Синяя лирика №1

      После болезни работа пошла полным ходом. Иван Васильевич в бумажках чуть ли не тонул, но изо всех сил старался держаться на плаву.       Еще начал ежесекундно чихать - начинается цветение. Все сводилось к противной весне после не менее противной зимы. Даже Ешенька цвела, видимо, из-за весны и солнца, а не положительного настроения своего хозяина.       Еще потек потолок. Точнее, с потолка. Ну и потолок тоже, в углу кухни маленький кусок штукатурки отвалился, размокший и со следами плесени. Дом не обшитый, да к тому же не новый - обычное дело. Но Иван Васильевич снова тяжело задумался о ремонте, сидя за кухонным столом посреди ночи, обложившись конфетами и бумагами.       Обычно по утрам такие размышления пропадали. Одним утром они не пропали, тем самым, когда штукатурка отвалилась. Уже по привычке на улице ждал Стас на своей «новенькой-синей», с улыбкой-усмешкой. А Иван Васильевич все размышлял о ремонте, размышлял, размышлял… — О чем призадумались, Иван Василич? - в мысли врывается чужой голос. Стас обладает какой-то расчудесной способностью понимать Ивана Васильевича. Последний до бесконечности уверен, что всегда выглядит задумчивым или мрачным, да и люди это подтверждают, а какой-то скользкий бандит-бомбила, который ему в приятели - это еще неизвестно, конечно - набился, что-то понимает?       Не риторический вопрос, потому что Стас и правда что-то понимает. Только Иван Васильевич не понимает, что именно. — Стены в квартире расклеиваются. О ремонте думаю. - лаконично отзывается, сверля нечитаемым взглядом детей на улице, идущих в школу. Иван совсем недавно перестал думать о том, стоит ли анализировать каждый свой возможный ответ Стасу и на все ли отвечать правдой. Обдумав все возможные варианты своей смерти, Иван Васильевич, скорее всего, обрел неясное бесстрашие. По крайней мере, что с него станется теперь? Все самое страшное было продумано.       Стас понятливо вздыхает. Иван Васильевич сам не знает, как научился разделять чужие вздохи на понятливые, насмешливые или те, после которых обычно идут долгие истории с фронта. Просто научился. И тогда Стас вздохнул именно понятливо. И выглядел таким же озабоченным, словно тоже о ремонте думал. Ну или о том, как проблематично отмывать кровь с обивки салона машины - Иван Васильевич не может представить, чтобы такой человек думал об обычной побелке стен.       Но Стас думал. Хоть и не о своей. — Иван Васильевич, а у меня есть такие знакомые… работяги, вышибалы. Они задолжали там по самое не хочу. Давайте я их к вам устрою? У них все равно кроме ручищ мозгов нет, тормоза конкретные, они по-другому и не отработают, а вам ремонт нужен…       Отнекивался Иван Васильевич долго. Любые любезности еще куда-то, но это уже ни в какие ворота. Но, как и ожидалось, в своей битве Иван Васильевич проиграл там же. Потому что Стас никогда не спрашивал - Стас утверждал. А Ивану Васильевичу сложно принимать хорошее. Да тут и не о хорошем речь - от кого принимать!       Дед учил с такими даже не заговаривать, повторяет себе Иван Васильевич, когда на выходных к нему домой вместе со Стасом приходит с десяток рабочих, серьезно настроенных на дыры в потолке и крохотную кухню. Было если не грустно, то до боли в животе смешно.       Всё любезничали, говорили с плохо скрываемым акцентом, а еще переходили на такой отборный жаргон, что впору было на листочек выписывать да в словарик вносить. Иван Васильевич в бога не верил, но от нервов в тот день даже вспомнил, как правильно креститься. И в те моменты, когда Стас отходил раздавать команды тем и этим, он в спешке крестился, нервно поджимая губы.       Они тогда в зале сидели, говорили про семьи, ковры на стенах, литературу начала двадцатого века и слушали по радио чей-то романс. — У нас висел такой. Точь-в-точь. - пораженно выдыхает в кружку с чаем Стас, не сводя взгляда с огромного ковра на стене. Его брови сведены к переносице, а сам он застыл, словно созерцает что-то настолько прекрасное, что опасное. Не двинуться и не вздохнуть. Иван Васильевич скептически щурится на этот же ковер, также застыв в одной позе с чашкой у рта. Картина еще та, безусловно. — А потом как-то к дяде грянули, бабки требовали. Перестрелка была. В ковер кого-то закатали, вывезли и с концами. И с тех пор я этот ковер не видел. - Стас медленно отпивает чай из кружки. Иван Васильевич переводит напряженный взгляд с ковра на гостя. Тоже отпивает. — Этот дед на барахолке купил, лет десять назад. Потому что старый сжег. Моль погрызла. — Жечь-то зачем? Пустил бы на тряпки. — На какие тряпки ковер пустишь? — На половые. — Не видел я, чтобы пол мыли ковром. — Это вы не видели, Иван Василич, а в жизни и не такое бывает. - с видом знатока тянет, прикрывая глаза. И ведь правда, знаток. Иван Васильевич хмурится, когда чужая рука тянется к лежащей рядом книге.       За книжным стеллажом, оказывается, тоже обои отходят. Пришлось вытаскивать все книги, с горем пополам отодвигать громадный стеллаж… и сидели они, обложившись книгами, пили чай.       А в руках Стаса оказались сонеты Шекспира. Потрепанная книжка, неизвестно как оказавшаяся в домашней библиотеке Ивана Васильевича - он такую литературу не читает. Небрежно пролистывая страницы, Стас довольно усмехается. — Люблю Шекспира. - неожиданно выдает, не переставая вертеть в руках книгу. У Ивана Васильевича от такого заявления чуть чашка из рук не выпала, а глаз нервно дернулся. Это Стас-то? Шекспира-то? И как ему «Гамлет», а?       Иван Васильевич сначала удивляется тому, что Стас вообще умеет читать, а не по слогам слова складывает. Удивительное рядом.       Стас, немного погодя, вручает сборник Ивану Васильевичу, а сам укладывает голову на подлокотник дивана и прикрывает глаза. Иван Васильевич непонятливо переводит взгляд с книги на Стаса и обратно. — Почитайте мне, Иван Василич. Как гостю. - приглушенным голосом поясняет Стас, подложив под голову руку. Иван Васильевич устремляет глаза в раскрытую книгу, с полсекунды переваривая чужую просьбу. Почитать, ага. Можно было и отказаться, но Иван Васильевич не нашел в этом ничего криминального. Почитать, ну, ага, ничего же не случится, просто почитать. Радио зашипело белым шумом.       Перед Иван Василичем два сонета, каждый из которых немного цепляется за душу вытащенными строчками из контекста. Даже не хочет думать, открыл ли эти сонеты Стас специально, и не начнет ли он что-то цитировать прямо здесь. — Какой из? — Сто тридцать пятый. - без запинок чеканит Стас, тут же замолкая. Иван Васильевич подозрительно скашивает в его сторону глаза, придвигая к себе книгу. — "Недаром имя, данное мне, значит" - Иван Васильевич коротко вздыхает, набирая воздух. - "«Желание». Желанием томим, Молю тебя: возьми меня в придачу Ко всем другим желаниям твоим."       Замолкает. Смотрит коротко. Снова в книгу. — "Ужели ты, чья воля так безбрежна, Не можешь для моей найти приют? И если есть желаньям отклик нежный Ужель мои ответа не найдут?"       Снова замолкает. Вздыхает. Думает, бессмыслица полнейшая. Но смотрит - Стас слушает, даже не дышит. Застыл. — "Как в полноводном, вольном океане Приют находят странники-дожди, Среди своих бесчисленных желаний И моему пристанище найди."       Набирает воздуха, чтобы закончить, чуть изменив интонацию. — "Недобрым «нет» не причиняй мне боли. Желанья все в твоей сольются воле."…       За стенкой ругались на ломаном русском, что-то прибивали и отдирали, радио тихо шипело, а Стас все еще молчал, задержав дыхание.       Он, кажется, глубоко вник в смысл сонета. А Иван Васильевич, быть честным, прослушал все, совсем не заметив, что и как прочитал. От чего-то сердце билось сильно, и страницы, придерживаемые дрожащими пальцами, подрагивали вслед за конечностями. В горле пересохло и Иван Васильевич даже зажмурился на секунду, возвращая себе свою личность, а не это перечитанное нечто, наполненное приглушенным стуком-скрипом-ругательством-шумом.       Когда открыл их, мир снова стал прежним. Теперь и Стас взглянул на него, до сего проницательно, что Иван Васильевич Грозный растерялся. — Давайте двадцать третий, Иван Васильевич. - по-странному глядя в растерянные глаза перед собой, произнес Стас, снова прикрывая глаза.       И было что-то в этом движении нетерпеливое, как и во всем Стасе тогда было что-то нетерпеливое, но Иван Васильевич этих мыслей избегал и внимания не акцентировал. Молчал, одним словом. Листал подрагивающими пальцами страницы, думая, что никогда к лирике не тянулся.       Читал немецких философов, научно-популярную литературу, читал учебники и статьи. Однажды прочитал какой-то непопулярный роман с описаниями природы и крестьянской жизни и, совсем не впечатлившись, отбросил подобное. До бульварных романов ему было далеко. До Шекспира еще дальше.       Руки нашли сонет. Иван Васильевич тихонько вздохнул. "Как тот актер, который, оробев,
 Теряет нить давно знакомой роли,
 Как тот безумец, что, впадая в гнев,
 В избытке сил теряет силу воли, — Так я молчу, не зная, что сказать,
 Не оттого, что сердце охладело.
 Нет, на мои уста кладет печать
 Моя любовь, которой нет предела. Так пусть же книга говорит с тобой.
 Пускай она, безмолвный мой ходатай,
 Идет к тебе с признаньем и мольбой
 И справедливой требует расплаты. Прочтешь ли ты слова любви немой? 
Услышишь ли глазами голос мой?"       В этот раз Иван Васильевич вдумывался в каждую прочитанную строчку, но к концу настолько запутался, что его мысли не могли передать даже сведенные к переносице брови. Сначала он хотел оробеть, потом побелеть, но, дочитав сонет недрогнувшим голосом, не сумел найти сил даже посмотреть на Стаса.       Молчание у последнего изменилось, стало больно выразительным. Он смотрел на Ивана Васильевича - Иван Васильевич чувствовал чужой взгляд - и чего-то ждал. Чего Стас мог от него ждать Иван Васильевич не понимал. Но сказать что-нибудь нужно было, как воздух, очень срочно, чтобы разрядить атмосферу. — У Шекспира много других тем лирики. Мне казалось, вам бы понравились сонеты на темы жизни и смерти… - размыто произносит Иван Васильевич, поглаживая подрагивающими пальцами выцветающие строчки сонета. На мгновение все это ему показалось до жути глупым и смущающим, но он сам не понял, в чем суть глупости и смущения. Ну, да, один взрослый мужчина читает другому любовную лирику Шекспира по просьбе последнего. А за стенкой все еще наперебой ругаются и шуршат, что уши подвядают, если начинаешь прислушиваться. — Вы удивительно проницательны, Иван Василич. - звучит ответ хриплым голосом. - философия хороша. Но прямо здесь и прямо сейчас лучше это, а не философию. Прочтите-ка мне двадцатый сонет.       Иван Васильевич наконец взглянул на чужое лицо. Стас снова прикрыл глаза, а на губах играла усмешка-улыбка, до того довольная, что Иван Васильевич захотел возмутиться. Но только прижал книгу поближе, пытаясь навести порядок в голове, пока пролистывает страницы.       Что-то точно было, что-то, чего Иван Васильевич не заметил. И из-за этого в груди поселилось напряженное чувство ожидания. — "Лик женщины, но строже, совершенней
 Природы изваяло мастерство.
 По-женски ты красив, но чужд измене,
 Царь и царица сердца моего."       Иван Васильевич запнулся, хмуро вглядываясь в строчки. Снова почувствовал на себе взгляд. Ожидающий. "Твои нежный взор лишен игры лукавой,
 Но золотит сияньем все вокруг.
 Он мужествен и властью величавой
 Друзей пленяет и разит подруг. Тебя природа женщиною милой
 Задумала, но, страстью пленена,
 Она меня с тобою разлучила,
 А женщин осчастливила она. Пусть будет так. Но вот мое условье:
 Люби меня, а их дари любовью."       Иван Васильевич оторвался от книги, подняв глаза прямо на Стаса. Не понимающий и ожидающий взгляды столкнулись и молча сверлили друг друга. Ивану Васильевичу это все показалось в край неловко и неудобно, он взгляд отвел, смотря в книгу. — У вас есть возлюбленная? - утвердительным тоном, даже риторическим произносит Иван Васильевич, прикрывая книгу. Стас довольно щурит глаза, неожиданно разражаясь звонким смехом. — Ох, Иван Василич, всё-то вы как дворянин какой-нибудь. - Иван Васильевич хмурится, пока Стас заливается смехом. - возлюбленная. Ну вы даете - возлюбленная! В мире нынче матильды да мурки, чмары да тыквы, а у вас все возлюбленные.       Иван Васильевич насуплено молчал, недовольно стреляя острым взглядом, а Стас, отсмеявшись, многозначно глядел в потолок. — Хороший вы человек. - выдыхает. - мир не для таких, Иван Васильевич. Не для хороших людей, понимаете?       Вопрос звучит риторическим. «Понимаю» сказать - так Иван Васильевич ничего не понимал. «Не понимаю» сказать - так Иван Васильевич и понимать не хотел. Холодные стены в глазах покачнулись и рухнули, Иван Васильевич тоже выдохнул. Тихо закрыл книгу и положил на диван, подумывая сжечь ее в ближайшие дни. Мозолить глаза будет.