Шиповник

      Ведьмак спал неспокойным сном, подергиваясь и, время от времени, что-то невнятно бормоча, вновь и вновь переживая во сне момент своего ранения. …С охотниками на колдуний он столкнулся возле брошенного лагеря скоятаэлей на юго-западе Велена. Встреча оказалась, что уж греха таить, пламенной – во всех смыслах этого слова. От первого арбалетного болта, выпущенного практически с трех метров, он увернулся с трудом; неведомо как, замерзшее и изрядно уставшее после блужданий по зимней чаще тело извернулось, позабыв и о нудной ломоте в застывших коленях, и о боли в уставшей спине. Извернулось, и тяжелый болт прошел мимо, почти чиркнув тупоносым наконечником по правому плечу, прикрытому обледеневшим плащом из дешевого грубого сукна, с глухим стуком врезался в оголенный ствол осины неподалеку. Второй болт, уже собравшийся и разогнавший рефлексы до привычной скорости, Тони отбил выхваченным из ножен бастардом. Сконцентрировался, вскинув левую руку с автоматически сложенными в знак пальцами, чувствуя нараставшую внутри уже знакомую ему тянущую дрожь, и ударил Аардом, отбрасывая две нелепо искореженные воздушной волной фигуры к огораживавшему брошенный лагерь от леса рядку стройных молодых сосенок. Размытой от скорости тенью метнулся следом, сделав два быстрых движения бастардом, потом развернулся к оставшимся, уже начавшим двигаться к нему, обходя его с обоих сторон, зажимая в клещи. Тони закрутил вихрь, отбрасывая их в разные стороны, достал правого коротким, резким выпадом, ощутив, как лезвие бастарда пробивает кольчугу и врезается в бок охотника, вминая в рану рваные кольчужные звенья, и вдруг сбился с ритма от сильного толчка в спину. Качнулся, с изумлением посмотрев на острый наконечник стрелы, проклюнувшийся из плеча. Рядом изломанными куклами оседали на утоптанный, быстро расцветавший алыми пятнами снег, охотники. Из их тел торчали стрелы с серым маховым оперением сов. Тони опустил бастард, чувствуя, как рот наполняется противным металлическим привкусом крови – горячей и терпкой. С легким свистом прорезала воздух еще одна стрела. Он инстинктивно вскинул руку с мечом, нутром понимая, что уже не успевает и на остатке быстро уходящих сил, накинул на себя Квен, под его прикрытием на едва двигающихся ногах уходя вглубь чащи; потянувшаяся за ним следом цепочка кровавых капель, казалась рассыпанными на снегу ягодами шиповника…       Морвен подошла к нему, сухо шаркая по потемневшему от старости, занозистому полу дырявыми чунями. Потрогала лоб. Жара не было – лишь дурной сон, от которого не защитишься ни травами, ни заклинаниями. Она задумчиво смотрела на ведьмака, не зная пока, как ей теперь к нему относиться. В его рассказ Морвен поверила сразу и безоговорочно, равно как и приняла тот факт, что старого Тони, которого она вытаскивала из передряг, порой бранила, но чаще горько вздыхала над его неприкаянной жизнью, промывая и перебинтовывая очередные раны, уже два года не было в этом мире. Но как выстраивать отношения с этим Тони, она еще не знала. - И что же мне с тобой делать? – Пробормотала старуха задумчиво. Ведьмак, ровно бы ждал этого вопроса – тут же открыл глаза, уставившись на нее расширенными в полумраке избенки кошачьими зрачками. - Не знаю, - Произнес он хрипло. – А сама то, что думаешь? - Да вот не надумала еще, - отозвалась Морвен ворчливо. Он согласно моргнул, равно признавая ее право, как на принятие его, так и на ненависть, и старуха вдруг смутилась от этой обреченной покорности. - Поживем – увидим, - буркнула она вполголоса. - Давай поедим пока, а то заспался, за полдень уж давно перевалило. С утра из Стежек успели за зельями да настойками прибежать. От грудницы кузнечихе - малой у нее недавно народился, Ясю-охотнику от ломоты в суставах, Данутки вдовы парнишке от грызи в животе… Только метель с утреца осесть успела, так и пошли и пошли. Оно, вроде и хорошо-то – подголодала я уже, да и тебя кормить надо. А все ж таки – стара я, ох, стара. Сил все меньше и меньше. Что на свете держит, уж и не понимаю. Никому видать не нужна, даже смертушке. Морвен ворчала и ворчала, шоркая ветошью по потемневшему от жира и времени столу, с иссеченной ножом столешницей, будто покрытой густыми разрезами морщин, как и лицо самой Морвен; подбрасывала в очаг смолистые поленья дров, вспыхивавшие в жадной пасти очага яркими всполохами; разливала по щербатым деревянным мискам горячий, душистый куриный бульон, с зелеными прожилками чабреца и эстрагона. Тони слушал ее ворчание, и в глубине его сердца росла благодарность к мудрой старой женщине, которая так легко и просто сделала выбор, и теперь, этим тихим бормотанием, приближала его к себе, признавала и избавляла от мучительной вины перед ней и перед самим собой. - Морвен, - позвал он тихо. Старуха сбилась с ритма, ноздреватая половинка серого каравая в ее руках слегка дрогнула. - Ну чего тебе? – Отозвалась она устало. – Погоди, сейчас хлеб нарежу. - Я очень тебе благодарен. Голос отчего-то сбился и сорвался в хриплый булькающий кашель. Морвен ничего не ответила, лишь склонила голову, делая вид, что увлечена нарезанием хлеба. Да Тони и не ждал ответа. Он откинулся на подушку и улыбнулся, щурясь на проникавшие сквозь маленькое кривое окошко солнечные лучи, в которых плясали мелкие пылинки. Перед носом появилась щербатая деревянная миска, полная бульона. - Благодарен он, - пробурчала Морвен, приподнимая подушку и помогая ему устроиться поудобнее. – На вон, попей-ка. Опосля о благодарностях говорить будем. Легкое вот тебе нехорошо пробили, ох нехорошо. Сморщилась она, слушая, как ведьмак вновь давится влажным глухим кашлем после каждого глотка. - Ласточку… Ласточку разведи, - попросил он, переждав кашель, от которого в груди неприятно ломило, а на глаза непроизвольно наворачивались слезы. - Потом. Ешь сперва, - отмахнулась Морвен. Перемыв миски в небольшой лохани из тонких липовых плашек, она неторопливо прошелестела к скамье, на которой лежал Тони и прикряхтывая достала из-под нее сумку с немудреными ведьмачьими пожитками. Расположившись за столом неторопливо перебирала сухими узловатыми пальцами склянки, принюхивалась, морщилась, сводя сердито бледные, выцветшие от возраста брови. - Ведь яд же сплошной. Как вы, черти такие, эту дрянь глотаете, да еще выживать после нее умудряетесь? Она в сердцах отставила на стол жалобно звякнувшую склянку с «Ласточкой», и Тони невольно прыснул: - Не поверишь, мы ими еще и лечимся! - Так я ж и говорю – дурачье! – Фыркнула по кошачьи Морвен, с любопытством потянувшись к потрепанному «Бестиарию». Открыла его на произвольной странице и медленно, с запинками прочла: - Э-эдмунд Бамблер. «Rara creaturis»(1). Кафедра зоологии, отделение Естественной истории, Оксенфуртский университет. Тони наблюдал за ней с любопытством, сдерживая рвущийся изнутри кашель. Все-таки непроста, непроста была старушка, хоть и притворялась старательно безграмотной деревенской ведьмой. Тем не менее, следя за ее лицом, он приходил к выводу, что Морвен прекрасно понимала, о чем читает. - Мы так до сих пор и не знаем до конца, сколько же еще уникальных и доселе невиданных бестий таится в глухих лесах и непролазных болотах Севера. Воистину, непостижимы чудеса живой природу, оставленные нам в наследство Сопряжением сфер... Продолжала между тем, увлекшаяся Морвен. Речь ее лилась все легче и складнее, морщины на лице словно бы разгладились, стирая отпечатки прожитых лет, и Тони с удивлением отметил, что когда-то, в давно прошедшей, забытой и оплаканной ею молодости, Морвен была на редкость красива. - И, как истинный ученый, не мог я обойти своим вниманием сии редчайшие и для науки значимые создания. Во время исследования туши странной рептилии, двумя ведьмаками школы Волка привезенной из глухих лесов Вельгада, что у подножия гор Драконьих, выяснились довольно странные и прелюбопытнейшие вещи. Primo(2), тварь сия, местными аспидом именуемая, оказалась явно искусственного происхождения, вследствие чего, встала перед нами новая загадка: кто и каким образом мог создать подобное? По рассказам ведьмаков, опрашивавших местных жителей, вылупилось сие существо из яйца, найденного пастухом местным у подножия гор, в руинах древнего здания поздеврановой эпохи постройки. Пастух оный, сие яйцо недолго думая, под печь сунул, да там и забыл, а оно, находясь в тепле и темноте, на полу земляном, проклюнулось; тварь вылупившаяся, оного пастуха укусила до смерти и в лес убежала окаянствовать. Зверье лесное поедала, скот из окрестных деревушек. А когда поздним летом баба Томилка из сельца Поздышки пропала, мужики местные собрались и порешили ведьмака звать… Морвен прервалась, возмущенно зафыркала: - Неужели, кто-то до сих пор верит в такую чушь? Яйцо, поздневрановая эпоха! Пресвятая Мэлителе! Она сердито стукнула по столу сухоньким кулачком, не замечая ироничного взгляда Тони, следившего за ней. И осеклась, спохватившись и вызывающе уставившись на Тони колючими глазами. - Mens semper, quod timet, esse putat, (3) – Мягко ответил Тони на ее взгляд. – Душа всегда верит в существование того, чего боится. - И во что же верит твоя душа? – Ядовито отозвалась Морвен. - В то, что каждый, кто достаточно силен для этого, волен изменять свой путь и ломать свои страхи. В то, что изменяя проложенный путь по своему усмотрению, мы можем не встретить тех, кто дан нам как помощник и друг на этом пути, и в то, что изменив его, мы можем встретить того, кто не был нам предназначен, но станет тем, кого ты уже никогда не сможешь забыть и вырвать из сердца. И это страшно, Морвен. - И что же, встретил? – Глаза Морвен сузились, почти превращаясь в щелки. - Да, - прошелестел Тони эхом. – Встретил. И… Благодарен за это. - Qualis sentetiae gravitas,(4) – усмехнулась Морвен и продолжила чтение: - Резюмируя вышесказанное, можно с уверенностью констатировать: тварь сия, аспидом местными поименованная, есть создание рукотворное, выведенное в лабораториях Вранов. Яйца существ вероятно, сохранились до наших дней и, при наличии определенных условий, est: calida, tenebris, siccum (5) – вполне способно породить жизнестойкую особь. Гнездиться твари сии любят в укромных, темных, труднодоступных местах: горных пещерах с узкими лазами, земляных норах, в темных оврагах… Убаюкиваемый ее монотонным размеренным голосом Тони, уплывал в дремоту. На краю сознания крутились мысли, обрывки воспоминаний и прекрасное, гордое лицо, с искривленными язвительной усмешкой губами. «И ему я тоже благодарен», - С горечью подумал Тони. – «За то, что в моем спектре благодарности появились принципиально новые оттенки». - Иорвет и оттенки благодарности? Любопытное сочетание. И в чем же они заключались? – Оказывается, он все-таки произнес это вслух, сам не замечая, чем привлек внимание Морвен. Она отложила наконец книгу, и взялась за приготовленный флакон «Ласточки». Тони собирался с мыслями, глядя как подрагивающий в высохших, узловатых будто тонкие березовые ветки руках Морвен флакон роняет голубые капли эликсира в воду. В торчавших из щелястых стен клочьях соломы закопошилась мышь, шуршала сердито, перебирая сухие выцветшие уже остья, изредка, обиженно попискивая. В окне блеснули тускнеющие уже лучи клонившегося к закату солнца. Он молчал долго, затем, разлепил обветренные сухие губы и медленно, будто нехотя, проговорил: - В какой-то мере… Я стал для него якорем, связующим звеном, которое держало его, не давая утонуть в самом худшем из одиночеств – потере себя. Он ведь прекрасно знал, на собственной шкуре прочувствовал, что мир, который окружает тебя – враждебен. Особенно, если ты загнанный зверь, за которым идет непрекращающаяся охота и все твои чувства, реакции твоего тела нацелены на одно – выжить. Выжить самому и сохранить как можно большую часть своей стаи. Не вспоминать, кем ты был когда-то, в прошлой жизни. Не расслабляться, иначе окружение напомнит об этом. Не показывать слабости – стая слабость не прощает, ибо - это вопрос ее выживания. Слабому не выстоять. Не убьют загонщики, так порвут свои. И ни один из тех, кто вчера делил с тобой хлеб, передавал флягу с дрянной сивухой, сидя у костра, не призовет остальных к милосердию, когда они станут грызть проигравшего вожака. Чем ты сильнее, чем большую ношу на себя берешь, тем глубже пучина одиночества, в которую ты погружаешься. Всегда, везде, в этой жизни ты один – и это данность. Я был нужен ему, потому что ему было страшно. И чем старше он становился, тем страшнее, ведь с возрастом, начинаешь все яснее понимать, насколько эта данность, эта жизнь, длинна по отношению к стае и коротка по отношению к тебе лично. И сколь мало остается у тебя сил, чтобы противостоять ей, сохраняя хоть крупицы собственного Я, не превращаясь окончательно в безликого вожака, который не выказывает естественных, свойственных и человеку и сидху слабостей: радости победы, усталости, мучительно тянущего ощущения от голода и дрожи от мороза, восторга от того, что выжил в бою - даже в окружении соратников, стоя над трупами тех, кто хотел сделать трупом тебя самого… Тони запнулся, неловко поворочался на скамье, устраиваясь поудобнее. Морвен протянула ему уже знакомый ковш с зельем, помогла напиться, придерживая ковш за влажное донце. - И ты стал его отдушиной. Тем, с кем он мог хоть недолго отпустить себя настоящего на волю. Вдохнуть полной грудью и побыть просто Иорветом. Избавлял его от беспросветности и боязни утраты цели. Ведьмак кивнул, откидываясь на подушку и улыбнулся: - Да. И эта благодарность нет-нет да и проскакивала в его обращенном ко мне взгляде. Ну, или он просто имел слабость к ведьмакам. - Что ж, допустим, - Морвен задумчиво постукивала узловатыми от артрита пальцами по плотной кожаной обложке «Бестиария». - А какую же грань благодарности и за что, испытывал ты, по отношению к нему? Что он давал тебе? Или ты просто имел слабость к эльфам? - Neen, - горько усмехнулся Тони. - Здесь... Пожалуй, сложнее. Он был настолько… Открыт в моих руках, когда отпускал себя на свободу, отключал свои инстинкты самосохранения, свою поразительную стойкость и самолюбие, передавал мне власть полностью, испытывая при этом неимоверное облегчение, что между нами рождалось странное, почти мистическое ощущение доверительной до опустошения связи. Морвен в легком изумлении приподняла брови: - Значит, я не ошиблась. Не просто дружба, но нечто большее?.. Тони кивнул. - Он всегда старался быть палачом, думать как палач, вести себя как палач, в самой сути своей однако, являясь жертвой. Он знал, что я никогда не причиню ему вреда и вручал мне себя настоящего с такой небывалой, непостижимой признательностью, что у меня порой дух перехватывало. Никогда, Морвен, ни единого раза у меня не возникало мысли сломать это доверие, дать чувствам перерасти в благосклонность или, сохрани Мелитэле, в снисходительность. Он научил меня терпению и милосердию. И за это я был ему благодарен. Как тебе такая грань? Морвен вздохнула. - Это двусторонняя связь, мальчик мой. Обоюдоострая, как лезвие меча. Не боишься раниться? - Поздно, - глухо отозвался Тони. Старуха приблизилась, положила сухие сморщенные ладони на его виски, предупредив: - Не вертись. Тони крутнул головой – чисто рефлекторно, но увернуться от прохладных рук не сумел, а после уже и не желал, ощутив, как легчает гудящая от тяжелых мыслей и судорожного кашля голова, растекается по телу благотворное тепло, слипаются веки. Уже уплывая в целительный сон, он успел подумать: - «И все же, первые оттенки благодарности я познал гораздо раньше».