Синяя лирика №1

      Ремонт сделали. Крыша больше не капала, плесень в дальних углах стены на кухне исчезла, в воздухе пахло клеем и побелкой. Книгу Иван Васильевич благополучно сжег, Ёшеньку перенес обратно на обновленную кухню. Одним словом, всё встало на свои места.       На улице тепло, на работе бюрократия, в магазине снова нет любимой «ромашки».       Только со Стасом все опять не укладывалось. С ним, как заметил Иван Васильевич, вообще никогда ничего не укладывается. Всё в их странном общении стало таким, будто что-то случилось, а Ивана Васильевича не предупредили. И поэтому Стас помнил, что что-то было, а Иван нет. Но ведь напрямую не спросить - вдруг, ничего не было? Но ведь и у Ивана Васильевича было стойкое чувство того, что он сам пропустил что-то в своей жизни, а теперь просто не может понять что.       Хотя, казалось бы, что между ними пропускать? Он даже не знает, можно ли считать их друзьями, и можно ли вообще водить дружбу с такими людьми. Недавно Иван Васильевич услышал о том, что молодая девушка с соседнего района поздно вечером поехала к подруге на такси, пропала и вот уже несколько суток поисков идут безуспешно. И о том, что в том же районе по ночам перестрелки - у кого-то в доме выбило окно. И о том, что «груз-двести» везут.       Так, вообще, только Стас говорил. Но Иван Васильевич заметил за собой непреодолимое желание говорить этими лаконичными и понятливыми выражениями, а не долго и муторно объяснять откуда и чьи везут трупы.       Везут трупы, в общем. Стас говорил, что это «кипишь ненужный», многозначно молчал, а Иван Васильевич понимал, что скоро Стас снова куда-то пропадет.       Это он тоже научился определять, по поведению, даже по тому, как Стас барабанит пальцами по рулю.       Но в последнее время в поведении Стаса что-то круто изменилось и даже привычный стук пальцами звучал несколько иначе. Иван Васильевич пытался понять, но натыкался на стену в виде тех же мыслей, что что-то в его жизни прошло мимо него самого.       Было так много вопросов, что голова начала гудеть в два раза чаще. Иван Васильевич считал себя вышедшим из возраста, когда можно так безбожно тратить свои нервы на качели судьбы, но унять их все равно не мог. Накупил валерьянки, пустырника, глицина - того и этого в виде таблеток и настоек. И конфет, конечно же.       Так что по утрам к чаю и конфетам добавились таблетки. Иван Васильевич как никогда остро ощутил проблему приближающегося кризиса среднего возраста одним утром, когда выпивал по расписанию тех и этих таблеток. Хотя ему не было и тридцати пяти.       Это тоже было проблемой, ранее эмоциональное старение. Хотелось на отдых в теплые края, где Иван Васильевич никогда не был, да хотелось взять отпуск, будто ему есть чем заниматься, кроме как работой.       Эти мысли тоже хорошо так давили на больную голову. Между бровей залегла маленькая морщинка, которую даже не хотелось расправить пальцем. Иван Васильевич слишком много думал и страдал от этого.       И Стас, удивительно проницательный к изменениям на чужом лице, всячески замечал это. — Горе от ума, да, Иван Васильевич? - сказал он однажды с усмешкой-улыбкой, когда хмурый и задумчивый Иван Васильевич сел в салон знакомой «синей новенькой». Иван Васильевич же даже не понял сначала, что к нему обращаются. Растерянно взглянул через зеркало на водителя, а у Стаса в глазах черти пляшут.       Когда Иван Васильевич еще сильнее нахмурился, Стас рассмеялся. А затем потянул руку к магнитоле, выкручивая звук громче.       Это был не «Наутилус Помпилилус» и даже не «Комбинация». Иван Васильевич на секунду прислушался, уловив знакомую мелодию.       Пальцы на руле начали набивать в такт песне, а Стас, не убирая улыбки с лица, напевал текст. — Я понять тебя пытаюсь, кто же ты на самом деле? - нараспев проговаривает он, прищуренными глазами глядя на Ивана Васильевича через зеркало. - кто же ты на самом деле, айсберг или человек?…       Прикрывает глаза, словно не он сейчас должен внимательно смотреть на дорогу пока ведет машину. — А я про все на свете с тобою забываю… — Положите, пожалуйста, руки на руль. - нервно откликается Иван Васильевич, но Стас его успешно игнорирует. Улыбается хитро, приоткрыв один глаз. — А я в любовь, как в море, бросаюсь с головой. - качает головой, снова прикрывая глаза. Руки на руль кладет, но только чтобы опять настучать ритм. — А ты такой холодный, как айсберг в океане! - он неожиданно оборачивается к Ивану Васильевичу, драматично прикрывая глаза. - и все твои печали под черною водой…       Иван Васильевич сурово молчит, наблюдая, как Стас расплывается в улыбке, кидая на него насмешливые взгляды. — Не любите Аллу Борисовну, Иван Василич? - произносит, так и не обернувшись на дорогу. Не сводит глаз с напряженного Ивана Васильевича, который давит в себе страдальческие вздохи. — Не люблю рисковать на дороге. - лаконично отвечает, а Стас усмехается: — Ну так не рискуйте, Иван Василич! - усмешка-улыбка. - зачем вам риски? Безопасность превыше всего!       И смотрит, так проницательно смотрит, что тоже так смотреть хочется, но Иван Васильевич чувствует, что не умеет таким взглядом смотреть. Поэтому просто глядит в ответ, разом спуская все раздражение с лица.       Глядят друг в друга. Алла Борисовна на фоне отчаянно допевает последний куплет. От этого, почему-то, по рукам и спине идут мурашки. Ты уйди с моей дороги или стань моей судьбою, Протяни на встречу руки, и поверить помоги, Что любовь моя сумеет примирить меня с тобою, И расстает этот айсберг, Это сердце без любви!…       Стас перед глазами расплывается — снова начинает становиться не-собой, прямо как тогда. Не Стасом, а кем-то другим, при этом не меняясь в лице никак. Иван Васильевич моргает, но наваждение не пропадает. От напряжения моргает еще несколько раз, но незнакомец все не пропадает. Стас никак не возвращается. — Нравится. - еле размыкая губы от липкого страха, отвечает Иван.       И Стас возвращается. Тоже моргает осоловело чуть и потерянно, как тогда. — Что нравится? - хрипло переспрашивает. — Алла Пугачева. - и выдыхает.              Что-то точно поменялось. Но Стас продолжал вести себя как раньше, Иван Васильевич тоже не возникал — да и было ли у него право?       Приятели они? Знакомые? Друзья? Иван Васильевич не понимал. Ему так отчаянно хотелось, но он бы проклял сам себя, если бы позволил такому вопросу сорваться. И находилось в этом что-то до горького смешное, когда Иван Васильевич переспрашивает подробности последних преступлений, но не может найти в себе сил спросить подтверждения их межличностных отношений.       Да и кому это надо? Стас настойчив, утвердителен, невежественен - если бы он хотел, давно бы в лоб нарек Ивана Васильевича своим другом и дело с концом. Значит, ему это не надо. Значит, и Иван Васильевич должен пытаться не зацикливаться на такой глупости. Он и правда пытался, честно! Ведь все это сплошь такие глупости, раздражающие и ненужные.       Не убил, не ограбил, на органы не продал, еще и носится рядом чего-то да катает задаром — что для счастья требуется? Ивану Васильевичу все равно требовалось. Но он молчал. И волновался, тоже молча.       Но все клином сошлось на последних событиях. С чего, в общем-то, все и началось — для чего в начале повествования Иван Васильевич отчитывался обо всем?       Последнюю неделю Стаса не было. Это стало уже стабильным и привычным, тем более, Иван Васильевич научился чуть ли не по воздуху в салоне машины определять, когда Стас снова пропадет.       Только не научился определять когда Стас возвращается, но это казалось неважным. Главное, что возвращается. Да и если не вернется, велика-ли потеря?       Но от чего-то весь последний субботний вечер Иван Васильевич чувствовал накатывающую тревогу. Началось все с желания как заведенный ходить по кухне, прижимая руку к лихорадочно клокочущему сердцу. Чай нервировал, в книге буквы перед глазами упрыгивали и расплывались, а в попытке додуматься до причин тревоги к горлу подкатил неприятный ком. Закончилось тем, что Иван Васильевич свалился на стул с тахикардией и головокружением. Но тревога не отступала.       Как-то ему однажды жаловались, что "душа болит". Тогда Иван Васильевич не мог понять этого выражения. Как неосязаемая, скорее всего выдуманная часть человека может болеть?       Сейчас как что-то в голове включилось — правда, душа болит. Невыносимо, хочется разодрать грудную клетку и перемесить там все, лишь бы убрать это тянущее чувство. Иван Васильевич терпел, царапая ногтями обивку дивана и заламывая брови.       В итоге забылся нервным и неспокойным сном лишь после тридцати таблеток глицина, сжимая пустую упаковку в руках.       Среди ночи раздался стук, вырвавший Ивана из мучительного сна. Даже не стук, это был звук глухого удара с шорохами, но этого хватило, чтобы Иван Васильевич рывком распахнул глаза.       В полной и густой темноте комнаты он был не в силах рассмотреть циферблат на стене. Иван Васильевич слышал только прерывистый звук сердца, когда стук-шорох раздался вновь.       Глубокая ночь, в его квартиру кто-то стучится, а он даже не помнит закрыта ли дверь. Страх накрыл с головою, лавиной за всё время, прожитое в спокойствии.       Не надо было общаться с бандитами, Ваня! - говорил внутренний голос голосом деда, следом отвешивая звонкую затрещину.       И от испуга дыхание перехватывало. За ним? Что с него брать? Зачем он?       Стук повторился, только уже тише. Сердце снова затянуло, и Иван Васильевич недоверчиво пощурился в темноте. Что-то снова не так.       Медленно поднялся на подрагивающих ногах, ковыляя до кухни. Руку похолодила рукоятка ножа. Тяжелого ничего не взять — тремор такой, что пальцы с трудом сжимаются. Ноги отбить себе не хотелось. В горле пересохло, пока он собирался с силами чтобы дойти до злосчастной двери. Несколько раз обернулся на темноту неба в окнах, путаясь в рое мыслей. Что вообще нужно делать?       Стуков больше не было. Но за дверью что-то с перерывами тихо шуршало. Иван Васильевич прильнул виском к стене возле двери, прислушиваясь.       Неожиданно, стук повторился еще раз. Но такой тихий, может быть, даже случайный. Если бы Иван Васильевич остался на диване, то вряд ли услышал бы его оттуда. Рука дрогнула, ложась на ручку двери.       Сердце ухнуло.       Дверь с громким щелчком и скрипом открылась. Оказывается, не закрыта.       Старый дурак, думается, а взгляд падает на лестничную площадку. Никого. Уже тянется поспешно закрыть дверь, только в гробовой тишине подъезда, прямо у двери раздается хрип.       Иван Васильевич поворачивает голову и чуть не седеет - по левую сторону от двери, привалившись к стене, кто-то сидит. От сильного стука сердца в ушах Иван Васильевич даже не услышал чужого дыхания, а может, его и не было: человек прерывисто хрипнул и словно задержал его.       Он не двигался, Иван Васильевич тоже не двигался, застыв на пороге с ножом в руке. В темноте хоть глаз выколи, — хоть бы не ножом — и разглядеть лица человека не выходило. От безысходности хотелось взвыть, но Иван Васильевич стойко держался, через силу вышагнув вперед.       Человек неожиданно вскинул голову, резво поднялся на ноги, и, подхрамывая, чуть не упал прямо в руки вышедшему к нему Ивану Васильевичу. Точнее, упал, одной рукой удерживаясь за чужое плечо, плечом другой подпирая стену.       Иван Васильевич совсем опешил, не зная, скинуть с себя такую ношу или помочь остаться стоять. Но в шорохах, прямо под ухом раздался до боли знакомый, невыносимо скрипучий шепот. — Иван Василич… - хрипит. - не гоните.       С Ивана Васильевича разом все сошло. Даже ноги второй раз подкосились. Нож со звоном упал на бетон, Иван подхватил заваливающееся на себя тело, втаскивая в квартиру. Даже растеряться времени не осталось.       В первую же секунду пришла мысль — пьяный. Но перегара нет, совсем.       Иван Васильевич хлопает рукой по выключателю, и коридор заливает оранжевый свет, а сердце при виде Стаса пропускает удар. Падает в пятки и где-то там и остается.       У Стаса на лице - кровь. Много крови. Так много, что она стекает ручьями по шее, на помятый ворот. Из носа, из разбитой скулы, с губ по подбородку тянутся несколько кровавых линий.       Рубашка разворочена, она тоже в крови. Одной дрожащей рукой — в крови — он держится за Ивана Васильевича, другой — тоже в крови — зажимает живот. Там, под рукой, снова расползается кровь. Кровь с него льется, капает с волос, капает на пол порога, а Иван Васильевич боится представить, что за лужа сейчас в подъезде.       В такие моменты люди и зарабатывают хронические заболевания сердца и страхи такие, что никакие бабки-шептуньи не помогут. Когда кровь льется ручьями и сливается в лужи.       Стас, до этого стоявший с зажмуренными глазами, приоткрыл их, взглянув на побелевшего Ивана Васильевича. — Это не моя. - жмурится. - кровь не моя.       Иван Васильевич выдыхает, бегло осматривая окровавленное лицо. Он даже не понял, должно это пугать или радовать — что кровь на чужом теле не принадлежит Стасу.       Стас согнулся в три погибели, выхаркивая мутнющую кровь. Подрагивающей бледной рукой Иван Васильевич оттолкнул дверь ванной, втаскивая следом Стаса. На линолиуме за ними остались кровавые подтеки, вызывающие в голове неприятную смуту, если смотреть на них дольше шести секунд.       Стас снова приоткрыл глаза только когда Иван Васильевич усадил его на бортик ванны, прислонив спиной к кафелю. Все вокруг него стремительно окрасилось кровавыми разводами. Первой мыслью было вызвать скорую. Второй — что Стас не простой гражданский, какая скорая? Заявился среди ночи избитый и с ног до головы залитый кровью. Возникнет с десяток вопросов, потом только молиться у выдуманного бога, что Ивану не перепадет по голове с такой помощью.       Но не оставлять же его так? Не оставлять. Ноги несут на кухню к аптечке и забытым богом шкафам в надежде, что там будет хоть что-то, чем можно обработать рану. Руки сами слепо искали бинты и спирт, роняя вещи на полпути.       Спирт был, хоть и совсем немного. Была настойка, подаренная какой-то коллегой, тоже на спирте, а значит пригодится. Нормальных бинтов нет, но куски марли, которые оказались найдены в разных углах квартиры, тоже подошли бы.       В ванной же Стас сидел в той же позе удивительно расслабленный. Его рука, зажимавшая живот, ослабла и упала, открыв вид на уродливую кровоточащую рану.       Недостаточно маленькую для пулевого ранения, значит, скорее всего, это ножевое. Или еще чего по-страшнее — из регулярного общения со Стасом Иван Васильевич узнал, что такое можно оставить любым острым колющим предметом.       Иван Васильевич оказался рядом, зажимая рану одной рукой, а другой прощупывая пульс — учащенно быстрый. Поборов в себе желание упасть на кровавый пол ванной и никогда не вставать, он приподнял чужую голову, впериваясь взглядом в мертвенно бледную скулу. Кровь тотчас заляпала пальцы так, что в голове стало мрачно. — Если ты не откроешь глаза, я вызову скорую и скажу им все как есть. - оглашает твердо, не сразу понимая, что говорит почти шепотом.       Стас медленно разлепляет веки, смотря прямо в чужие глаза. Его губы искривляет неровная усмешка, и он хватается за руку Ивана, прижимая ее еще крепче к ране.       По их сжатым рукам новой порцией стекает кровь, и Ивана Васильевича пошатывает. — Сильнее. - одними губами скрипит Стас. Молчит, а затем снова выдает: — Игла и нитка. Есть?       Иван хмурится, словно выныривает из омута. Отнимает окровавленную руку от раны, в несколько движений скидывая со Стаса пропитанную кровью рубашку.       Стас не успевает и слова выдавить, как на лицо и плечи брызгает холодная вода. Он жмурится, по инерции отворачивая голову, но его резко поворачивают обратно, умывая рукой, как щенка. От таких ассоциаций он даже неуместно посмеивается, что выходит надорванно и хрипло, заставляя Ивана Васильевича так и замереть с мокрыми руками на чужой голове.       Лужа рыжеватой воды растекается под ними с невообразимой скоростью.       Стас перед Иваном - мокрый, в кровавых подтеках, высматривающий что-то в кафеле напротив. Словно совсем не волнуется о своей участи. Его два слова - иголка и нитка - так и повисли на синеющих губах, как капелька ледяной воды. Смотрит пусто и незаинтересованно, будто ничего не случится, если Иван Васильевич сейчас сядет рядом, в кровавую лужу, и они просидят так до тех пор, пока один не околеет насмерть, а другой не истечет кровью.       И Ивану Васильевичу становится до ужаса страшно, потому что так оно и есть - Стасу все равно. Стас стал причиной чужой тахикардии и поставил на грань нервного срыва - а ему все равно. Ишь ты, умирать собрался!…       Иван от таких мыслей несколько раз уколол руку иглой, сжимая ее чересчур сильно.       А нитки никак не находились. И в тот момент, когда половина вещей из шифоньера в зале оказалась на полу, а несчастный моток нашелся захотелось заплакать от счастья.       Но Иван Васильевич до последнего строил из себя Грозного, на его лице не дрогнуло и мышцы, а брови так и застыли, сведенные к переносице.       Он, как и всегда, выглядит строго. Только в голове звенит белый шум, а руки не в силах удержать ничего. И, кажется, словно синеют-зеленеют. Как в детстве.       Когда дрожащие, словно у пропойцы со стажем, пальцы с десятка попыток не попадают ниткой в ушко иголки, Стас перехватывает чужие руки. — Тише. Я сам. - а у самого руки ходуном. Иван Васильевич иглу не отпустил, только сжал сильнее. С третьей попытки общими усилиями всё получилось. А теперь всадить это Стасу в живот - совсем другое дело. Иван Васильевич так и застыл с иглой в руках, пока Стас требовательно не вытянул ее. Держа одной рукой иглу, другой потянулся к спирту на раковине. — Тряпку какую-нить надо… - прохрипывает, откупоривая крышку. Иван Васильевич оборачивается, и взгляд его падает на платок, раньше бывший скатертью, лежащий на низком комоде в прихожей. Платок перекочевывает к Стасу, а спирт к Иван Васильевичу. Зажав платок в одной руке, Стас в молчаливых и трепыхающихся попытках пытается согнуть иглу. Дрожащие пальцы кровью скользят по металлу и липнут, и Иван Васильевич даже не сразу понимает, что Стас хочет сделать с иголкой. Но как понимает, тотчас выдирает ее из кровавых рук. — Сломаешь!… - раздосадованно шипит, прижимая к чужой ране новые бинты. Глазами тревожно бегает по полу, думает. Хватает с раковины кусок марли, и бросает беглый взгляд на окровавленного мученика, ощущая легкое головокружение. — Не закрывай глаза. - кидает на ходу, выходя из ванной в кухню. Позеленевшая рука сжимает иглу, другая — посиневшая — в столе нащупывает две вилки. Крепко зажимает между вилок иглу. Включает газ. Зажигает спичку. Спичка не зажигается, чертыхается, роняет спичку, зажигает новую. Огонь горит, подносит иглу в вилках, чувствует, как по лбу катится ледяной пот. Раскаленная часть иглы чернеет, и Иван Васильевич на пробу подносит вилки к столешнице, с силой вжимая иглу в дерево. На столешнице остается маленький выжженный след, и игла, сжалившись, кривовато изгибается. Забывшись в неожиданно накатившем облегчении, Иван Васильевич хватает пальцами иглу, тотчас обжигаясь. Пальцы начинает невыносимо саднить, но эта боль приводит в чувства.       Нитку из ушка приходится вытащить. Выдрать. Вытащить не получается, времени нет. Раскаляет другой конец иглы. Думает.       Стас, видимо, руками иголки гнет. Иголки такие, можно руками погнуть. Глупости какие-то, думает. Со службы что-то, привык наверное. Иголки-то никто руками не гнет.              Заворачивает в марлю и оказывается в ванной. Стас всунул себе в рот кусок ткани и крепко сжал зубами, став еще больше похожим святого мученика, может быть, подобного Христу. От ассоциаций с кровавой божественной картиной у Ивана Васильевича поджимаются пальцы на ногах. Он борется с собственным разумом, чтобы остаться в сознании, когда несчастная нитка продевается в иголку.       И, перебирая в мыслях всё возможное, неожиданно в голову приходят ампулы с лидокаином, подаренные когда-то той самой коллегой, что вручила настойки на спирте. Ампулы-всякое-бывает-в-жизни, изначально врученные на случай вырезания какого-нибудь вросшего ногтя, сейчас стали спасением и совсем не в метафоричной форме.       Потому что ничего, кроме спирта сейчас нет. И ведь только сейчас Ивану Васильевичу пришла мысль - какого это, когда на кровоточащую рану льют спирт?       Насколько бы Стас не был крепким мужчиной, вряд ли после драки и потери крови он сможет легко вынести такое. Вряд ли и в здравом состоянии кто-то сможет вынести такое.       В голове Ивана Васильевича проносятся мысли о смерти от болевого шока. Такое, наверное, тоже бывает, он где-то точно слышал. А может и нет. Но ампулы точно быстро находятся в хламе развороченного шифоньера, лежащего на полу зала. Право, спасибо Ивану Васильевичу, что хотя бы шприцы с иголками в его доме имеются. Всё нужное улеглось в раковину рядом со Стасом, который смирно полулежал-полусидел и кроме дрожаще вздымающейся груди никаких признаков активности не подавал. Он глазами следил, как Иван Васильевич делает то медленные, то быстрые движения, например, как смыть с раковины и рук кровь. Это быстро. Открыть спирт и протереть все вокруг спиртом это тоже, вроде как, быстро, но тут Стас чуть-чуть выпал из реальности и не уверен, насколько это было быстро. Иван кидал на него косые взгляды и молчал, оно и ясно. И Стас тоже молчал, по понятным причинам. И когда спиртом вокруг раны протирали молчал. Только когда к нему уже несли шприц с анестетиком, он отрицательно замычал, перехватывая шприц из чужих рук, которые, может, и уколов никогда не делали. Хватает, и, недолго думая, быстро, хоть и косо от подрагивающих рук, вводит себе его куда-то в район раны. Думается, не подействует - так потерпит, что ему, впервые что ли? А Иван Васильевича вздыхает напряженно, шприц забирает, иглу натирает. Хмурится, на рану поглядывает, на Стаса, который после укола стал спокойным, как удав.       Как лидокаин подействует можно будет шить. Шить! Какой абсурд! Сшивать рану на живом человеке совсем не то, как с напальчником пришивать заплату. Никогда в мыслях не было, что сможет Иван Васильевич слово «шить» в таком контексте употреблять. Дурно, дурно ему, и очень темно. И лампочка словно не светит совсем. И цвет крови он уже с трудом выносит. Он и правда садится в лужу воды возле ванной, думая, что когда это всё закончится, ему придется мыть подъезд. Там много крови. А утром, может, ванную соседей затопит, если кровавые моря здесь не будут точно таким же образом убраны. И так тяжело от этого, так тяжело…       И от тяжелого дыхания позади тяжело, от тяжелого шепота-просьбы встать с пола - тяжело. Ивану вообще всю жизнь тяжело, было ли много моментов, когда ему тоже было легко? В детстве? В студенчестве? В том периоде, между этими двумя? Было ли маленькому Ване легко становиться Иваном Васильевичем? Легко ли Ивану Васильевичу вспоминать Ваню? Вспоминать старые лица? Вспоминать страшную икону и лютые морозы, насмешки и острые уколы взглядов и слов, армейские истории и болезненные хрипы, страшные истории коллег по работе и автобус с утра пораньше в кромешной темноте, чужие отмороженные конечности и груз двести, свободное время, которого он лишен, друзей и близких, которых ему не суждено, видимо, иметь, единственного непутевого кандидата в друзья, который сам туда набился, и который, может, совсем скоро умрет, если Иван Васильевич не вынырнет из обители своего сожалеющего разума и не поможет ему. А даже если поможет - только преусловатый бог и знает, что будет потом. Может, его даже убьют. За помощь. Так ведь и происходит у этих людей? Какие же они друзья. Нет, нет, нет у Ивана Васильевича нет и не будет друзей, но у него есть долги и обязанности. И он встанет прямо сейчас, он точно встанет. Он сделает что-нибудь и будь что будет.