Шиповник

      В Ангрене Тони застрял надолго. Чертова болотистая местность сама поглощала и затягивала не хуже болота, и порой ему казалось, что он увяз во всех перипетиях местной жизни не столь уж многочисленных деревенек, сел, хуторов прочно и наглухо, вяло колыхаясь в вязкой тине обыденной повседневности, изредка разбавляемой чем-то свежим - утопцами и пиявками, к примеру. Или, для разнообразия, альгулями. Грязные таверны и постоялые дворы вытягивали скудный запас крон очень быстро, а выполненные заказы не особо помогали перекрывать их нехватку. Тони озверел от ставшего уже привычным его спутником недоедания, еще больше отощал и вытянулся. На худом, осунувшемся лице остро выделялись скулы и светились голодным огнем синие глаза. Крестьяне всегда оставались крестьянами: прижимистые, жадные, с неистребимой тягой к халяве, взлелеянной поколениями, они, едва заходила речь о расчете, отводили в сторону лживые глазки и принимались вяло и заученно бормотать про неурожай, нехватку продовольствия, многочисленные налоги, взимаемые баронами, баронскими управляющими, баронской стражей; про бандитов всех мастей — и существующих реально, и придуманных на скорую руку. Про то, что замуж выдавать пора давно перезревшую, косую на один глаз и криворотую дочь —кровинушку. «Ужо вот сговорилися, мастер возьмак, токмо, кто ж ее, мою Анешку (Марыльку, Стефку, Данутку – имена менялись с завидным разнообразием, в отличие от самой истории и притворно-жалобных интонаций в голосе рассказчика) без приданого то взамуж возьмет?» Тони смотрел на притворно смущенную дебелую кровинушку, блудливо сверкавшую из-под платка косым глазом и в душе соглашался: таки да, никто не возьмет. Раз уж лет пять, с момента полового созревания так и не взяли. Хотя не факт, что возьмут и с приданым. Он бы, по крайней мере, точно не взял. Кровинушка вероятно считывала исходящие от Тони флюиды на уровне подсознания — мгновенно, на зависть матерому криминальному психологу — и тут же свирепела, переходя из стыдливого нейтралитета на сторону продолжавшего бубнить папеньки и вставала с ним плечом к плечу, глухой непрошибаемой стеной бараньей упертости. Тони лишь брезгливо подергивал уголком губ и продолжал стоять на своем, равнодушно и хладнокровно поясняя заказчику, что судя по всему, дорогую доченьку он отдает взамуж явно не по одному разу за год, а как минимум по началу предзимья, во время приезда королевских сборщиков налога, весной, когда барон взимает свою мзду, в канун Месяца Серпа когда жрицы Мэлитэле прибывают благословить поля и начало жатвы, и еще хер знает сколько раз и по какому поводу, и выплаченные им ведьмаку деньги на такой взамуж ну никак не повлияют. Выбитые по итогу длительных переговоров кроны жгли руку так же, как спину прожигал взгляд мясистой и косой кровинушки и ее отца. Тони делал морду кирпичом. Был заказ. Был договор. Была оговоренная заранее плата, которую — хочешь- не хочешь — а потрудись выдать в полной мере и количестве. За отсутствием в семье кровинушек на выданье в ход шли чумазые отпрыски, неуправляемыми стаями носившиеся по грязным сельским улочкам, гоняя хворостинами откормленных гусаков и плешивых собак с выпиравшим наружу шпангоутом ребер, отчего создавалось стойкое ощущение, что тощий пес проглотил с голодухи рассохшийся бочонок. Дряхлые старики, полуслепые, капитально оглохшие и выжившие из ума. Давно никому не нужные и мешающие, они извлекались на свет божий из дальних чуланов, в которых доживали свой век, с них торопливо отряхивалась пыль, паутина и соломенная труха, и — несчастные, растерянные, не понимающие, что происходит — с жалобными причитаниями предъявлялись Тони. Тони меланхолично кивал и не сбавлял ни кроны. Иногда, он искренне недоумевал: неужели они даже не утруждаются задуматься, что деньги всегда можно подкопить до следующего приезда сборщиков налогов, а вот за жизнь их отпрыска, супруги или, самого спорщика, попавшего в лапы утопцам, альгулю, кикиморе или глумцу, никто не даст даже изрядно обесцененного темерского орена. Рад Тони был только одному — что никому из них не хватило ума (или, вернее, глупости) попытаться напасть на него, чтобы не расставаться с деньгами, в бессмысленном уповании на то, что гуртом, дескать, и ведьмака можно завалить. Он честно не представлял, что стал бы делать в этом случае. Убивать деревенских дурней за глупость и жадность? Так если б за это убивали, мир бы обезлюдел, задолго до напророченного Белого хлада. Зубы сжимались до скрипа, усталость наваливалась все плотнее. Его засасывали ангренские болота, отравляя своей сырой гнилью, и останавливаясь на редких постоялых дворах, он уже с наработанной стоической обреченностью выслушивал пространственные монологи и жалобы, чаще оказывающиеся либо подлыми кляузами и попытками сводить счеты чужими руками, либо откровенной ересью, густо замешанной на ночных страхах, местных байках и буйной фантазии одуревших от скуки обывателей. Доспех порядком обтрепался, чертову седельную сумку пришлось продать шорнику, взяв взамен легкий и относительно удобный заплечный мешок из промасленной холстины. Нервы приобрели крепость корабельных канатов, и Тони уже не вступал в ненужные никому, кроме него самого, споры и лишь размеренно кивал в ответ на выспренние рассуждения проезжего купца или местного забулдыги, от скуки решивших скоротать вечерок в компании сомнительного потасканного типа паскудной ведьмачьей наружности. Пусть их, лишь бы пива за свой счет наливали. — А я те так скажу, харя ведьмачья. Насадят нас ишшо нильфы на кукан, вот попомнишь мои слова! И хер што Мэва, курвинскую ее мать, сделат! Она и страну-то считай чудом удержала и то, еще вопрос, усидит ли дальше, аль под кого прогнется. Иль под Демавенда, иль под Фольтеста. Али вообще финт хвостом сделает и Эмгыру поклонится. И будут нильфы с нас три шкуры драть, за энтот, как его… Вассалитет, во! А они будут, как пить дать! Не по нутру им Цинтрийский мир, ох не по нутру. Щас вот отдохнут, сил поднакопят, да по новой то и полезут. А мы им что? Мэвины сиськи пограничным заслоном, да Фольтестовых блядей в отдельный ударный батальон? Им бы все грызться, свары да распри устраивать, друг у друга куски пожирнее оттяпать, а Эмгыр не дурак, не-е, не дурак. Он нас еще всех, драть его мать, на своем херу повертит, попомнишь мои слова! Он нам припомнит и Ангрен и Верхний Содден и Заречье. Я так скажу. Сам смотри. Нильфы-то вдоль Яруги так и шастают, скотоельфы недобитые в лесах сидят, банд поразвелось до ебени -дребедени. А это что? Это, я те скажу, прямой ущерб экономике, во! А правители наши — говно. Фольтест хоть и умен, но его бабы его ж и угробят. Хенсельт любого продаст с потрохами, как та сука, стоит лишь ветру не с той стороны задуть. И ежли что с тем же Фольтестом иль Демавендом приключится, он тут же лыжи развернет, чтоб бесхозный кусок оттяпать. Демавенд хоть и слыл сильным королем, да только что без армии навоюешь? Ежли северу и есть на кого опереться, так то на Радовида. Слышь, морда ведьмачья? Истинно тебе говорю. Радовид коли на каэдвенского борова, да на свово блудливого тестя влиянье поимеет, то смогет их в кулаке удержать. А уж по хитрости да злопамятности он Эмгыру не уступит. Не зря ж его, падлу, Свирепым прозвали. За это и выпьем! Красномордый громогласный охранник купеческого обоза идущего из Лирии, шумно сопя подливал Тони отвратительно кислившего ржаного «Темерского» и пьяно рыгал, стуча кружкой по засаленной столешнице. Тони кивал и соглашался. Собственно, толика истины в рассуждениях вояки имелась. Например, касаемо Нильфгаарда и его планов в отношении Севера. Он и сам прикидывал подобные сценарии, частью основываясь на слухах и домыслах, частью на информации более достоверной, полученной от купцов, частью на наблюдениях за действиями местечковых владетелей и комендантов приграничных городков. И его предполагаемый сценарий основывался на том, что он лично, на месте Эмгыра сделал бы ставку на торговые дома и гильдии Севера, изрядно подпросевшие в доходах, после Второй Северной войны и предоставил им доступ к нильфгаардским мануфактурам и кредиты в имперских банках. Лояльность потерявшего в Редании свои вложения и прибыль Ковира, можно было купить, предложив ему в обход Радовида контроль над Хенгфорской маркой. И любыми провокациями вывести из строя Капитул чародеев, который, хоть и погрязнув в интригах, все еще оставался существенной силой, способной противостоять вторжению. А после — бить. В самое уязвимое место: Лирия и Аэдирн, раскалывая север надвое. Если Радовид сцепится с Ковиром за Хенгсфорт, опасность будет представлять лишь правый фланг — Темерия и ее армия. Добавить сюда резко просевшее сельское хозяйство и большой приток в города в поисках заработка обнищавших и озлобленных кметов, что в целом создавало стойкий градус напряжения и поднимать его силами подкупленных дураков и законспирированных агентов, оттягивая внимание Фольтеста на внутренние проблемы… В одном он только категорически был не согласен с собутыльником. По его сугубому мнению, Радовида стоило бы величать не Свирепым, а — Ебанутым. «Но Эмгыр пока на своем месте — на троне Города Золотых Башен, а ты — в таверне на окраине Красной биндюги, а рядом Ийсгит. Туева хуча стае вонючих бездонных трясин, разделенных полосами мрачного леса, с искалеченными неведомой силой деревьями. Туева хуча чудовищ , которых невозможно подсчитать и классифицировать, еще больше мрачных легенд и баек, рассказываемых заунывным шепотом и желательно на ночь. Чтобы нервы пощекотало понадежней. А чертовы крестьяне за каким-то хреном придумывают совсем уж несуразных монстров и начинают истово в них верить, до дрожи в поджилках и беготни к ведьмаку с округлившимися от ужаса и предвкушения глазами и нелепым рассказом о Диконьком мужике, якобы нападающем в лесу на людей и щекочущим их до смерти холодными костяными пальцами, или об, мать его, подпольнике, утаскивающем в подполье девок и там сношающем их до полной… Беременности!» И ведь его даже яростно уговаривали посмотреть на этого подпольника самому, для чего следовало спуститься ровно на три ступени по лестнице, ведущей в подполье, повернуться лицом к выходу, а задом к темной глубине подполья и, нагнувшись, смотреть вниз между собственных ног. Процедуру эту Тони таки проделал, изогнувшись в непристойной позе, внутренне хохоча, как сытая гиена, и пытаясь не свалиться с узких ступенек опасно поскрипывающей лестницы. Он долго всматривался в мерно раскачивавшуюся от сквозняка паутину свисавшую с пыльных балок, в темный угол, где робко сжалась прилично разожравшаяся и глубоко брюхатая мышь. Медальон скорбно молчал, а в голове Тони крутилась поганенькая мыслишка, что если б чертов подпольник на самом деле существовал, то уж такой-то откровенно намекающей позицией он бы точно воспользовался! Хотя. Беременная мышь все же вызывала долю подозрений, но он, как ярый рационалист их откинул. И выбравшись из подполья, поспешил разочаровать конопатую хозяйскую девку, взиравшую на него с затаенной надеждой… Тони понемногу уже начинал думать, что приговорен к участи Сизифа. Подпольники, Диконькие, лабазники, запечники, подкроватники и черт знает кто еще, порожденный ночными страхами местных кметов, все множились и множились, и каждый раз, когда он приходил проверить очередную сказочку, очередного, свято уверовавшего в то, что у него в амбаре живет «чудышше» кмета, он подспудно готовился к тому, что возле дома его перехватит целая очередь из свидетелей, очевидцев и непосредственных участников зарождения новой, уникальной популяции бестий, быстро расплодившейся и захватившей всю деревню. Тони это уже даже не смешило — раздражало. Ийсгит рядом. Зачем придумывать непонятно что, когда у тебя под боком и так полно проблем. К Велену он одичал окончательно. Вонь и тяжкие испарения Ийсгита словно вытянули из души все человеческое и погрузили разум в состояние глубокой и мрачной, как болотная трясина, меланхолии. Теперь, возвращаясь в очередную таверну, после немногих реальных вылазок и стычек он уже не шутил и не вступал в беседы с другими постояльцами; лишь сухо требовал у хозяина пару ведер теплой воды, лохань и кусок дешевого, едкого и смрадно припахивающего мыла. Выйдя во двор, сдирал с себя провонявшую потом, кровью и тиной рубаху, обнажив сухое поджарое тело, густо испещренное сетью шрамов и вязью зажившей уже татуировки, сделанной мэтром Буше, и с таким мрачным ожесточением принимался шоркать рубахой по ребрам стиральной доски, что пробегавшие мимо служанки испуганно втягивали голову в плечи, позже, на кухне вкрадчивым шепотом обсуждая «злюшшего ведьзмака со страшными глазишшами» Тем не менее, к странному письму, подсунутому ему под двери ранним утром на исходе Велена он отнесся со всей, приличествующей его status`у серьезностью. «Свое имя называть не стану, оно вам ничего не скажет, ограничусь лишь прозвищем и опишу информацию, коя, осмелюсь предположить, вас заинтересует. Не скажу точно, верно ли сие, или нет. Как вы и сами понимаете, на разум и здравое рацио кметов в таких случаях полагаться глупо, а порой и вредно для здоровья, а сам я, проверять подлинность изложенных фактов по понятным причинам, не спешу…» Тони отложил письмо, потерев переносицу, и задумался, с ногами забравшись на рассохшуюся кровать, небрежно прикрытую драным шерстяным одеялом с подозрительными пятнами. Сам стиль написания, словесные обороты, несвойственные местным аборигенам и немногочисленным переселенцам, вынуждали не откидывать его сразу. «Тем не менее, имею сообщить вам нижеследующее: на юго-запад от вашего нынешнего местоположения, в части Ийсгита, прилегающей к Соддену есть любопытное место. Пройти к нему трудно — топи зело глубоки; однако же можно, если войти со стороны брошенного хутора, в котором с полугод назад ганза Выдры обитала, и двигаться от старого камня строго на восход, до леса, что на другом краю топи…» Тони снова потер переносицу. Про ганзу Выдры он слышал. Состояла она из шести человек: самого Выдры — бывшего лесоруба, решившего заняться более доходным, по его личному мнению, бизнесом. Его слабоумного, но зверски сильного братца Збышко, которому едва стукнуло восемнадцать. Двух приятелей — дезертиров, сдернувших из армии Радовида, решив, что положить жизни во славу реданского орла менее почетно, чем во славу собственной мошны. Еще один, по всей видимости никакого особого статуса в ганзе не имевший, посему упоминавшийся вскользь коротким: Ахэтот, нууу, как его там… И Себастьяно Маурицио Джиованни дель Скорцо, или попросту — Джанни: опальный туссентский рыцарь, опытный и опасный фехтовальщик и дуэлянт, страстный мошенник, не отличавшийся впрочем особой удачливостью и рьяный любитель баб всех мастей, возраста и социального положения. Поначалу сильно не окаянствовали — щипали купчишек помельче, трясли проезжающих крестьян, потом стали набирать обороты. Ограбление и убийство группы ученых из Оксенфурта, сунувших нос в Ангрен, на поиски какой-то мифической гробницы эльфийского полководца, наделало много шуму, после чего Выдру с компанией долго и азартно гоняли по всей Ангренской пуще два взвода Вызимских ополченцев, под командованием лейтенанта Гомолки — поместного барона и ветерана Второй Северной войны. Полгода назад Выдра таки вконец обнаглел и зарвался, решив хапануть кусок не по своим зубам, и напасть на королевский обоз с провиантом, идущий к приграничному форту. Там, на лесной дороге между хутором и сельцом Малые Бронницы — последней опорной точкой перед фортом — их и положили охранявшие обоз рубаки - краснолюды из роты охраны и сопровождения особых грузов. Так что, местонахождение заброшенного хутора Тони примерно представлял, а уж найти там старый камень, в принципе, задача не особой сложности. Н-да. Не скоя`таэль был Выдра и даже тактик из него получился откровенно херовый. Но и черт бы с ним. Вся эта история затрагивала Тони лишь постольку поскольку. Он потянулся рукой к столу, не глядя нащупал стоявшую там с вечера кружку и морщась отхлебнул противного степлившегося за ночь пива. В груди снова, как под Лисьими ямами противно кольнуло тревогой, потянуло: тоненько, ноюще. За окном скандально кудахтали куры, не поделившие засохшую корку хлеба. Визгливо бранилась жена трактирщика, отчитывая мальчишку- конюшего. Утро выдалось на редкость пасмурное и угрюмое. Раздражение и тревогу усилил заморосивший дождь: нудный и явно затяжной. Тони поставил кружку на место и вновь взял в руки записку: «Что же до истории самого места, тут ничего существенного сказать вам не могу. Кто рассказывает о якобы стоявшем там когда-то богатом замке, владельца которого постигло проклятье. Кто говорит о древних руинах эльфийского храма. Есть и такие, которые на полном серьезе утверждают о расположении там лаборатории некоего чародея, обладавшего немыслимой силой. Как бы то ни было, истиной, не нуждающейся в доказательствах, являются три факта: Primo. Место сие остается загадкой для всех как минимум уже пару столетий. Secundo. По меньшей мере три раза на протяжении последних двух десятков лет туда пробовали высочайшей волей отправить переселенцев, дабы освоить территорию на благо короны. Все семьи, отправленные в эту местность исчезли бесследно. Tertio. Данная территория излучает довольно сильные магические эманации, вызывающие искривление пространства радиусом около семи квадратных стае. Что может там скрываться: место силы, или проклятое место? Подумайте об этом на досуге, майстер ведьмак. В любом случае, это должно быть чем-то довольно любопытным. А от любопытства, к счастью, пока гибнут только кошки, а не Коты. С уважением и искренней благожелательностью. Майстер Шпигель.» Тони отложил письмо и какое то время сидел, молча уставившись в окно. Дождь постепенно усиливался, обещая к обеду перейти в полноценный обложной ливень. Через два двора истошно ревел непоеный теленок. Плескались в луже у обочины, по краям подернувшейся тонкой прозрачной корочкой льда, расползавшейся под заметно покрупневшими дождевыми каплями, три грязных утки с взъерошенными торчавшими во все стороны перьями. Из труб струились тонкие нити дыма, наполнявшего село горьким запахом грядущего предзимья. Велен близился к концу, через несколько дней наступала Саовина с ее липким влажным холодом, пробирающим до костей и мелким снегом, вперемешку с дождем. Тони обхватил себя руками за плечи. Майстер Шпигель. Образован, утонченно изящен в речах и явно искушен в светских беседах. Даже в небольшом письме, в каждой строке сквозило понимание своего статуса и положения и умение блюсти ту тонкую грань, что отделяет разумную вежливость от скатывания в лицемерно-покровительственную благосклонность; не отталкивая собеседника, но при этом сохраняя необходимую в разговоре с низшим по рангу дистанцию. Явно подкован в магическом плане. Чародей? Вряд ли. Те как раз таки эту грань блюсти не умели. В любо случае, майстер Шпигель был довольно умен и способен подцепить на крючок даже опытного ведьмака, тонко играя на слабостях собеседника. А для этого, нужно было оного собеседника изучить. Значило ли это, что они с майстером Шпигелем уже где-то пересекались? Тоже вряд ли — уж его Тони бы запомнил. Что несет в себе это послание? Желание устранить непонятную никому угрозу, или проверка его, Тони? Кто вы, майстер Шпигель? Допустим, он все же чародей. Тогда можно исходить из версии, что в указанном месте вероятнее всего лаборатория. И майстеру Шпигелю необходимо нечто, скрытое в этой лаборатории. А если нет? Если там всего лишь место силы? Или, ему необходимо не место — оно в данной ситуации играет лишь роль наживки, приманки. А нужен ему сам Тони? И отправить его туда — реальная возможность посмотреть на его боевые качества, сообразительность, проверить и оценить его и сделать выводы из наблюдения? Тогда, загадочный майстер Шпигель должен находится где-то поблизости, не показываясь на глаза, но при этом не выпуская Тони из виду. При любом раскладе, его неведомый осведомитель знает о самом Тони гораздо больше, чем Тони о нем. А это ну ни в коем разе не помогало успокоиться. Отсутствие необходимых фактов царапало. Раздражало. Обрывки фактов никак не желали складываться в хоть какое-то подобие цельной картины. Тони потер виски. В груди тянуло все сильнее, чуть перехватывая дыхание, по телу расползалась уже знакомая и привычная дрожь, говорившая о том, что подсознательно он уже принял решение и сейчас организм выбрасывает в кровь адреналин, начиная разгонять боевой контур. Тони глухо выругался сквозь зубы и поднялся. Достал из-за кровати заплечный мешок и зарылся в нем в поисках отощавшего кошеля. Надо было пополнить запас трав и спирта, сварить эликсиров, поправить оружие и доспехи, прикупить снеди. Завтра на рассвете он решил выдвигаться к заброшенному хутору.