Сказка о переселении душ

      Пока с ярмарки домой возвращались, Левонтий всё уговаривал себя о словах колдуна не думать. Да какое там! На кого ни посмотрит староста, видит теперь солдат из прошлого мира. И Микола, и Гюнтер, и Исаич, и даже Анка в глазах его теперь ремнями опутаны, плащами зелёными накрыты. И у всех, кроме Анки, на плащах знак одинаковый — крылья. Такой Левонтий и у себя, призрачного, видел. Но не это страшнее всего старосте показалось. Оглянулся он на тихий смех Армина позади себя и как дышать забыл: вместо добродушного мальчонки перед глазами у него — головёшка в человеческий рост. Вздрогнул Левонтий, плечами передёрнул, головой мотнул. Отогнал на пока кошмар. А Армин тут как тут: — Устали, дядя Левонтий? Сменить? — Давай! — охотно согласился староста и напротив новой знакомой уселся. Она сжалась вся, как птичка: коленки руками к груди притянула и носом в них уткнулась. Посмотрел на неё Левонтий попристальнее, да и окликнул, как сам не ожидал: — А вот скажи мне, Микаса! Девчонка дёрнулась. А староста аж язык себе прикусил: «Ну вот как?.. Ну откуда?.. Твою ж, колдун, мать!.. Сам крышу свою еле за край держу, так ещё и её пугаю…». Вздохнул Левонтий рвано. Уткнулся носом в свои коленки, что руками, как девчонка напротив него, к груди подтянул. А в голове без конца стучало: «Выбирай! Выбирай! Выбирай!.. А то здесь, как там…» Не заметил, как задремал. А в деревне уже решил: «Далековато пока до дня моего рожденья — что-ни то придумаю… Главное — от картинок таких раньше умом не поехать». А жизнь деревенская на месте меж тем не стояла и свои подарки каждый день подбрасывала. Мирку, конечно, с ярмарки в Шиган-Шишкино привезли: не бросать же. Анка её в баньку сводила, в обновки нарядила и ботиночки новые ей протянула. Откуда взялась эта самая дорогая обновка, промолчала. К Левонтию её проводила. Так уж по дороге решили: Левонтий её нашёл, дом у него не маленький, ладный, две комнаты отдельные есть, да и живёт он бобылём. У других-то в деревне — семьи. Вот догадывался Левонтий, что гюнтерова эта светлая мысль, но противиться не стал. Пусть живёт! Встретил Левонтий жиличку свою у калитки. Рад был, что хоть не шарахнулась от него после дорожных-то странностей. Вещи разложили и снова во двор спустились. — Знакомиться будем, — сказал староста, идя впереди девушки. — С кем? — сиротка оробела да сжалась снова. — С двором моим. С живностью, — и дверь в сарай открыл. — Выходи, Жан! Принимай гостью! — Ой! — на входе Мирка о балку лбом приложилась, рукой потёрла. — Пятак нужен, а то ведь синяк будет… — Платочком завяжем. — Шутки у вас!.. Холодное бы что-то… Договорить не успела, а Левонтий ей уж подкову ко лбу приложил и снова о своём: — Жан, поделишься? — Вы что, человека в сарае держите? — Да конь это. Жан! Чудище лесное! Выходи! Жан из глубины своего убежища вперёд шагнул, глаза выкатил и рот разинул. — Ты ж не Бозард. Рот прикрой! Знакомьтесь, — и в руку Мирке яблоко суёт. — Не боишься? — Нет, — одной рукой она коню яблоко тянет, а другой — по морде его аккуратненько гладит. Жан аж глаза закатил. — Тц! Влюбился ты, что ли? — усмехнулся Левонтий. И сад, и баню, и другие нужности хозяин жиличке показал, пока не стемнело. А там в доме лампу зажгли и ужинать сели. Для девушки — всё в новинку: ужин Левонтий из печи вынул, картошечку ей почистил, миску с огурчиками малосольными придвинул, хлеба отрезал. Потом чаёк заварил да медок достал. Сам-то Левонтий сладкого не любил. А мёд от простуд да для гостей держал. Разговор не клеился, но и без него непривычно тепло Левонтию было, даже не в доме, а где-то глубоко в груди, под рёбрами. Жиличка даже посуду было помыть хотела, да только воду расплескала и опять растерялась. — Тц! Неумеха?.. — мягко усмехнулся Левонтий и полотенце ей протянул. — Научишься… Давай спать ложиться. Тут жиличка красней свёклы сделалась. — Да что ты? Я перину себе на сундук постелил, сейчас подушку с одеялом заберу. А ты в горнице на кровати ложись. А она на хозяина исподлобья смотрит, губы поджимает и молчит. — Мииира? — потряс её Левонтий за плечо — Я тут лягу, — и в сундук пальцем тычет. — Вы же хозяин. — Да как скажешь… Ложись… А с утра, когда Левонтий уже водой из ведра себя окатил, на крыльце с жиличкой столкнулся. Та растрёпкой со сна на двор бежала. А как вернулась, Левонтий, одевшись уже, плечи ей синеньким платочком накрыл: — С новосельем! — Спасибо, — чуть слышно прошептала она и губы поджала. — Только плакать снова не вздумай, — и легонько её пальцем по носу щёлкнул. — Живём дальше? Она закивала, но носом всё-таки шмыгнула. «Вот какие жизни? Какие миры? Чего выбирать? — у Левонтия аж по сердцу заскребло, как на Мирку глянул. — Судьба?» А «судьба» тем временем с деревней знакомиться начала. Армин к колодцу её водил. Ни заглядывать в него просто так, ни, тем более, нырять в него Мирка не собиралась. А вот с вОротом да ведром быстро освоилась. Только одним-то ведром в дом воды не наносишь! Тут Иринка да Христя мимо с коромыслами шли. А Мирка в доме старосты коромысло увидела и спросила хозяина: — Левонтий, а вы научить меня можете? — Могу, — кивнул староста. — И не выкай ты: под одной крышей теперь живём. — Неудобно как-то… — Тц! Неудобно портки через голову натягивать… А мы — на ты. — С вами? — Нет. С коромыслом… Как стемнеет, пойдём. В глубоких сумерках Левонтий с Миркой у колодца оказались. Староста сначала всё сам показал. А потом ей и вёдра, и коромысло вручил. И началось! Девушка вёдра из колодца поднимает, одним крюком коромысла ручку подцепит, а вторым не попадает: вёдра — по земле, от воды — лужа, а она — в самом центре. — Темно же! — топает с досадой Мирка. А Левонтий из кармана спички тянет. Длинные. Для ночного на ярмарке брал. И командует: — Спину прямей. Плечи опусти. Рукой придержи. Ладонью не двигай. Шагай ровней. — Я ва…тебе не солдат! — Да ладно! А кто? — Левонтий на азарте себя поймал. — Девушка. — А чего ж ты, девушка, под коромысло полезла? Шла бы на роялях играть… — А ты не командир! — А мы с вёдрами-то домой пришли. — У меня получилось? — Тц! Ещё раз пять…или пятнадцать…и получится. В ту ночь жиличка на сундук без ужина свалилась. — Упрямое ты отродье, — прошептал Левонтий, одеялом её накрывая. Утром староста в деревню по делам ушёл. А жиличка его поздно проснулась с натёртыми плечами. Потрогала — так раньше только во снах про войну и болело: от ремней… Глаза открыла: на столе одна миска, другой накрытая, стоит. А рядом на клочке бумаги — записка, двумя подковами придавленная: «Плечи лечи! Жан не жадный». Приложила она холодные подковы к синякам на плечах и выдохнула: «Хорошо… Чего же наш-то капитан тогда до этого не додумался?» Так полдня и продремала без всяких снов. А сны ещё дома ей часто странные сниться стали. В них она между деревьями летала, с великанами сражалась и даже мечи в руках чувствовала. Людей вокруг себя видела. Один мальчишка всё время впереди то летел, то бежал. А она всё звала его, кричала. Даже имя мальчишки с утра после сна помнила: Эрен. А командир её спасал: кричал что-то, про жизнь бубнил, за плечи хватал, на дороге вставал, а бывало, и по волосам гладил. Какой он был, командир тот, не помнила, только чувствовала, будто связана с ним чем-то… Проснулась Мирка от того, что рукой по волосам её трепали: — Выспалась, соня? Вставай! Кашу варить будем. — Я не умею… — Учиться будем… В жизни пригодиться. Мирка старалась — Левонтий подначивал. Она пыхтела — он языком цокал. Домашненько так всё шло, пока девушка руку не ошпарила и не зашипела от этого. — Кулёма, — шептал Левонтий, пока ладошку её тряпочкой перематывал. — Научишься… жизнь длинная. А она чуть не плакала. И так день за днём: он учит — она пытается, она спать без задних ног валится — он одеялом укрывает. Ей всё кажется, что никогда у неё ничего толково да ловко не выйдет, а он не ругает — присматривается. Не успел Левонтий оглянуться — она уж с Анкой на речку бельё стирать ушла. Выдохнул староста облегчённо, когда девушка с речки вернулась. А она корзинку с бельём прямо у калитки и уронила. Левонтий, конечно, воды в корыто плеснул да исправил всё. А Мирку вешать бельё отправил. Подошёл после, а она юбку через верёвку перекидывает и слёзы глотает. — Ладно тебе, — обнял её староста за плечи. Одной рукой к себе притянул, а второй — слёзы с лица стёр. Она вырвалась да в дом убежала. Но не сдалась: к колодцу с коромыслом снова и снова идёт, Жана седлает, о Кольке заботится (Жану — яблоко, Кольке — кружку молока да миску ягод), Лизке куколок из лоскутков разных шьёт. — Городская, смотри ты, а не Зойка, — заметила как-то Христя. Только ночами Мирка метаться стала, кричать, звать кого-то, руками размахивать. Левонтий уж и рядом сидел, и по плечу гладил, и за руки хватал, и будил. Потом прислушался. И холод по спине пробежал: жиличка-то его о той же войне кричала, как будто то же, что и он, помнила. Присел Левонтий до рассвета на крыльцо, подумал и понял: выбирать-таки придётся. Крепко думать время пришло… Оседлал он Жана и к Ведьмину дереву поскакал. Уселся на траве. Видит: призраки снова взбесновались. Но теперь не пугали они, а мысли толкали, разгоняли, закручивали: — Вот вернусь я туда… Чего менять? Как правильно-то? От дерева призрачная голова с хвостиками откатилась, и лизкиными глазами на Левонтия уставилась. Поперхнулся он: — Вот останусь я с тобой и Фарланом. Спасу? Или с вами погибну?.. А здесь вы рядом, со мной. Пряники вон вечерами жуёте… Глаза на вспышку яркую в ветвях проклятого дерева поднял: — Ханджи… тебя остановить?.. Как?.. Не знаю я, как тебя, очкастая, не пустить… Самому прыгнуть?.. Так сюда же вы все за мной пришли… Ты вон всю деревню веселишь. Армина родила… Чего менять?.. Как выбрать? За голову Левонтий схватился. Она у него расколоться, того и гляди, норовила. На траву повалился со стоном: — А Эрвин с Армином?.. Мне снова одного из них выбирать?.. Не хочу… Не могу… Чтоб тебя, колдун! По траве прокатился Левонтий прямо под ноги Жану. Конь мордой в испуге в грудь ему тыкаться стал. Левонтий глаза открыл и парня русого над собой увидел: — Помню. Всё помню, Кирштайн… Отстань! Полежал в траве. Глаза открыл. Поднялся. Голова прошла. Но внутри затянуло что-то… Кого-то не хватает… Какой-то занозы огромной… Кого и где он потерял? Кто сюда не вышел?.. Бред!.. В колодец головой, как Зойка, хочется. А нельзя. Не твоё это. Ты — выбирай! — Не хочу я назад!.. Вроде, все здесь… Всё ладно… Жан рядом топал и пыхтел. — Ну, да…да… не все… Вернуться, чтобы узнать, о ком забыл?.. А эти?.. А Мирка? Жан снова фыркнул. — Ну, да… не Мирка… помню, но напугать пока боюсь… — Вот отпустить меня — не судьба?! — это он уж у неба спросил, лицо запрокинув. — Я, может, жить хочу, в саду возиться, траву косить…обнимать…целоваться? Вот просто, как все… Жан морду ему на плечо положил. — Тц! Ладно… Просто не выйдет?.. Ни здесь, ни там?.. Да, Жан? — и за ухом коня потрепал. И угадал ведь: его «не просто» уже у калитки с торбой на плече стояла: — Никчёмная я. Ты мне — столько времени, а я — бестолочь. На шее сижу. Ночами пугаю. — Чего ж ты несёшь-то, балбесина? А она уж в калитку мимо него протискивается и бубнит: — В монастырь пойду. Спасибо, что приютил. Левонтий только шаг успел назад сделать. А она уже по дороге затопала. Удержать её староста не посмел. А как за поворот дороги ушла, пустота Левонтия накрыла. Сколько так у забора простоял, не помнил. А только в голове молоточком застучало: — Было уже! Было так! Было! С места старосту просто сорвало. Жана, хорошо, ещё не расседлал. Моментом на спине его оказался. Чего думать-то? Дорога одна: вдоль леса, через луг, мимо дерева Ведьмина, а там — направо и до монастыря — рукой подать. — Дерево! Дерево! Дерево! — колотилось внутри. А Жана и подгонять не надо. Сам в нужную сторону рванул. Было бы времени побольше, задумался бы Левонтий о чуде таком. А теперь не до того! К дереву Ведьмину подлетел, почти на скаку с коня свалился: не привыкать! Мирка в этот момент уже с истеричным воплем к дереву неслась. Левонтий — за ней. Только поперёк живота перехватить её успел, до судорог в руке к себе прижать, как вдруг понял, что именно она кричала, кого звала: — Эрен! Эрен! У Левонтия аж глаза до затылка закатились. Вот кого с ними не было! Глаза староста поднял, через Миркино плечо взглянул: девчонка призрачная у дерева, Миркина копия, голову отрубленную целовала и к камню укладывала. Так вот как всё было? «Ну, ты и заноза, Йегер! Отпусти её! Нас отпусти!» — сердце у него колотилось, руки тело её сжимали, спрятать её от всего хотелось… Крепко держал, пока не затихла… А тут и слова родились сами по себе, снова неведомо откуда: — Дурная ты, Аккерман! Тут уже оба оторопели, в глаза напротив уставились. Она губами шевелит и глазами просит: — Не отпускай… Не отпускай… — Домой пошли, — выдохнул наконец Левонтий. «Всё, прав ты, колдун: и я — оттуда, и вот она — судьба. В моих руках,» — думалось где-то и как-то само, пока домой её вёз, впереди себя на коня посадив и крепко обнимая. А как доехали, за стол сели. Помолчали… — Не делай так больше… — прошептал староста, — не дело это. А Мирка взглядом в половицу упёрлась и одними губами шепнула: — Не делай не дело, капитан? — и оторопела, даже слёзы из глаз не вылились. А Левонтий рукой махнул: ничего его сегодня уже не удивляло. За одеялом сходил. Завернул её, на руки поднял, до кровати донёс, уложил одетую. В чём была. А она к себе его тянет: — Так как же зовут тебя? — Ты же знаешь. — Знаю. Только почему я знаю, что имя это не твоё? — Как и у тебя… Не твоё… просто похожее. — Не отпускай… не уходи… Я, может, имя твоё вспомню. С тем она и заснула. А как засопела, он ладонью по щеке её провёл и рядом прилёг: — Вспомнишь, Аккерман… Обязательно вспомнишь, Микаса… Я же вспомнил… Вот вернусь туда, и всё сызнова?.. А такого, — покосился староста на спящую рядом девушку, — там уж точно не было». И в сон провалился. И кажется, с выбором всё решилось… Или только кажется?..