками рыжими махала и тарахтела что-то про птичек, а Фадейка молчал. Как же тепло Левонтию тогда с ними было! Сидел, на звёзды глазел и улыбался…