Вкус свободы

Уходя, он забирает свой аромат и бросает на столик, стоящий подле меня, обрывок ткани. Быстро, чтобы Мать не заметила, я хватаю трофей. На ткани выведено: «Встретимся в полночь на поляне.» В груди начинает колотить, а внизу живота затягивает странное чувство. Я прячу обрывок в лиф туники и ищу куда присесть, чтобы перевести дыхание и упорядочить мысли. Падаю на белую скамью и начинаю считать удары сердца, ведущего себя будто птица в сетях. Раньше такого не было. Это страх? Никогда не ощущала его так. Неужели это то, что гонит Зевса в сторону молодых наяд, вопреки желаниям жены? То чувство, что является творцом новой жизни? То, что рождает томные вскрики ночью на окраинах селений? Если так, то быть беде. Подобные чувства недостойны Коры – вечной девственницы, вечной юницы, дочери всевластной Деметры. Как бы то ни было, Мать не должна узнать. Борясь со стыдом и волнением, я спрашиваю: - Кто это был? - Неважно. - Он просил…моей руки? - Тебя это не касается, - мать смягчается, говоря со мной, но стальные нотки не покидают ее голоса. Не желая раздражать ее пустым разговором, я решаю заняться работой – охладить ум. Стежок сквозь купол: один, другой. Расшиваю речные берега хохлаткой, дубравы – примулой и фиалкой. Сегодня я не буду рождаться в семенах, подожду следующего восхода. Моя голова для того слишком полна сомнениями. Я гадаю, идти ли мне вечером на поляну. Когда темнеет, ритм в груди учащается. Я продолжаю работать, обманывая себя и притворяясь, что все как прежде. Позднее Мать провожает меня до покоев, целует в лоб и уходит. Поцелуй ее пропитан необходимостью и пуст в чувствах. Оставшись одна, я сверчком вылетаю из окон и направляюсь сквозь купол в дубраву. Этой ночью лес дышит: сова глухо запевает о луне, мягко освещающей поляну. Ее песня вместо гулкого уханья звучит как лира. Неужели это мое помутненное сознание меняет звуки? Точно так, ведь цветы на деревьях с заходом солнца не закрылись, а только расцвели пышнее. Я сажусь под старым дубом, обхватив колени руками, словно младенец в утробе – пытаюсь себя успокоить. Время болезненно тянется тягучей смолой. Наконец, появляется Он. Его лицо озарено улыбкой, от которой по затылку пробегают мурашки. Он смотрит на меня слегка смущаясь. - Вы просили моей руки? – выдаю я, сама не осознавая своих слов. - Вы со всеми так знакомитесь? – слегка растерянно усмехается Он. - Простите, - к щекам приливает кровь, - Вы хотели меня видеть? - Да. А Вы не испугались прийти сюда ночью. Наперекор Вашей матери-тиранше. - Все не так!, - я краснею еще больше, - С чего бы мне вообще терпеть такое от незнакомца! - Я уверен, что известен Вам. Но имя мое тяжелое и всегда оставляет отпечаток на встрече. Притворимся, что я просто мужчина? Я задумалась, означают ли его слова, что такие встречи для него не в новинку? - Простой смертный? – удивляюсь я, - Зачем мне тогда с Вами говорить? - Простой бессмертный, - улыбается Он, - Один из свиты Громовержца, вечно распивающий нектар и бездельничающий. Начиная уставать от непонятной мне игры в маски, я говорю: - Зачем я Вам понадобилась? Если Вы и впрямь просили моей руки, то волю моей Матери вы не отмените беседой со мной. - Кора, - отвечает он нежно, почти медово, - Я всего лишь хочу с вами познакомиться. Узнать вас поближе. Мне одиноко. Я чувствую себя запертым в своих залах. И мне кажется, только вы могли бы это понять. От его слов я совершенно опешила. Великий Аид чувствует себя несвободным? Бог, в чьем распоряжении огромные просторы, тысячи душ и страшнейшие из чудовищ? Сердце снова начинает колотиться внутри, и я решаю закончить представление. - Мне пора, - морща нос произношу я, - Мать – тиранша, как Вы выразились, кинется искать меня. - Персефона… могу я навестить вас еще раз? Прошу? —спрашивает Он голосом нежным, как морская пена. - Да, - роняю я, полностью осознавая, что еще пожалею о сказанном в будущем. Как можно быстрее я возвращаюсь за купол, в свою спальню, кидаюсь в кровать и накрываюсь тканью с головой, стараясь не думать о растущем внутри стыде и горячем чувстве между бедер.