Лëд-IX

На третьей стадии рака матки опухоль разрастается так сильно, что начинает метастазировать в соседние органы. Она может поразить шейку матки, яичники, лимфоузлы, фаллопиевы трубы. Для определения симптомов много ума не надо: обильные кровотечения и гнойные выделения из полости матки, тупые боли внизу живота, тошнота. Но во время беременности эти симптомы легко списать на маленького зарождающегося человечка в животе. Поэтому вины Сэны здесь нет, Сынмин хорошо еë понимал. Его главная цель сейчас — спасти маму этого недоношенного ребëнка, ведь без мамы он не справится. Хëнджин внимательно прищурился и, никак не мешкаясь и не дрожа, с лëгкостью ввëл иглу в вену на худощавой руке пациентки. Тëмная кровь сразу полилась внутри прозрачной иглы и медсестра присоединила к ней шприц со снотворным. Хван туго сглотнул и обратил внимание на роженицу, которая смотрела бездумно в потолок заплаканными глазами. — Сэна, вы меня слышите? Это я, Доктор Хван Хëнджин, мы с вами виделись до этого в коридоре, — парень старался говорить мягко и слегка улыбнулся, когда пациентка посмотрела на него. — Сейчас вы погрузитесь в сон, а когда проснëтесь, то встретитесь с малышом. Всë будет хорошо, я буду рядом, пока вы спите. Я за вами присмотрю. Хëнджин немного шире улыбнулся, говоря размеренно и спокойно. Женщина быстро выдохнула, смаргивая пару слезинок, и слабо закивала. Она была в патовом состоянии, когда ей сообщили о развивающемся раке матки и необходимости срочного касерево сечения буквально пару часов назад. Она беременна первым ребëнком. Мать-одиночка. Хëнджин так хотел стать одним из тех, кто поможет ей пережить трудности этого испытания. Потому что он понимал, что для девушки преждевременно прерывать беременность всë равно, что убить частичку себя. Он догадывался. Хван кивнул медсестре, чтобы она начала вводить снотворное, и снова обратился ласковым голосом к пациентке: — Давайте посчитаем от двадцати до одного вместе? Она снова закивала и, досчитав с Хëнджином лишь до тринадцати, уснула. Парень накрыл еë рот и нос маской и сжал в другой руке мешок Амбу, который имитировал лëгкие. Затем медсестра ввела обезбаливающее, сменив пустой шприц на шприц с анестетиком. В операционную вошли Чанбин с Сынмином в хирургических одеяниях. Они поклонились медсëстрам и Хëнджину, который уже вводил эндотрахеальную трубку в трахею девушки, заведя за корень языка ларингоскоп для облегчения доступа, и встали с двух сторон операционного стола. Переведя пациентку на аппарат искусственной вентиляции лëгких, можно приступать к проведению операции. Чанбин и Сынмин в этот раз работали вместе, ведь первому предстояло провести кесарево сечение, а второму сразу удалить опухоль на матке. Легче нельзя и придумать. — Приступаем? — голос Со звучал твëрдо и без страха, в то время как у младшего холодные ладони мелко дрожали от предстоящей сложной работы. Они переглянулись, когда Сынмин неуверенно закивал. — Всë в порядке, Сынмин-хубэ? — Да, но... — медные глаза искрили страхом, который старший видел насквозь. Сынминов голос был ещë хриплым после того, как он во сне сорвал его пару дней назад. — В чëм дело, Сынмин-и? — Чанбин, наплевав на присутствующих, взял за руку парня над операционным столом и обеспокоенно заглянул в чужие глаза, пытаясь подбодрить Кима. Жаркое тепло рук старшего едва ли чувствовалось в нескольких слоях резиновых перчаток, и это бесило. — Мне страшно за пациентку. Она может не перенести такой сложной операции. — Но это единственный выход, ведь химия и лучевая терапия сейчас только усугубят еë состояние. Мы всë делаем правильно, малыш, по меньшей мере, мы делаем всë, что в наших силах. К тому же, господин Пак дал нам разрешение. Если дело касалось хладнокровности хирурга и остужëнного разума по отношению к пациентам и их ситуациям, то Чанбин и Сынмин по большей части оставались в равном счëте — оба спокойно и рационально реагировали в особенных случаях. Оба как два прирождëнных врача, которые имели удивительные способности лекаря. Им всегда это говорила бабушка Джисона и Сынмина, замечая их успехи ещë во времена студенческой жизни. Но в последнее время у младшего и руки охладели, и инструменты начали падать из них. И кошмары снятся, и фобии темноты и дна морского появились... Ким покачал головой, соглашаясь со старшим, и взгляд его стал твëрже и немного увереннее. Чанбин будто волшебством вселил в него частичку своей решимости и собранности. — Скальпель, — старший протянул ладонь и медсестра тут же вложила в неë инструмент. Он прислонил остриë к смуглой коже роженицы, немного медля и давая себе секунду на решимость. Всего секунду, после чего сделал небольшой надрез в районе ниже пупка. — Хëн, ты ведь не проводил никогда кесарево на двадцать седьмой неделе, — тихо сказал Ким, помогая открыть надрез и поставить расширители. — Я смотрел на видео. Сынмин промолчал. То ли из желания не доставать тупыми вопросами Чанбина, то ли чтобы не выдать собственный безграничный страх дрожащим голосом. Сейчас это ни к чему. Он вскрыл пузырно-маточную складку, раздвинул прямые мышцы живота пальцами и переставил расширители, чтобы открыть широкий вид на матку. Дальше Чанбин сделал надрез на матке и вскрыл плодные оболочки, откуда сразу начали вытекать околоплодные воды. Оба парня испачкались, но они не замечают этого, ведь сейчас будет самый ответственный момент — извлечение ребëнка. Чанбин пару раз разминает дрожащую ладонь и, задерживая дыхание не в силах сделать и вдоха, просовывает руку в матку, чтобы ухватиться за крохотную головку ребëнка и аккуратно вытащить его. Мгновение останавливается, когда Чанбин осознаëт проделанную работу, замечая, что ребëнок только совсем немного больше его двух ладоней. Он неподвижен, потому что ещë совсем маленький, чтобы двигаться и самостоятельно дышать. Но старший тоже неподвижен, ведь сердце в груди больно сжималось, и всë его тело вдруг охладело от понимания ценности чужой человеческой жизни. Возможно он будущий художник или преступник, или врач, или президент их страны. А вдруг Со только что извлëк человека, который не выживет из-за преждевременных родов? Или, вероятно, появятся осложнения... — Чанбин-и, — Сынмин едва ли не плачет и просит жалобным голосом, — Чанбин-и, она истечëт кровью. Мгновение снова ожило. Сердце разжалось и тут же ускорилось в страхе, больно стуча в грудную клетку, чтобы старший начал действовать. Он передал крошку медсëстрам, которые уже отрезали пуповину, и принялся извлекать плаценту. Плюхнул еë на лоток. — Что нам теперь делать? Я не понимаю как удалять опухоль, тут всë в крови и водах... Нужно убрать. Тампоны, — тихо пробубнил Сынмин, но последнее слово он сказал довольно громко. Едва ли соображая из-за сильного потрясения, он стал убирать кровь. Сфокусировав зрение, у шейки матки Ким увидел большое новообразование, твëрдое на ощупь. Вот и опухоль. — Нужно расширить надрез, я не смогу так. Скальпель. Жаркий день подходил к концу и свежий вечерний ветерок прохлады обдувал горячую голову, ероша смоляные отросшие волосы и заставляя мысли проясниться. Ким вышел на парковку, устало перебирая ногами к машине и пытаясь развидеть стрелки на наручных часах во тьме. 1:12 Он слегка улыбнулся, радуясь, что ещë один тяжëлый день окончен и теперь он поедет домой нежиться в кроватке с любимым. Но перед глазами он видел не мокрый асфальт или огромную полупустую парковку, а дрожащие руки Чанбина, аккуратно держащие недоношенного ребëнка, который размером был немного больше его двух ладоней. Сейчас одну из них он держит в своей, точнее сжимает и переплетает пальцы. Она тëплая, как и обычно, а у Сынмина от холода рука леденела. Или от навязчивой тревоги? — Ты весь дрожишь, Минни, — старший тут же заключил его в свои объятия, ничего не спрашивая, ведь итак всë понимает без слов. — Эй, тише, мой мальчик. Ким ухватился за чужую большую толстовку на спине и уткнулся холодным носом в его шею, смаргивая застывшую слезу. Он бы заплакал навзрыд, да только сил нет, одна лишь смертельная усталось. Младший вдохнул чужой запах, которым хотелось задохнуться. Чанбин не пах чем-то вроде дорогих духов после такой тяжëлой смены, но он пах собой. Домом, в котором хочется жить и не съезжать никогда, потому что здесь спокойнее, чем где-либо. Со Чанбин — его дом, его личное спокойствие, а иногда и буря и паника. Но только в особенных случаях. Он мокро целует в висок, мигом снимая головную боль как самый быстродействующий и сильный анальгетик. И Сынмину становится намного легче дышать, ослабляя хватку на спине и переворачивая голову набок, чтобы посмотреть в чужие бурые глаза. Они всегда серьëзные, возможно немного злые и суровые, но младшему они нравятся. Иногда, например в такие моменты, как сейчас, грубость во взгляде сменяется на нежное желание любить с мягкими очертаниями. Ему больше не хочется домой или заплакать, ему хочется остаться здесь навсегда, когда горячую голову, лежащую на крепком плече Чанбина, остужает ночной летний ветерок, а все проблемы и переживания становятся ничем. — Мой щеночек, — прошептал мужчина, большим пальцем погладив чужую мягкую щëку, и умилительно улыбнулся, слишком завороженный тем, как легко младший уснул в таком положении. Он не знает, сколько минут они так простояли, но счëт времени не имел значения совсем. — Самый красивый и любимый. В силу своей отличной физической подготовки, Чанбин мог легко поднять Сынмина и донести до машины, которая была совсем недалеко. Он аккуратно подхватил его под бëдра и поднял, а младший инстинктивно обхватил его шею руками, даже не просыпаясь. Старший очень боялся его разбудить, ведь в последнее время Киму намного труднее уснуть без дозы снотворного перед самым сном. А сейчас ему удалось это сделать стоя на улице, лëжа лишь головой на чанбиновом плече. Мужчина снова усмехнулся, открыв дверь машины и посадив его на сиденье. Он откинул немного назад спинку и пристегнул ремень. Затем, обойдя машину, сел за водительское и снова взглянул на младшего, который тихо сопел, закутавшись в тонкую серую кофту. Чанбин снял свою чëрную толстовку и накрыл ею Сынмина, ведь в машине было довольно холодно. Тронувшись с места, он стал прокручивать в голове прошедшие за последние дни моменты. Их будто было слишком много, будто это всë прошло за месяц или даже два. Эти мысли всегда лезли невольно, уже по-хозяйски уживаясь под коркой черепа. Ту ночь Чанбин запомнил детально. От каждого судорожного вдоха вплоть до дрожащей ладони, сжимающей пустой шприц. Теперь он сжимал обивку руля, не понимая, почему это всë происходит с его любимым человеком. Почему Сынмин должен рассказывать о том, как он умер под водой во сне или то, что его покойный отец пообещал убить своего сына самой ужасной смертью, вместо добрых и хороших снов? Ведь у бессонницы должен быть источник. Причина, по которой спать не хочется совсем. Он снова взглянул на парня и его сердце больно сжималось от колючего непонимания. Может он чего-то не знает? Это маловероятно, но может парень от него что-то скрывает? Но зачем? Со остановился на светофоре и потëр глаза пальцами, устало выдыхая. Перед ними тут же пронеслась картинка маленького неподвижного ребëнка, чья судьба была точно в его руках и руках Сынмина. Он опустил голову на руль, понимая, что она вот-вот взорвëтся от путанного вороха бесконечных мыслей. Вдруг тëплая ладонь накрыла его руку, лежащую на рычаге коробки передач. Тëплая. Сынмин наконец-то смог согреться. Теперь и Чанбину стало легче дышать, и он тут же переплëл их пальцы и сухо поцеловал тыльную сторону его ладони. — Ты так сладко спал, — Со слегка улыбнулся, смотря на младшего, — даже глазки немного припухли. — Перестань, — Сынмин тихо рассмеялся и поднял спинку обратно. Индикатор сменился на зелëный и машина тронулась, заварачивая на перекрëстке в тихий район. Улыбка на лице парня поослабла, и он опустил взгляд, неосознанно наслаждаясь общим созданным теплом своей и чужой ладоней. — Тебя не оставляют мысли об операции? — Сынмин насквозь видел настроение старшего, видел, как его что-то тяготит. Спать расхотелось совсем. — Да. — Люди бывают такими глупыми. Иногда кажется, что они просто обожают издеваться над нами (врачами), — мягкий голос стал твëрже и холоднее стали. — Как только этой девушке надоумило заводить ребëнка, не проверившись у гинеколога?.. — Сынмин-и, ты не должен еë обсуждать. — Я всего лишь... — он снова набрал воздуха в рот, чтобы продолжить, но слова словно застряли в горле или вмиг стали платными, и он остановился, опуская взгляд в ноги. — Я бы так хотел завести с тобой ребëнка... Я бы многое отдал за это. А люди, у которых есть тысяча возможностей каждый день, ими не пользуются. Или пользуются, но неправильно. Неблагодарные, сука. И Чанбин прекрасно об этом знает. Они уже не раз поднимали эту тему, и каждый раз всë заканчивалось либо ссорой, либо переводом темы, поэтому старший лишь на секунду отвернулся от дороги к боковому окну, тяжело вздыхая, явно не понимая, зачем младший поднимает эту тему снова, если знает исход. И он вернул взгляд на дорогу, обыденно, с нотками сожаления, отвечая: — Да куда нам с тобой ребëнка. Сам ведь знаешь, что мы оба поголовно в работе, я — особенно. Сынмин молчал, сжимая губы от злости и боясь ответить что-то колкое. Потому что изначально он не хотел ссориться, да и злиться тоже, но контролировать эмоции будучи уставшим после тяжëлой смены сложнее раз в семь. Чанбин отдëрнул руку от тëплой сынминовой и тоже тягостно молчал. Ким отвернулся к окну и сложил руки на груди, закутываясь в чëрную чужую толстовку и понимая, что он не один устал. И снова доставать старшего глупыми вопросами не хотелось, чтобы не злить ещë больше. Младший снова взял его за руку и, рассматривая их сцепленные руки, тихо сказал: — Прости. А затем коснулся тыльной стороны губами, оставляя влажный поцелуй, который был громче и привычнее всяких слов. Сынмин мечтал о ребëнке уже третий год. Хотел стать отцом для своей маленькой копии и поделить это счастье с главным человеком в его жизни. Он вспомнил, как первый раз рассказал Чанбину о своëм желании, а тот лишь расплакался и ответил примерно то же самое, что и сейчас. Как сейчас он проворачивал этот момент уже тысячный раз в своей голове и гадал, почему же старший тогда заплакал, но отказал. И отказывается по сей день. А будут ли они с Чанбином вместе ещë хотя бы в ближайшее время? Ведь Сынмин ему изменил с Минхо. Значит, они должны расстаться. Или не должны?