Синяя лирика №1

      Последний раз он болел в прошлом году, когда пришлось знатно искупаться, шлепая в весенних ботинках и одном пальто в холодный, осенний ливень. На работе ему любезно предоставили отгул по болезни, опираясь на все то время, когда Иван Васильевич пахал как не в себя. И, приковавшись к кровати, началось еще одно тяжелое испытание.       Иван Васильевич почти не лечился, просто потому что не представлял чем и как - дед никогда не лечил, разве что спиртом натирал, да какие-то настойки пару раз совал. Все полки забиты обезболивающими, а поскольку в последнее время и в аптеках ничего дельного и по карману нет, так можно лечиться народными средствами. Вот и Иван Васильевич, подтянув к кровати цветущую Ёшеньку, пил чай и заедал таблетками, надеясь на чудеса неизвестных препаратов и то, что можно просто подождать, а болезнь сама пройдет.       Очередное утро. ЗИЛовский холодильник гудит как не в себя, за окном также мерно гудят машины, вода журчит по трубам, Иван Васильевич еле справлялся с подступающей мигренью и жаром, ворочаясь на кровати. Устав слушать шум в ушах и за окном, он от скуки начал пересчитывать трещинки на потолке и плинтусах, мысленно пересчитывая вместе с трещинами деньги на ремонт. Это излюбленное занятие любого взрослого человека - думать о чем-то годами, даже откладывать деньги, но в душе понимать, что никто никогда не собирается заниматься этим всерьез.       Например, ремонтом. Потому что если так думает человек не взрослый, то он определенно пойдет и сделает этот ремонт, а не будет годами чахнуть над ним, как Кощей над златом. Но это и определяет взрослого человека - Иван Василича определило - это и делает весь смысл взрослых людей, потому что мало чего на деле взрослые люди могут, эти потребители. Не в этих прожитых годах могущество, не в них сила - сила в правде, а вот есть ли правда в обещаниях из года в год сделать ремонт? Нет конечно. Как и сил на этот ремонт. А впрочем…       Тогда в дверь постучали. Слишком требовательно и громко, чтобы Иван Васильевич мог подумать, что это галлюцинации воспаленного разума. В голове сразу пронеслись сотни мыслей о том, что до добра не довели все эти ненужные связи с бандитами, да о том, что это всего лишь ошиблись с дверью. С полсекунды размышлений, Иван принял решение невозмутимо лежать, ожидая, что человек за дверью уйдет или поймет свою ошибку, но не прошло и десяти секунд, как стук повторился. В той же интонации, только дольше. На третий раз Иван Васильевич оказался не в силах терпеть назойливый звук, поэтому, скрепя сердце, встал на негнущихся ногах и медленно пошел к двери.       В глазок не заглянул из соблюдений безопасности, всякого наслушаться успел - рисковать не собирается. Прислонился ухом к двери, а затем предельно громко - как только можно осипшим голосом - произнес дежурное «кто там?». Все стихло и сначала показалось, что его слова даже не дошли на ту сторону.       Набравшись смелости, Иван Васильевич распахивает дверь, выглядывая на лестничный пролет.       И нос к носу встречается со знакомой улыбкой-ухмылкой. Чужая большая ладонь перехватывает дверь, не давая ее закрыть. — Иван Василич, а вы чего не на работе? - Стас, целенький-целехонький, невредименький! Видимо, замечает красные глаза, от того спрашивает еще раз: — Захворали, что ли?       Иван Васильевич хмурился, прижимаясь к косяку двери как к щиту. В голове гудело, но он все равно успел возмутиться тому, откуда вообще этот человек знает номер его квартиры. И, кажется, в силу болезни, это недоумение слишком ярко промелькнуло на его лице. По крайней мере незваный гость заметил, поспешив объясняться. — Ничего такого, честно-честно, Иван Василич! - он поднял свободную руку, потряхивая ей в воздухе. - просто с окна видел, как вы выходите отсюда.       Иван Васильевич прищурился, оглядывая того беглым взглядом. А Стас тогда особенно по-щегольски вырядился, сразу видно, после «улова» был. Часы золотые, те самые, модные которые, притягивали взгляд, заставляя рассматривать еще и сильные руки. Предплечья открыты, рукава закатаны, а кожанка, видимо, осталась в машине. Есть же на свете такие моржи, которые в одних рубашках в минус шесть гуляют! Иван Васильевич каждый раз диву дает, когда видит таких кадров. И, главное, нет у таких людей пневмонии или ангины, нет у них даже обычной простуды. Такие люди, максимум, в детстве ветрянкой переболели или корью, что объясняет их устойчивость ко всякой заразе. Или, может быть, они просто едят банками мумие и мед, а запивают прополисом в настойке. А если и то и другое, то такие люди могут пережить конец света. Страшные люди, в общем. А Стас и без того напрягающий. Иван Васильевич даже боится интересоваться, что из вышеперечисленного подходит ему.       Помолчав с пару секунд под пристальным взглядом усмехающихся глаз, Иван Васильевич издал хриплый вздох. — Захворал, да.       Не успевает даже придумать чего такого нужно сказать, как Стас, словно ожидавший хоть какой-то чужой реакции, мигом нашелся: — У меня, знаете, тетя такое варенье привезла… - он деланно прицокнул языком. - превосходное, от всех болезней. Там вот витаминов - немерено! Вы меня подождите пока, а я мигом туды-сюды и привезу вам баночки две.       Иван Васильевич осоловело моргнул пару раз, не успев даже раздумать, что это совсем не звучало как вопрос. Стас в это время уже со звонким стуком каблучков спрыгивал со ступеней второго этажа, бряцая ключами от машины в руках. Совершив несколько логических цепочек и умственных осознаний, Иван Васильевич в одних домашних тапочках вышел на лестничный пролет, перегибаясь через перила: — Да куда мне две-то? - эхо мигом разнесло осипший голос по всему подъезду. — В самый раз две! - громче звучало в ответ. - я даже три привезу, мне не жалко!               Привез. Три банки малинового варенья.       Впуская Стаса в свою квартиру, Иван Васильевич как-то не смекнул, что за три банки варенья променял спокойствие себя из будущего. Ну, потому что больным людям не до волнений, особенно когда есть три банки варенья. Пока Иван Васильевич искал консервный нож, Стас успел обсудить все убранство чужой квартиры. От плинтусов в ванной, до капризной Ёшеньки, которую Иван Васильевич внес на подоконник следом за банками с вареньем.       ЗИЛовский холодильник гудит, Ёшка вянет, Иван Васильевич хмурится - только теперь все под звуки незатыкающегося Стаса, который уже обжился на крохотной кухне. — И чем вы лечитесь, Иван Васильевич? - деловито раскинувшись на скрипучем стуле, интересуется Стас, гуляя взглядом по шкафам кухни. Иван Васильевич черпает столовой ложкой варенье, хлопая его на кусок хлеба с маслом. Вот и конфеты не нужны. — Что есть, тем и лечусь. - он безразлично пожимает плечами, кивая на открытую пачку таблеток на столе. Стол стоит впритык к стене и все, что стоит на нем на постоянной основе, тоже впритык к стене. Стас переводит взгляд на кучу таблеток, устроенную вдоль стены, а затем горестно и протяжно вздыхает. — Да разве таблетки это лечение? - а потом с таким азартом в глазах глядит на Ивана Васильевича, что тот сразу понимает - сейчас будет рассказ. — Вот когда мне было лет шестнадцать слег я с ринитом и с какой-то еще заразой. Мучался так, что коньки подгибались. А меня дядя повез на море и заставил морской воды дыхнуть - так мне все промыло, и я как новенький!       В конце очередной биографической истории он хлопает себя по коленям и усмехается. Иван Васильевич хмурится, медленно пережевывая хлеб с вареньем. Косится на свои таблетки и хрипло вздыхает следом. — Ну, на море воды носом хлебать я не поеду. Пожалуй, останусь тут с таблетками. — Может, вам прополиса поесть или меда? Надо же как-то иммунитет поднимать, не дело это все, Иван Василич. А мумие вы пробовали?       Иван Васильевич ежится как прокаженный, подпирая рукой щеку. Все опасения о Стасе всегда становятся явными - ну, кроме тех, где тот Иван Василича убивает - поэтому думать про него вообще опасно. Что ни подумаешь, то с огромной вероятностью станет правдой.       Наверное, тот еще и в прорубь сигает каждую зиму. — А закаляться вы пробовали? Там, ну, в проруби искупаться… - Стас не развил мысль, видимо, понял что человек перед ним слишком чахоточный-болезненный, такому не до прорубей. Иван Васильевич накладывает вторую ложку варенья, стараясь не выдумывать о Стасе ничего нового. — А вы пробовали? - наугад тычет он, вызывая знакомую ухмылку-улыбку. — Да каждую зиму. - довольно улыбается. - только однажды другана так снесло, он в щи был. Как-то урезалось с тех пор, но по разу за зиму же тоже считается, да? Так и сидели.       Стас насоветовал народных методов лечения и закаливаний, еще и пообещал привезти тетины рецепты настоек. Нахвалил от души природу здешнюю, обругал таблетки, которыми все утро запивал мигрень Иван Васильевич, а потом уехал. Оставил после себя обещаний да банки с вареньем, а Иван Васильевич только ошарашенно глядел вслед, еще осознавая произошедшее.       На следующий день болезни Стас и правда приехал снова: привез тетины рецепты, как обещал, а еще банку меда. — Таежный. - с довольным видом хлопает рукой по большой банке, усаживаясь на тот же стул. Иван Васильевич оглядывал гостя, хлопал глазами, молчал.       Вот и варенье сменилось медом, принося с собой разговоры обо всем на свете.       Стаса, в целом, никто не звал, но и никто не прогонял. А он заезжал каждый день. Иван Васильевич как-то застыл, глядя на банки с вареньем, все думая. Если б хотел убить - убил бы уже давно. Но он от чего-то каждое утро возил к чахоточному незнакомцу что-нибудь эдакое и сам оставался. Иван Васильевич замечал на чужих руках новые часы, на пороге новые ботинки, а на вешалке иногда и новую кожанку. Неизменной оставалась знакомая ухмылка-улыбка, и десятки историй, которым, по ощущениям, нет предела.       Иван Васильевич никогда не спрашивал - Стас все рассказывал сам, без лишних вопросов. Но именно вопрос о чужих намерениях встал поперек горла, словно кость. Тревожный страх все еще душил Ивана Васильевича после очередной истории про оторванные конечности или массовые убийства. После того, как легко этот Стас рассказывал о таком, с каким непостижимым азартом.       О таком не спрашивают, а значит и не рассказывают.       Стас рассказывал обо всем на свете, но никак не мог подойти к тому, почему сидит в это время перед больным Иваном Васильевичем. А когда невидимая стрелка невидимого секундомера пересекала неясную черту на невидимом циферблате - Стас уходил, пообещав что-то напоследок.       Видимо, чтобы вернуться потом. А зачем ему возвращаться?       Пытаясь понять, зачем Стасу возвращаться, Иван Васильевич возвращался к одному и тому же вопросу. И с каждым днем размышлений он становился все мрачнее.              Однажды Иван Васильевич угрюмо поливал Ёшку. Так угрюмо, что она в такие моменты его угрюмости становилась такой же поникшей и суровой. Опускала листья и сбрасывала цветы, имеется ввиду.       Прошло уже несколько дней от его успешного выздоровления, весна била лихорадочным солнцем по окнам и каплями растаявших сосулек по трубам. Когда Стас вышел из роли бесплатного лекаря, то снова стал водителем знакомой «новенькой-синей», с дымом от ленинградского «Космоса» в салоне и стучанием пальцами по рулю.        — Иван Василич, вы верите в бога? - Стас оглядывается назад, стуча пальцами в ритм песне из магнитолы. Это тоже что-то из разряда относительно нового. Приглушенный голос Бутусова рождал в голове ассоциации со студенческими годами, с квартирниками, на которых Иван Васильевич был от силы четыре раза. Громкими и веселыми, совсем ему не под стать. А песни Бутусова такие проникающие, совсем не под стать этим компаниям. Но Иван Васильевич такую музыку не любил. Думая о причинах, он даже не сразу услышал чужой голос. Сощурил глаза и нахмурился. — Не верю. А вы верите, так?       И косится на потертое распятие, небрежно лежащее за рычагом переключения передач. Стас его взгляд отслеживает и загадочно хмыкает. — Верю-то… - он подцепляет распятие рукой и, открыв бардачок, не глядя кидает крест туда. - вроде верить и верю, да просто как верю - чтоб было больше, чем как вот у меня брат. Крест не снимает, крестится правильно, дома красный угол с образами обставил, молится там у икон. Он вообще человек праведный, хоть по нему не скажешь. А меня так, воспиталки натаскали, что вот, мол, надо молиться, надо отвечать «воистину воскрес» на «христос воскрес», а еще перед всеми извиняться да всех прощать в прощеное воскресенье.       Стас прохрустел костяшками пальцев, вздохнув загружено и с неописуемым недовольством. — Мне это никогда не нравилось. Херня. - добавил, прицокивая. - за что мне перед ними извиняться? А прощать за что?       Не за что. Тут все яснее некуда. Иван Васильевич рвет в себе на корню ненужную жалость, вспоминая, как дед заставлял пол ночи молиться. От воспоминаний даже дернуло, что не укрылось от чужих зорких глаз.       Но Стас, видимо, впервые не нашелся, что сказать. Потарабанил с полсекунды по рулю и все в полном молчании.       Иван Васильевич вспомнил - на откровение отвечать откровением. Покривил губы собственным мыслям, что сам насоздавал себе личностных проблем, а потом шумно выдохнул. — Меня с собой дед на службы брал. Он глубоко религиозным был, даже фанатичным, не просто верующим. Весь дом в иконах, молитвословы, переписанные от руки, каждый пост соблюдал… - Иван Васильевич неосознанно зажмурил глаза, невольно опускаясь туда, в детство, где за потерянный листок с молитвой могли на горох поставить, а то и армейским ремнем выпороть. Стало, как в детстве, жгуче-страшно.       Он нервно вздохнул и моментально превратился из сурового Ивана Васильевича, «Грозного», в маленького Ваню, который давится накатывающим ужасом, обессиленно сжимая в кулачки бледные руки. Взглянул на свои руки - а они словно в детстве, также пошли темными пятнами от ужаса, сделавшись бледно-зелеными, ледяными.       И захотелось ему в тот момент потеряться. Проницательный Стас слишком сильно притих.       Чужой страх, видимо, пахнет по-особому. — В зале стоял огромный стеллаж. - голос не дрогнул. Иван Васильевич не смотрел. - шесть полок, под потолок, во всю стену. И все уставлены иконами. А в середине самая большая: старая, рукописная, забитая гвоздями, побитая временем… Донская. Я боялся ее до ужаса. Иногда он закрывал меня на ключ в зале, заставляя спать перед ней. Не знаю, была ли у того ребенка возможность верить в бога. У меня нет.       Под конец речи голос, все-таки, дрогнул. А Иван Васильевич открыл глаза, тут же встречаясь с чужим пылающим взглядом. Таким живым, блестящим, почти лихорадочным, что даже ошпаривает. Было б куда отшатнуться - он бы отшатнулся. Вцепился в свое пальто побелевшими пальцами, дышал загнанно.       Потому что смотрит, смотрит, а Стаса в глазах человека напротив не видит.       За пару секунд измениться ничего не может, человек все тот же, но совсем другой. Неизвестный, чужой в край и имя ему точно не Стас.       Черты лица пугающе изменились под немигающим взглядом, выражение лица тоже. Где знакомая усмешка? Вглядывайся сюда хоть часами, но не увидишь ничего знакомого. Этот человек держит себя по-другому, смотрит по-другому, усмешка его другая, даже сила, с которой звучит стук по рулю пальцами тоже другая.       Иван Васильевич зажмуривает глаза еще раз. Открывает. И наваждение пропадает.       На водительском сидении теперь сидит Стас, снова сидит. Только выглядит чуть потрепаннее, что ему совсем несвойственно, хоть и натура у него бесстыдно невежественная. И взгляд прячет.       Иван Васильевич от такой перемены тогда тяжело потемнел, так тяжело, что Ёшка не цвела неделю. Дошло до того, что он подумывал ее выкинуть, если признаков жизни не подаст. Подала. Стас, впрочем, тоже.       Словно не было той неясной заминки, Иван Васильевич не мрачнел, да и Ёшка цвела как раньше.

***