Лëд-IX

Это очередная ночь, в которую Минхо не спит. Он сгорбился над старой растрëпанной книгой, пытаясь всеми силами сосредоточить рассеянное внимание на английских словах. Спать безумно хотелось уже четвëртый день, но глаза попросту не смыкались, ведь кровь в мозгах шумно кипела от беспорядка мыслей о том, что произошло той ночью. А ещë, о том сброшенном вызове вместо тихого, но такого необходимого признания. «А что бы ты сделал ещë?». Минхо устало выдохнул и, медленно прикрыв глаза, положил голову на раскрытые страницы книги. На деле же, хотелось в щепки разорвать к чертям эти страницы, в которых одна только вода и ни капли новой информации, и спросить у Джисона, что произошло во время того самого телефонного разговора. «Мне кажется, я не должен это озвучивать, ведь мы с тобой друзья, Минхо». Но за испорченное имущество библиотека выпишет нехилый штраф, тем более за книгу о прионах, а на второе просто не хватит смелости. Тут было так мягко и тепло. Где-то справа в спину дул прохладный ночной ветерок, остужая разгорячëнную кожу, старенький компьютер буднично жужал где-то под столом и коты в гостиной чем-то шаркали. Минхо стало всë равно на все звуки в квартире, он наконец окунулся в долгожданный сон, который его старательно избегал уже несколько дней. Он честно готов был признаться, что в тëплых и больших объятиях Джисона он бы только вечно спал и слабо улыбался во сне от чужого дыхания в чувствительную шею и от робкого смущения. Разве что чуть-чуть. Минхо снова совсем забылся в мечтаниях, и так и проспал до самого утра. И то, проснулся от того, что Суни забралась к нему на колени и свернулась в клубочек, чтобы разбудить спящего хозяина. Плечо нещадно болело и ноги жутко затекли, но это меньшее, что сейчас волновало мужчину. Большее — то, что он уснул прямо за книгой, которая наверняка стоит дороже, чем одна его почка. И ещë, то что он снова не нашëл никакой новой информации, а времени настолько мало, что его ладошки нервно запотели. Зато глаза больше не болели, не было ощущения песка в них, как это было ещë несколько часов назад, и звон в ушах пропал. Он поднялся с места и потëр глаза, прикидывая в голове примерно, сколько у него ещë времени до начала рабочего дня. 5:03 А затем, подошëл к белой доске и нахмурился, замечая, что красная нитка в конечном итоге так и остается просто висеть без дела. Опять. Он оглядел все точки, через которые проходит нить, надеясь, что хотя бы сейчас поймëт, в чëм дело. Известно, что из-за алкоголя кровь густеет и эритроциты, это такие красные кровяные круглые клетки, слипаются в недобрые кучки, которые называются тромбы. Зачастую мелкие кровяносные сосуды не выдерживают давления от закупоривания тромбов и лопаются. Это всë ясно. Но что же происходит с прионами под действием алкоголя? Минхо из кожи вон лез, только бы узнать хоть грамм информации, но всë тщетно. Единственное, что он выкопал — спирт не способен убить прион. Это настолько непробиваемая инфекция, что даже кипячение и радиационное облучение не "удивили" его, что уж говорить о спирте. Зато алкоголь способен вызвать полнейший хаос в мозгу человека. Вообще, в целом, в организме. Но причëм здесь тогда прионы? Ли выпустил из рук красную нить и снова нервно почесал глаза. Не может быть, что прионы — это всë же микроорганизмы. Они эволюционировали и стали самостоятельными организмами?.. Кажется, у Минхо сейчас голова лопнет от вороха путанных мыслей. В микроорганизмах содержатся нуклеиновые кислоты, которых нет в прионах. Так что, данная теория невозможна. Наверное. Может, прионы звереют под действием алкоголя и тоже становятся неуравновешенными, как пьяные люди? Ну, это уже совсем по-детски звучит. Минхо нахмурился и, подойдя обратно к столу, стал быстро записывать все недоработанные теории, которые только что возникли в его кипящей голове. Переосмысляя и переанализируя, он зачеркнул совсем глупые записи и оставил лишь одну, которая больше всего походила на правду. Он остался на этом же месте и продолжил стачивать острые углы этой теории, пытаясь превратить еë в злую правду. Он что-то яростно печатал на клавиатуре, стараясь угнаться за горящими мыслями и идеями, чтобы не упустить ничего важного из виду. Кажется, он даже нашëл объяснение такому поведению Сынмина под действием алкоголя. Минхо готов был на колени встать перед молекулярной биологией, только бы эта теория оказалась истинной. Если так окажется, то он, выходит, сделал открытие. Если бы кто-то сейчас на него посмотрел, кроме сонной Суни, то подумал бы, что он не мылся месяц, да и не спал тоже. Похоже, и не ел. А если бы этот «кто-то» оказался Джисон или Чанбин, то ему бы точно хорошо влетело за такое отношение к себе. Поэтому, решив не испытывать судьбу на всякий случай, он встал с места, закончив с записями, и, не закрывая свой кабинет на ключ, поплëлся в ванную, чтобы смыть тянущую тяжесть всех этих недель, что он провëл в четырëх стенах кабинета. Хотелось окунуться в ванную, наполненную горячей, расслабляющей водой, и там же захлебнуться от усталости и безысходности. Он разделся и осмотрел себя в зеркале. А потом тихо рассмеялся. Багровые засосы на шее зажили уже давно, но ощущение чужих горячих губ на ней преследовало его до сих пор. Иногда, это ощущение было настолько навязчивым, что Минхо терял значение времени и тонкую грань между реальностью и иллюзиями. Громкие вздохи будто всë ещë касались его румяных щëк, небольшие ладони блуждали по интимным местам, трепетные поцелуи покалывали безжизненные губы, пытаясь ими насладиться, как в последний раз. Минхо не мог забыть эти касания, какую боль они бы не приносили. Он сходил с ума по ночам, теряясь в своих чувствах и путанном одеяле. Когда он лежал на большой кровати совсем один, думая слишком много обо всëм, и в то же время ни о чëм, он ощущал мысленное присутствие Сынмина за спиной. Тихое одиночество стало медленно поглощать его целиком, несмотря на то, что он каждый день ходил на работу и даже иногда виделся с Чанбином на обеде. Но тот не мог ничем помочь, ведь Минхо даже в глаза ему смотреть не мог, мгновенно вспоминая ту злую ночь. Он поднял взгляд на своë отражение и понял, что выглядел безумно. Уставшие, но широко распахнутые глаза, бледная кожа, обветренные пухлые губы и взгляд, кричащий обо всëм, что у него внутри пламенного сердца. Минхо обезумел в одиночестве большой холодной квартиры. Или это всë из-за Сынмина? ———— — Аккуратнее, Минни, подавишься же, — Чанбин молча наблюдал, как стакан в сынминовой руке быстро пустеет, и теребил браслет на другой его руке, подаренный им же. Браслет из платины в виде не очень толстой простой цепи. Чанбин подарил его на их пятую годовщину. До сих пор носит, до сих пор сверкает, как его щенячьи глаза в ту ночь, когда старший их подарил. Он навсегда запомнил этот взгляд. Глаза жутко слипались, и у него едва ли получалось держать их открытыми. А держал он их только ради того, чтобы поцеловать младшего на ночь и крепко обнять его со спины. Обязательный пункт для отличного сна. Сынмин, поставив стакан, поцеловал влажными от выпитой воды губами совсем засыпающего Чанбина и, по обычаю, лëг рядышком с ним и прикрыл веки, тут же почувствовав чужие сильные руки на своей талии, а затем уже прижимающуюся широкую грудь к спине. Он отлично ощущал, как размеренно дышал Чанбин ему в затылок, и уже тихонько сопел, видимо, жутко устав за день, и ждал, когда подействует снотворное. За прошедший месяц, что он их принимал, он свыкся с тем, что каждую ночь, перед тем как провалиться в сон, тысячи по ощущениям взглядов пристально смотрят на него. Он жмурился, всеми силами пытаясь уснуть как можно скорее, но не выходило совсем, наоборот, выдумки его мозга становились только навязчивее, не подавая и шанса на простой сон. В комнате, по правде говоря, никого не было кроме них двоих, лишь одна темнота... и страшные тени по углам, которые видел Сынмин. Точнее, ощущал всем своим хрупким нутром, как они пронизывают всë его тело холодом и яростно желают жадно поглотить... Он открыл глаза и ничего перед собой не увидел. Настолько сущая тьма, что изначально ему показалось, что он вовсе не открывал глаза. Зато, ледяной холод отлично пронизывал каждую клеточку тела его, он двигал руками и понимал, что находится под водой. Значит, он на дне океана? Отлично. Просто превосходно. Сынмин чертыхнулся, не видя, где здесь вход или выход, или хотя бы намëк на поверхность воды. Он поджал губы и стал оглядываться, напуганно и быстро бегая глазами по тьме. Очень хотелось выдохнуть, но что-то запредельно мешало это сделать, будто бы какие-то невидимые оковы сжимали лëгкие, блокирующие любое движение. Он обернулся назад и наткнулся на бездвижное и бездыханное женское тело. Сердце будто ухнуло куда-то вниз, будто грудная клетка онемела. Сынмин бы истошно закричал, если бы не густая толща воды. Еë рот был открыт, словно бы в немом крике, глаза закрыты, конечности свободно плавали, кожа была набухшей и бледной — и всë это означало, что тело перед Сынмином было мëртвое. Он снова чертыхнулся и закрыл глаза, желая исчезнуть куда-нибудь подальше от трупа, или хотя бы не видеть его, но картинка отпечаталась на внутренней стороне века специально, а Сынмин слишком напуган, чтобы проморгаться и смахнуть ненужную пыль с глаз. Что? Мама подарила ему самую лучшую жизнь. Сынмина словно снова накрыли те страдания и боль, которые он испытывал после смерти родителей. Его тело оледенело и вот-вот бы парализовало, но сзади кто-то внезапно схватил его за ногу мертвенной хваткой, впиваясь острыми ногтями до крови. Он истерично распахнул глаза и стал быстро барахтаться, яростно желая оторваться от чужой крепкой руки. Его пронзительный крик едва ли был слышен под водой, скорее это были звуки раздирающих связок и пузырьков воздуха, которые сразу же стали уплывать к несуществующей поверхности воды. Он быстро повернулся и хотел было уже начать пинать дурацкого человека, схватившего ногу, но вовремя понял, что перед ним был его второй родитель — папа. — Я убью тебя самой мучительной смертью, что есть на свете! Несмотря на толщу воды, его устрашающий голос был слышен чëтко и ясно, от чего голова Сынмина так загудела, что, подумалось ему, вот-вот взорвëтся на маленькие кусочки. Парень зажмурился и снова закричал от безумной боли, сам того не замечая насколько сильно и разрывая связки больно. Его тело пробило конвульсиями от нехватки кислорода и он одними только губами произнëс маленькое: Чанбин-и, помоги. Сынмин проснулся на холодном кафельном полу, с раздирающей болью в бедре и горле. Ему на мгновение показалось, что его тело продолжало биться в конвульсиях, ведь то, как он дрожал то ли от боли, то ли от истерики, не то вообще от чувства удушения водой пугало его не меньше, чем Чанбина, который склонился над ним и что-то несуразно бурчал, в страхе бегая глазами по его лицу и пытаясь определить, что с ним. Но страх слишком сильно затмил его глаза размытым пятном в виде наступающих слëз. Сынмину хотелось выпалить ему всë и сразу, но голоса будто и в помине не было, а горло так раздирало, что, казалось, оно перерезанное вдоль и поперëк. Но, стоило им лишь столкнуться потерянными взглядами, как Чанбин тут же поймал его дрожащее тело в широкие напуганные объятия. Он его аккуратно поднял и положил на мягкую постель. Затем включил тусклый свет лампы и взял со стола листочек и ручку, чтобы потом вручить их младшему. — Ты очень напугал меня. Я подумал, у тебя припадок... Малыш, пожалуйста, не плачь. Ты, видимо, сорвал голос, — Со нервничал, хоть и старался этого не показывать, чтобы успокоить Сынмина, но у него это выходило из ряда вон плохо. — Я сделаю тебе укол и ты завтра мне всë расскажешь. Хорошо? Ким отрицательно покачал головой, ему так сильно хотелось всë рассказать сейчас, и он прикрыл веки от боли в горле, позволяя слезам литься ручьëм. Он взял его за руку, задыхаясь и очень желая крикнуть от боли, но он не мог даже просто что-то прошептать. Перед глазами пеленом была картинка его мëртвой мамы, а в ушах звенел утробный голос отца, угрожающий ему смертью. Он упал назад на подушку и часто задышал через нос, чувствуя, как лëгкие сжимаются, как при пневмоторексе. У него никогда его не было, но, он уверен, что ощущения точно такие же. Он сжал челюсти от неимоверной боли и почувствовал, как рука медленно и аккуратно ускользнула из его потных холодных ладоней. Чанбин быстрым шагом направился на кухню и вернулся через бесконечную минуту с стеклянной ампулой, маленьким шприцом и маленькой запакованной спиртовой салфеткой. Он сел на кровать и, аккуратно сломав ампулу и набрав в шприц инъекцию, дрожащими руками выпустил воздух из шприца. Мужчина волновался, будто делал укол впервые, хотя на деле делал это столько раз, что можно было обколоть целую Корею? Он, честно, не знал. Чанбин уже много раз делал Сынмину уколы, но сейчас было волнительнее раз... в восемь? Он слегка опустил чужое нижнее белье, слыша сбоку прерывистое громкое дыхание, и, обработав кожу салфеткой, остановил иглу в нескольких сантиметрах от ягодицы. А ничего, если Сынмин несколько часов назад выпил снотворное, а сейчас получит маленькую дозу успокоительного? Ничего ведь не будет? Сынмин остановил его жестом «стоп» и быстро начиркал что-то на листе: «Туалет». Чанбин понятливо кивнул и, закрыв колпачок шприца и отложив его, снова поднял дрожащее тело на руки. Сынмин сразу обнял его за шею и уткнулся холодным мокрым носом туда, загнанно дыша и продолжая испуганно бегать глазами и тихо плакать. Тысячи навязчивых ощущений тут же напуганно пропали, сбегая от приближения чанбиновой заботы. Сынмин и сам не заметил, как начал бездумно и громко плакать, теряясь в своих непрошенных, но таких глубоких чувствах, связанных с обездвиживающим страхом. Он заплакал ещë сильнее, когда Со обнял его крепче, и схватился за его майку на спине, зарываясь холодным носом ещë глубже. Чанбин готов был громко плакать вместе с ним, ведь ему было так больно слышать его слëзы. Ему так хотелось узнать что стало причиной его слëз, хотелось забрать всю его боль себе или хотя бы часть, чтобы младшему стало легче. Чтобы он понимал, что старший рядом и может помочь. Что рядом с ним он как за каменной стеной, и никто и ничто не сможет его достать. Чанбин приложит все усилия, чтобы его защитить. — Тише, мой мальчик, тише, — прошептал мужчина и погладил его по голове, ставя его на ноги рядом с унитазом. — Скоро всë закончится. Сынмин лежал на животе и бесшумно дышал. Его глаза бродили по тëмным углам, изредка моргая и передвигаясь с неким спокойствием. Будто это всë ничего не значит. И будто время остановило мгновение и свой смысл тоже. Чанбин аккуратно вытащил иглу и сразу прикрыл место укола салфеткой, чтобы затем поднять его трусы и поцеловать около тазовой кости. Мокрый поцелуй был тоже почти неощутимым, но он был наполнен смыслом. Сынмин едва ли улыбнулся и прикрыл веки, когда ощутил тяжесть чужой груди на своей спине. А внутри него воцарилась тишина. Сердце замедлило свой ход, прекратив кровавую бойню на душе, страх больше не застилал глаза темнейшим пеленом. Парень испытывал слегка удивлëнное чувство от того, какие эмоции мелькали у него в голове. Точнее, насколько незначительными они были. Все были как маленькая капля в огромном океане спокойствия. Океан. Сынмин пообещал себе, что больше ни за что в жизни не нырнëт. В воде глухо, ничего не слышно. Ким ощущает, как сзади его придерживают за талию любимые сильные руки и не позволяют раствориться в этом океане. Будто он — та маленькая капля эмоций среди изобилий умиротворения. В этом царстве нет политики или войны, это мëртвое место, пропитанное пустотой. Умиротворяющей пустотой. Наверняка поэтому здесь нет рыб и поверхности воды, ведь это место не имеет конца. Бесконечная бездна. «Вода — твой дом до рождения и после смерти». «Хочу остаться здесь навсегда».