Когда ангелы заслуживают смерти

      Минхо медленно раскрывает глаза.       Этому не предшествует будильник. Который час? Неизвестно. Минхо переворачивается с бока на спину. Сверху — высочайший потолок школьного спортзала, выкрашенный в светло-голубой. Из громадин-окон, рассекаясь сеткой, упираются в дощатый пол столпы солнечного света. Минхо смотрит вверх. Ему прохладно; вместо одеяла — куртка. Полудрёма мучительно сходит на нет, но он не спешит вставать, даже когда следом за организмом просыпается и требовательная тяга в желудке.       Голод.       Минхо моргает.       Тело, по ощущениям, не поддастся ловким пальцам нервных окончаний, даже если он постарается выпрямить онемевшую спину. Кости словно перемяли в крошку. Что Минхо снилось? Если честно, он не помнит.       Одеяло — короткий пуховик, некогда принадлежавший Чанбину — спокойно поднимается вверх толчками дышащей груди. Затем опускается.       Минхо знает, что ему нужно встать. Знает, какие задачи сегодня нужно выполнить. Но, просверливая взглядом равнодушный потолок, он лежит на сложенных резиновых ковриках столько времени, сколько уже не имеет значения.       В конце концов он встаёт.       Спортзал чересчур большой для одинокого человека. Минхо сонно просовывается в рукава пуховика и делает пробные круговые движения шеей. Затекла. Он тихо шагает к выходу не по прямой, а под кольцом, не заходя за прямоугольник выцветшей разметки. Всегда так ходит. Почему-то от соблюдения этого негласного правила становится безопаснее.       Он вытягивает из-за ворота боевой рубахи связку ключей, подвешенную за верёвку на шее. Заранее сжимает все ключи в кулаке, чтобы не издавали лишнего звона, и вставляет нужный, ребристый и поблёскивающий, в рот тяжёлого замка. Проворачивает как ключ, так и голову: возле выхода по-прежнему стенд, залепленный потерявшими смысл бумажками. Когда ещё сам Минхо учился здесь, сюда вывешивали фотографии спортивных команд от имени школы, информацию о соревнованиях, нормативах и прочие бесполезности. После заражения Чан собственноручно заклеил всё это единственно-важным листом — расписанием.       Сотни имён, вкраплённых в график. Большинство из них уже зачёркнуто. Деление на классы. Стирка, готовка, мытьё полов, посуды… Даже дни недели отмечены. Вторник обведён красным. Все любили вторник, вторник был днём сухарей.       Минхо больше не знает, когда вторник.       Замок щёлкает.       В туалете всё заготовлено с вечера. Под раковиной — ведро с водой, на ней — стакан. Минхо выдавливает каплю зубной пасты на подушечку указательного пальца и натирает зубы, что неприятно скрипят. Полощет, сплёвывает. Дальше скребёт лицо холодной водой, и от её кусачей температуры мурашки буровят кожу. Капельки остаются засыхать на скулах. Зеркало всё в неопознанных коричневых брызгах, в покрове пыли: отражение кажется вдвое серее и безжизненнее. Но это не так, правда? У сонной артерии булькает пульс. Минхо жив. Он должен быть благодарен за эту роскошь.       Следующий пункт — зарядка. Нельзя позволять себе быть не в форме. Возвратившись в нагревающийся спортзал, Минхо бесшумно зевает и начинает разминать шею. Плечи, локти, запястья. Бока, таз. Приятное растяжение под коленом, выпады. Круги лодыжками и, наконец, пара отжиманий на пробу. Солнце слепит глаза.       Лучше всего бодрит едва ли не оглушающий, одинокий стук баскетбольного мяча по полу. Порочно громко. Минхо разрешает себе немного насладиться этим грешком, впечатывая мяч в золочёные солнцем доски. Отскакивает плохо — сдувается понемногу. Минхо разбегается, бухая шагами, прямиком к кольцу. Широкие шаги — один, второй. Остановка. Полуприсед. Взгляд исключительно в ближний верхний угол квадрата на баскетбольном щите. Занести мяч к уху и… разогнуться, выпрямить руку, направить мяч именно кистью, тут же опустив её вниз. Мяч мягко ударяется о щит и, прокатившись по грани ободранного кольца, ныряет точно в цель. Минхо даёт ему единожды отскочить от пола, умело перехватывает контроль и ведёт к противоположному кольцу.       Чуть вспотевший и согревшийся, достаёт между импровизированной кроватью и стеной маленький жёлтый блокнот с карандашом внутри. На корочке добавляет к множеству серых палочек ещё одну — новый день. Минхо листает записи, водит по ним загрызанным пальцем… Сегодня по расписанию его черёд стирать.       — И почему не очередь Чонина?.. — ворчит он и захлопывает блокнот.       Но сперва — зачистка.       Светло-голубые коридоры и пустая лестничная площадка. Школьником Минхо обожал жаловаться на толкучку учеников, забивающих лестницу по переменам, точно то уже тогда были очереди за продуктами по карточной системе. Минхо спускается и с чем-то, роднящимся с пугливостью, отводит взгляд от заклеенной двери в левое крыло. Он отпирает одну из кладовок возле главного выхода и хватает снеговую лопату вместе с заточенной деревянной палкой — бывшей шваброй, что ныне вся в засохшей крови. С таким привычным набором Минхо делает вдох и оказывается на улице.       Весна? Пожалуй. Город вымазан в коричневом и белом. Сугробы худеют, растекаясь грязным жиром по вспотевшему после сна (кошмара) асфальту. Спросонья жалкий дождь бороздит поля-лужи; ветер свищет, затопляя собой дыхательные пути. Голые и озябшие ветки-бедняжки стучат зубами и не цепляются за плечи людей в поиске объятий. Хрущёвки ревут, с их покатых крыш ручьями расплёскиваются слёзы… Один низенький облупившийся забор детского сада сохраняет цвет, выкрашенный в оранжевый да зелёный.       Никого.       Русский март.       — Мерзость… — Минхо застёгивает молнию до подбородка и осторожно ступает по гололёду.       Все фильмы про зомби-апокалипсис, которые он смотрел, были иностранными, и складывалось ощущение, что за границей круглый год господствовала жара. Но у нас и конец света не способен задержать долгую, мёрзлую зиму-ворчунью, что обнимает колючими варежками до посинения. Каково бы ни было желание заражённых укусить, их беззащитные тела попросту не могут нормально функционировать при температуре ниже, чем минус тридцать. Так, зимой сделалось гораздо безопаснее. Привыкшие, в отличие от заражённых, к скользким дорогам и проваливающимся сугробам, выжившие с диким полусмехом удирали от нелепой угрозы, прокалывали глаза безумных сосульками и наслаждались тем, как обезображенные тела медленно замерзали, больше не в состоянии встать.       Снег по обыкновению стал таять только под конец марта. Минхо впервые не был рад весне.       Раньше, когда школа была доверху набита растерянными и испуганными, разделение обязанностей очень помогало не сойти с ума. Каждый день для определённого класса — новая задача. Минхо хорошо помнит, как в составе 8-«Б» — классным руководителем которого был Хёнджин, неизмеримо молодой для учителя физики — выходил чистить территорию от заражённых, что впечатывались полугнилыми лицами в забор, тянули пальцы внутрь и бесконечно клацали зубами. Каждому выдавали по заточенной швабре, и те с глухим звуком протыкали беснующиеся тела. Никакого правила насчёт повреждения мозга не было — это оказалось выдумкой кинематографа. Заражённые умирали так же, как здоровые. От людей их ярче всего отличала физиологическая деградация: вирус, пошедший от животных, уподоблял разумных себе. Они передвигались на четырёх конечностях сразу.       Самые развитые на Земле существа становились примитивными животными.       По возможности с них стаскивали одежду и волочили подальше, но трупный запах смердел всё равно. У Хёнджина колоть получалось лучше всех. Он показывал Минхо, как удобнее просовывать остриё через тонкие металлические прутья, после чего улыбчиво хвалил, собирая испачканные кровью волосы в хвост.       Минхо моргает. Нужно раскидать снег, иначе по нему могут забраться. В этом минус зимы — уровень земли поднимается и спасительный зелёный забор становится короче.       Сегодня за ним, за забором, совсем немного заражённых. Большинство наверняка не пережило зиму, а остатки ещё не могут двигаться по замёрзшему асфальту, постеленному вдоль территории школы. Тем не менее Минхо вглядывается в каждого, прежде чем убить. Ищет. Уши продувает, руки горят от постоянной работы, нос сопливит. Когда заражённые перестают щёлкать челюстью и валятся замертво, распластав руки и ноги, как пришибленные пауки, наступает утренняя тишина. Машины не гоняют, прохожие никуда не снуют, и школа давно не переваривает сотни несносных учеников.       В этой глухоте особенно чётко проявляется грохот забора со стороны главного входа.       Сперва Минхо замирает, строжась поднимает голову и прислушивается. Бросает лопату, берёт штык и быстрым шагом движется на источник звука. Его первая мысль — они, и только потом — заражённые.       В последний момент опомнившись, Минхо додумывается притормозить у угла здания и, прижимаясь спиной к стене, выглянуть из-за неё с прищуром. Глаза сразу же отыскивают инородное пятно. Чья-то фигура отчаянно цепляется за острые верхушки забора, сотрясая его и силясь перелезть.       Неужто и правда — они?..       Минхо срывается с места и на ходу вынимает на свет связку ключей, верёвка от которой натирает шею. Чем ближе он становится, тем яснее: не они. Ни Хёнджин, ни Чонин, ни Чан, ни Сынмин, ни Феликс. Это некто тонкий и довольно неуклюжий. Брюнет. Густая, блестящая от грязи чёлка, джинсовка, чёрные джинсы. На бедре закреплены ножны. За спиной рюкзак, из которого красноречиво торчит рукоять биты.       Но, быть может, они послали этого человека сюда. Нашли кого-то, вынужденно остановились у него и только сейчас смогли передать это Минхо. Быть может, им нужна его помощь. Быть может, они нашли новое убежище. Нашли других выживших.       Должно быть объяснение тому, что они пропали на два месяца.       Заметив стремительно приближающегося Минхо, незнакомец бросает попытки перебраться через забор и отступает от него на пару шагов.       — Ты кто?       Он мечется глазами от лица Минхо к окровавленному штыку, невольно наставленному на него. Туда-обратно.       — Может, сначала перестанешь угрожать мне этой штукой?       — Ты от Чана?       — Нет, блять, просто так к тебе вламываюсь. — Незнакомец выразительно закатывает глаза. — Открой уже ворота, чувак.       Очевидный сарказм. Минхо беспомощно открывает рот.       Он был прав. Это посланник Чана.       Минхо незамедлительно вставляет нужный ключ в замочную скважину. Руки потряхивает. Паренёк в то время крутит головой, проверяя местность на наличие опасности. От скрежета ворот странно щемит сердце: Минхо слишком давно не был за пределами забора. Не выпуская из виду проковылявшего внутрь парня, он закрывает вход быстрее, чем рвение к воле завладевает умом. Одна из ног в армейских ботинках у посланника западает.       — Что с ногой? — Минхо крепче перехватывает штык. К счастью, на шум никого не приползло.       — Подвернул ночью, пока съёбывал от одного из страшил.       Это объясняет неудачные попытки перелезть через забор, потому что в остальном парень кажется вполне прытким, в форме.       — Ты укушен? — не может не удостовериться Минхо. Парень вылупляется на него, подпрыгивая на здоровой левой ноге.       — Что? Нет, конечно.       Верится мало.       — Давай в школу.       Минхо идёт за прихрамывающим незнакомцем, не спеша предлагать ему помощь в подъёме по скользкому крыльцу. Тот же не спешит её просить. В голове так и царит белый шум. Неужто... дождался?       Он торопливо ведёт незнакомца в столовую на первом этаже, игнорируя его эмоциональные просьбы притормозить, выстреливающие в спину. Минхо не собирается ждать или делать скидку на чужую травму ноги — он почти грубо усаживает парня за один из столов и придавливает его к месту тяжёлым взглядом, а про себя отмечает, что по пути в столовую незнакомец настороженно вертит головой и с промедлением сворачивает за углы — не доверяет, значит, не лыком сшит, а беззаботность — показное.       — Выкладывай. Они вернутся?       Просторная столовая тоже оказывается укрытой редким солнцем, но всё равно неживой. Незнакомец откидывает густую чёлку пальцем.       — Вернутся-вернутся. Всё заебись у твоего Чана. Этот ещё… Бля, имя забыл… Высокий такой, хмурый…       — Сынмин?       — Точно, Сынмин. Он что-то там себе поранил, поэтому им пришлось задержаться.       Знакомое имя ложится в уши мягко и спокойно. С Сынмином, прекратившим говорить после вспышки заражения, они сошлись именно на почве молчаливости; вместе, бывало, играли с мячом в спортзале.       Минхо садится напротив. Ему до сих пор не верится.       — Задержаться? На два ёбаных месяца?       Незнакомец косо ухмыляется, укладывая больную лодыжку на левое колено.       — Ну, у нас пиздецки хорошо. Я бы тоже на их месте остался. Знаешь же, раньше были верёвочные городки для спорта с разными трассами на высоте? В этом парке работали мои родители. Мы там сделали систему домов на деревьях, куда страшилы не заберутся и где можно перемещаться по тросам с ветерком. В общем, твои в безопасности.       Звучит как сказка. Безопасный верёвочный город, поднятый над землёй так, чтобы заражённые перестали быть угрозой…       Ещё сказочнее звучит то, что Чан и остальные и правда вернутся. Сердце у Минхо сбивается с ритма, мечется, резвое. Кулаки под столом сжимаются-разжимаются.       — Почему здесь ты, а не они?       Незнакомец морщится.       — Ты меня лучше спроси, не буду ли я жрать. У вас тут наверняка куча запасов, а я с дороги, имей совесть. Накормишь — всё что хочешь расскажу, хоть «Войну и мир» наизусть зачитаю.       Следующее звено расписания — действительно завтрак, но Минхо несколько секунд смотрит на жалостливое лицо напротив, размышляя, делиться ли. Незнакомец вдруг начинает рыться в своём рюкзаке — Минхо напрягается — и звучно ставит на стол маленькую баночку. Открывает.       Минхо недоверчиво приглядывается и, поколебавшись, берёт на палец чуть-чуть белых кристалликов. Пробует.       Соль.       Рецепторы тут же стягивает. Давно Минхо не ел что-то не постное. Нечто забытое, вроде предвкушения, принимается копошиться внутри, и он немо соглашается разделить с незнакомцем завтрак.       За готовкой Минхо позволяет себе тускло-тускло улыбнуться.       Варёная картошка дымится на столе через полчаса. Картофель — это сытно. Незнакомец обжигается о кастрюлю и сквозь зубы матерится, а Минхо уже ест, не снимая тонкой горьковатой кожуры. Соль скрипит на зубах вместе с земельным привкусом.       — Ты даже не спросил, как меня зовут.       — Я Минхо, — автоматом представляется Минхо, уделяя внимание лишь пище.       — Знаю я, что ты Минхо, — выдыхает незнакомец. — Мне Чан говорил. Меня зовут Джи.       Минхо боковым зрением видит, как тот смотрит на него в ожидании, но вскоре, не получив никакой реакции, сдаётся.       — И тебе тоже приятного аппетита, Минхо, — паясничает, перепачканный в юности с головы до ног. А голова — сальная, ноги — худые.       Как только желудок оказывается достаточно набит, Минхо медленно возвращается взглядом к незнакомцу, превратившемуся в Джи. Посомневавшись, он всё же кладёт обе руки на стол.       — Возьмёмся за руки.       — Прости? — У Джи изо рта вываливается пар от горячего завтрака.       — Возьмёмся за руки и помолимся.       — Разве молятся не перед едой? — Джи скептически кладёт свои ладони поверх.       — Не знаю. — Минхо закрывает веки. — Я не верующий.       — А зачем тогда?.. Ладно, твоё дело. — Руки его очень сухие. — Сумасшедший…       Минхо полирует дёсна языком, выковыривает оттуда остатки картошки. Тишина стоит уверенная и громкая, как гимн. Пожалуй, с некоторых пор тишина и есть их новый гимн.       — Наоборот. Я делаю всё, чтобы не стать таким.       Ряды столов, призрачный стук вилок. У раздачи очередь. Повариха в белом колпаке взвинченно обслуживает учителей, набирающих себе полные подносы в обеденную перемену. Макароны с подливкой, салат с капустой, пирожки. Дежурные неохотно протирают столы за несносными младшеклассниками, размазывающими кашу прямо по скамейкам. Над плитами густеет пар — это суп старшеклассникам. Ещё для них заваривается переслащенный чай и остывает сдоба. В воздухе застаивается духота и слишком много жизни.       Нет, конечно, сейчас не так. Сейчас каждому в очереди выдаётся скромный паёк. Его в идеале каким-то чудом растянуть на весь день, но Чанбин, стоящий следующим за Минхо, хвастается, что съест свою порцию целиком. Он слыл сладкоежкой ещё в те годы, когда сам Минхо учился здесь.       — От жизни надо брать всё и сразу, а до вечера я, может, и не доживу, — весело произносит Чанбин, и его голос вплетается в гомон выживших учеников и учителей, рассаживающихся по местам. Всё очень похоже на то, как было раньше. Минхо снова чувствует себя школьником.       Те, кому сегодня предстоит вылазка, в отряде из троих человек садятся отдельно. Тучные. Один бегун, второй медик, третий стратег. У них порция, как положено, побольше. На выживание лицом к лицу с заражёнными требуется больше сил, чем на повторение оказания первой помощи по учебникам ОБЖ — это по расписанию у третьего «Г». Класс сестры Минхо, следящего за тем, как невысокий бегун отзывает какую-то хворую девочку за угол и втайне отдаёт ей свой помидор.       Это глупое решение для того, кому сегодня предстоит рискнуть жизнью, однако вполне разумное для человека гуманного. Всё-таки детям еды выдаётся поровну со взрослыми. Растущим организмам этого мало, но больше нельзя. Вынужденная экономия.       По правде говоря, Минхо самую малость злорадствует над богатенькими детишками, стонущими от таких условий. Он-то давно привыкший.       Ещё побольше порция у Чонгука, бывшего десятиклассника, что вчера вызвался мыть посуду вместо какого-то парня, закатившего истерику и отказавшегося от своих ежедневных обязанностей.       — Мы прямо как в Советском союзе, — тормошит Минхо Чанбина за тяжёлое плечо. — Кто не работает, тот не ест.       — А как ты хотел? Чан-то до всей этой херни спал с историчкой.       — Врёшь, — улыбается Минхо. Очередь систематично подталкивает их вперёд. От голода чуть ли не тошнит, но это не так страшно.       — Я? Вру?! Да чтобы я…       Нет, нет, конечно, сейчас совсем не так. Сейчас в столовой лишь двое. Пока Джи моет кастрюлю в ледяной воде из ведра, Минхо достаёт пистолет. Его научил Чан. Поговаривали, у того за спиной было военное прошлое, видневшееся в свинцовом взгляде, под которым ты сразу чувствовал себя на мушке. Но, может быть, то жалкие школьные сплетни. Чан горбился, сухо говорил, зато был человеком дела. Оставшись с Минхо наедине и обучая его обращаться с оружием, он со взрослой тоской говорил о своей дочери — в прошедшем времени.       По банкам, увы, не стреляли — жалко было ими жертвовать. Стреляли по школьным рюкзакам, снимаемым с бывших учеников. Те оказались крайне удобными мишенями, особенно если учишься стрелять в людей.       Минхо кладёт пистолет на стол, где раньше ела на продлёнке началка, и разбирает, чистит. Протирая ветошью приклад, слушает:       — У нас в парке, конечно, хорошо и безопасно, но я нихрена не верю, что это продлится долго. Уйти было моей идеей, а найти по пути тебя — уже идея твоих товарищей.       — Уйти?       — Ты не слышал об убежище в Москве?       Минхо хмурится. Слышал.       — Так вот, я собираюсь туда. Где-где, а самый высокий уровень защиты должен быть в государственном укрытии. Не зря же по «Говорит Москва» только об этом и треплются.       Минхо ничего не отвечает, хотя для него это глупая затея. Идеалистическая, детская мечта. Люди должны руками и ногами хвататься за то, что у них есть сейчас, а не грезить о несбыточном где-то чересчур далеко, чтобы иметь реальную возможность там очутиться.       Он щёлкает затвором пистолета. Сборка окончена.       Вопреки ожиданиям, Джи не оказывается болтливым весельчаком. Как только основные темы для обсуждения исчерпывают себя, он замолкает вместе с Минхо. Они проводят стирку по расписанию. Вода — растаявший снег. Раздетый по пояс Джи, сидя в раздевалке с разбитыми на полу плитками, полоскает форму Минхо в тазу. Форма военная — удобная, испятнанная несколькими оттенками зелёного.       Одежду вывешивают прямо в кабинете литературы, на верёвках, протянутых под потолком. Чанбин не может до них дотянуться и всё кряхтит на носках, пока не подходит Хёнджин, не вырывает у него одежду и не вешает её сам, нисколько не напрягаясь и даже вторую руку из кармана брюк не вытаскивая. Чанбин лезет к нему целоваться — зарабатывает шлепок по руке.       — Сдурел? — хихикает Хёнджин полушёпотом. — А если дети увидят?       Под детьми он подразумевает Минхо, который непонятно как, но прижился больше в компании учителей, нежели учеников. Со времени его обучения штаб обновили, поступило много молодняка, и, к счастью, не осталось тех нервных грымз, что гноились на Минхо за тройки. Один Чанбин помнил его неловкие потуги над своим первым станком, да Феликс застал, правда, преподавал в своё время у Минхо другой историк, сальный такой, просоветский.       — Ничего такого, — дует щёки Чанбин. — Молодёжь щас толерантная пошла.       Минхо стоит у учительского стола, обжигает ноздри запахом хозяйственного мыла и ненароком подслушивает, прячась за чьей-то развевающейся кофтой. Занавес одежд прикрывает уродство кабинета: большинство книг из шкафа сожжено, книги теперь — не культурное достояние, а материал для растопки. Парты, раздвинутые чьей-то паникой, не утруждаются поднимать. Кровавое осеннее солнце печёт шею…       — Откуда она? — спрашивает Джи после того, как они развешивают вещи. Минхо, завернувшись в потерявший хозяина спортивный костюм, открывает окна нараспашку, давая сквозняку скорее высушить одежду, в которой ему значительно комфортнее, чем в этом. — Форма твоя в смысле. Ты не похож на военного.       — Почему?       — Потому что все они со своими семьями сейчас отсыпаются в самых надёжных бункерах страны, а ты здесь, один, в заброшенной школе.       Минхо хмыкает. Не спорит.       Пробираясь через хаос давно холодных парт и давно холодных стульев, Джи садится на подоконник и, несмотря на мартовский морозец, высовывает ноги наружу. Минхо почему-то следует его примеру.       — В первые недели после того, как зараза распространилась, школы стали местом сбора для выживших. К нам приезжали военные и по частям забирали людей для эвакуации из города. — Минхо смотрит, как Джи стучит пяткой по кирпичной стене школы. Будет больно, если выпасть. Перед ними с высоты четвёртого этажа виден акварельно-побледневший город, которому невыносимо не хватает сигналов машин и роя замкнутых в себе людишек. Да хоть алкашей на скамье. — Я не знаю, что точно случилось тогда. Детей вывозили на газели. В один день, когда военные приехали снова и уже готовились сажать следующую партию, водитель открыл фургон, а оттуда — заражённый. Дальше… сам додумаешь. Половину покусали, но часть выжила. Мы смогли забаррикадировать левое крыло, а остальную территорию почистить. С того мёртвого водителя я и стащил форму вместе с оружием.       — Умно поступил.       За их спинами слышится робкий стук капель о пол: Джи плохо отжал одежду.       Минхо поворачивается к нему всем корпусом, чтобы считать малейшее проявление эмоций на лице.       — Ты ведь никакого Чана не знаешь, да?       Но лицо Джи бесполезно. Ни одного штриха, говорящего о том, верна ли злополучная догадка. Он так и остаётся смотреть вниз, на вполовину ещё придавленную снегом дорогу, где мелом и детскими ручками выведено «Тамара Васильевна, мы Вас любим!»       Даже в портрете Цветаевой, висящем над доской, больше чувств выписано. Тем не менее Джи говорит:       — И Сынмина тоже. Просто увидел на крыше школы вёдра и понял, что внутри есть кто-то живой.       Минхо поджимает губы, а вместе с тем поджимается сердце. Слышать это намного больнее, чем он ожидал. Так что смешок выходит тихим и жалким.       — Как ты понял? — ровно интересуется Джи, наконец скрещиваясь с Минхо взглядом, на донышке которого так и не растёт ничего, ни сострадания, ни стыда, ни нахальства.       — Догадался.       И ведь не врёт. У Минхо тоже лицо неправильно каменное. Ложь Джи была безупречна и удачлива, но просто… неправдоподобно хороша, чтобы купиться.       — Ты бы не пустил меня, если бы я не соврал.       — Не пустил бы.       С шорохом Минхо подтягивает ноги и спрыгивает с подоконника. Он порядочно замёрз. Главное, чтобы форма не заледенела, а высохла как следует.       — Слушай! — Джи догоняет его уже у двери. Хватает за плечо так, что больно. — Разрешишь остаться? Всего пара дней. Я дождусь, пока нога заживёт, и исчезну. Обузой не буду, обещаю. Помогу с любым делом, на какое пошлёшь.       Минхо снимает его руку со своего плеча.       — Мне без разницы.       И это действительно так.       Вечер — это тишина, пыль библиотеки, скучная классика и пара задачек из учебника по математике за девятый класс. Чтение и учёба — дельные помощники в том, чтобы не сойти с ума во время апокалипсиса. Иллюзия развития и занятости, отодвигающая на второй план любые мысли.       Но не тихое разочарование.       Джи со скуки протирает все книжные полки, даёт имена растениям и подчищает биту, изуродованную гвоздями. Он не расстаётся с ней, хотя Минхо предупредил, что в этой части здания безопасно. Несмотря на это, Джи самолично проверяет каждый угол правого крыла, суёт нос в каждый кабинет, оставляет свой запах на каждом этаже. И молчит, но это молчание не виноватое.       Это не та библиотечная тишина, которую Минхо знал всю жизнь. Она мёртвая, душная и болезненная. В ней должны за минуту вянуть и иссыхать цветы, должны скукоживаться страницы Солженицына, которого он читает.       Никто её не перебивает, эту смирившуюся тишину.       День катится так же медленно, как зима сменяется весной.       Ближе к ночи Минхо выносит ведро с испражнениями и выливает его в яму на заднем дворе. К тому часу даже забывается присутствие Джи, и он практически вздрагивает от его голоса за спиной:       — У вас здесь сад?       Минхо оглядывает внутренний дворик школы. Хорошо, что когда-то, в мирное время, директор успел распорядиться и организовать так называемый живой уголок. На месте участка, заставленного ржавыми мусорными баками, выросли клумбы, деревянная сцена, открытая столовая… Безопасное место для прогулки. Тут хорошо сидится с Сынмином, когда тепло и осень. Правда, головы́ от неба лучше не отрывать, иначе не заметишь, как подлетит и клюнет заражённая птица. Есть что-то в том, чтобы вдвоём смотреть на опасное небо.       Нынче сугробы мешают, поэтому они больше не выходят вместе подышать.       — Летом будет. Мы делаем парники и выращиваем овощи.       — То-то я заметил на подоконнике в кабинете географии рассаду. Хорошее решение.       Минхо просто кивает, но Джи, видно, ждёт от него чего-то ещё, раз смотрит так пристально, просунув руки в карманы джинсовки.       — Где твоя Люсиль?       — Кто?       — Бита, — прокашливается Минхо. — В «Ходячих» у Нигана была такая же бита, Люсиль звали.       И Джи широченно улыбается.       — Ты перепутал. Там проволока была, а не гвозди. А я думал, ты пиздец какой зануда. Она в библиотеке. Подумал… можно хоть пару дней без неё попробовать походить. Для разнообразия.       Минхо оканчивает их неловкий диалог, отправляясь куда угодно, где он смог бы побыть в одиночестве, однако Джи увязывается за ним. Догоняет, хромая и растекаясь эхом по глухому коридору.       Минхо разворачивается к нему только в спортзале. Стоит под кольцом, не пересекая разметку. Последние полосы солнца оглаживают плинтус.       — Что? Если хочешь выклянчить ужин, то забудь. Приём пищи один раз в день.       — Мне нужен медпункт. Я изучил всё вдоль и поперёк, но не нашёл его. Он в левом крыле, я прав?       — Какая разница?       Джи смотрит требовательно, держа правую ногу почти что на весу.       — Боли не проходят. Чтобы уйти отсюда, мне нужно выздороветь. Ты же явно не хочешь, чтобы я оставался дольше двух дней.       Не хочет. Но ещё больше Минхо не хочет даже предполагать, что левое крыло может быть открыто. Его равнодушное течение дней уже было прервано крохотной, дерзкой надеждой на возвращение… друзей? Называть их так кажется нечестным. Скорее, соседей — соседей, ставших исключительно дорогими.       — Ты сказал, что уйдёшь, а с больной ногой или со здоровой — уже не моя проблема.       — В тебе хоть человеческое, блять, есть?       Джи заводится быстро. Зажигается, как спичка, раненная коробком. Плюётся кипячёным напором из глаз, сводит челюсти, чтобы будто вот-вот ими вцепиться в шею и выгрызть уступку силой. Минхо лишь сжимает губы. Прислушивается к себе и… отчего-то обиды не чувствует. Он просто устал.       — Именно из-за моей человечности я и говорю: нет. Там много заражённых и слишком опасно для одного хромого человека с битой. Раненая нога лучше, чем пена изо рта.       Однако Джи его едва ли слышит. А если и слышит, то не собирается воспринимать. Он весь горит идеей, глаза опасно блестят. Тюремные фонари при обнаружении побега.       — Тогда пошли со мной.       — Нет.       — Тогда отдай пистолет.       — Нет.       — Да что с тобой такое?! — Он остервенело пихает в грудь. Минхо отходит на пару шагов назад, но сдачи не даёт. — Я ведь по-хорошему прошу. Что мне, на колени, сука, встать?       Толчок чужих рук ненадолго отпечатывается на груди остывающим касанием. Между кофтой и кожей жжётся связка ключей, а сердце — скважина, и к ней ни один не подходит. Минхо чертовски много ресурсов тратит на то, чтобы не бросить пустой разговор, а выжать из себя его завершение:       — Нет, Джи.       В этом мире, как и в старом, большинство вопросов решается силой. Наверное, чтобы доказать свою правоту, Минхо должен толкнуть в ответ. Повалить. Избить. Но впервые за долгое-долгое время ему поперёк горла встаёт что-то, удивительное похожее на страх.       Нельзя допустить, чтобы левое крыло было открыто.       — Идём. Нам нужно подготовить тебе спальное место.       Джи кусает изнутри щёку и чуть паром из ушей не исходится, но великодушно не провоцирует конфликт дальше. Даже своим пылким умом осознаёт, что без толку. Он, конфликт, так и остаётся тлеть в громоздкой тишине, пока на другом конце зала притискиваются друг к другу пуфики, ранее пристроенные в подобии уголка отдыха для учеников. Здесь Джи должен будет спать.       — В туалет иди сейчас, на ночь я закрываю зал, — предупреждает Минхо. Он не питает достаточно доверия для того, чтобы позволить чужаку свободно бродить по школе.       Джи отмахивается.       — Это все дела на сегодня? — спрашивает он измотанно. Пуфики издают хлопок, когда он падает на них и осторожно, с изломанной гримасой массирует правую лодыжку. Так же быстро остывает, как и заводится.       Минхо пожёвывает уголок губы.       Думает.       — Есть ещё одно.       — Хм? Какое?       Минхо неуверенно оборачивается на центр спортзала.       — Ты бывал когда-нибудь в детских лагерях?       Минхо не бывал, но бывал в этом зале, когда в городе только-только объявили эвакуацию и рассудок ещё теплился в свежих умах. Чану стоило отдать должное: он делал всё, чтобы сохранить этот рассудок как можно дольше. Организовал им новую, приближённую к прошлой жизнь — хорошую подделку со всеми её ритуалами, помогающими не превратить школу в ядро хаоса и раздора. Огонёк был одним из этих ритуалов. Лагерная традиция — под вечер садиться в кружок и каждому давать время высказаться, чтобы разойтись с утешающим чувством единения. Они собирались в спортзале правого крыла…       Вот справа от Минхо — Сынмин. Его длинные ноги скрещены, в руках — плюшевый крот, игрушка какой-то младшеклассницы, которую все единогласно обозначили талисманом. В чьих крот руках — того и слово. Разве что Сынмин не говорит: до всего этого он был красноречивым учителем английского, а теперь ни один язык ему не подвластен. И, пока он сжимает худыми пальцами игрушку, круг уважительно слушает его тишину. Даже самые юные не издают ни звука.       Минхо знает, что его очередь за Сынмином. Очередь продолжать историю. На зал опущена многоликая темнота, но шум города исчерпан. Сынмин передаёт Минхо плюшевого крота с пугающе-чёрными глазницами. Он, Сынмин, раньше был, говорят, харизматичным, но заспанным всегда. С его скул не слезали красные отметины после сна за рабочим столом, а в перемены он хрустел сушками из ближайшего ларька. Того Сынмина Минхо уже не сможет узнать.       Он сдавливает шею игрушке и поднимает голову. Вместо большого, готового глотать каждое его слово круга людей, объединённых катастрофой, перед ним сидит всего лишь Джи. В центре теплится огонёк сутулой свечи.       — Это было нашим совместным хобби, — начинает Минхо. — Каждый вечер мы придумывали новую историю. Новую сказку для детей перед сном. От рассказа к рассказу главный герой менялся, и им становился кто-то из нас. Мы придумывали ему приключенческий образ и забавный сюжет. Дети это обожали.       — И ты хочешь попробовать сделать это со мной?       Минхо кивает, не комментируя подозрение в голосе Джи. Последние пару месяцев он делает это один. Каждый вечер. Вслух, сам с собой.       В обрамлении ночных теней эмоции Джи не видны, когда он соглашается. Минхо кидает взгляд на дверь. Он точно закрыл её, но лоза из навязчивых предположений не перестаёт путать мозг. Вдруг всё-таки не закрыл?       — Ладно. Про тебя история уже была?       — Что?       — Ты уже был чьим-то главным героем? — Джи вытягивает стройные ноги, ужатые джинсами. Минхо мотает головой. — Я хочу придумать историю про тебя.       Минхо это не нравится. Он поднимает игрушку крота перед собой.       — Выбирать мне, — отрезает, а сам прислушивается к мыслям и обнаруживает сплошной белый шум. В голове не за что зацепиться. — Если я буду главным героем, то и ты тоже должен там быть.       С этими словами Минхо прокатывает игрушку по полу. Джи берёт её и с интересом рассматривает.       — Создадим совместное воспоминание? Мило, — незлобно усмехаясь, говорит он. — Тогда я хочу историю про войну. И чтобы ты был в своей военной форме, потому что она тебе идёт.       Минхо ни с того с сего приходит на ум идея. Даже не столько идея, сколько желание.       — Что, если… сделать так, будто война истребила практически всё? Города, страны, семьи. Она прошлась по всему миру, и люди одичали. Перестали кому-либо доверять, кроме самих себя.       Джи улыбается.       — Мне нравится ход твоих мыслей. Как насчёт того, чтобы в этой истории на планете осталось… Скажем, человека три. Я, ты и кто-то ещё. Сами герои этого, конечно, знать не будут. Они продолжают искать выживших с целью убить их ради своей же защиты. Как тебе?       Минхо бесшумно сглатывает. Его захватывает эта идея с мясом и корнями; он выпаливает:       — Придумай мне персонажа. Я придумаю твоего.       Джи пальцами зачёсывает копну густых волос назад. На бедре его серебрятся лезвия ножей. Сам себе на уме, он принимается расшнуровывать тяжёлые ботинки да хмыкать под нос, нерасторопно развивая мысль:       — В год, когда война задела нашу страну, ты заканчивал армию. Ты хорошо стрелял, но на деле это совершенно не твоё было. Твой персонаж… — Джи задумчиво мычит. — Он будет семьянином. Ты хотел вернуться домой, завести жену, детей, помогать родителям… Но помогать оказалось некому.       Минхо не отнимает от него глаз. Свеча устало клонится к полу.       — Ты будешь человеком… измотанным. Для тебя главное — просто прожить следующий день и дождаться ночи. Никакой цели. Ожидание, и всё.       Освободив больную ногу из ботинка, Джи облегчённо выдыхает и беззаботно перекидывает игрушку Минхо, что ловит её сходу. Огонёк в середине зала испуганно сжимается. У Минхо есть задумка для героя Джи.       — Ты был маленьким, когда всё началось. Но ты немного потерял из-за войны. Родители и так не обращали на тебя внимание. Ты был тем ребёнком, кто засыпал в шкафу во время пряток, пока мать пила пиво и даже не думала тебя искать. Хотя ты не переставал её любить и даже «Джи» себя называл не потому, что это твоё настоящее имя, а потому, что к тебе так мама обращалась.       Джи слушает внимательно; настолько внимательно, что Минхо затвердевает под прицелом его фокуса. Всё равно что пистолетом в лоб.       — Ты был умным. Ходил на какую-нибудь лепку в детстве… Когда по радио сказали, что иностранцы готовы дать убежище за трупов русских детей, ты понял, что отец это сделает, а своей миловидностью надо пользоваться. Так твой герой и выживал. Прибивался к какой-то группе, надавливал на жалость и убивал.       Джи усмехается — в который раз. В грянувшей тишине получается довольно громко.       — Метко, сукин сын. Вот каким ты меня представляешь, да?       — Это не моё мнение, а художественный вымысел, — врёт Минхо и броском отдаёт талисман, который некогда мяли маленькие, неоцарапанные жизнью пальчики.       — Что ж, ты почти попал. — Джи приглаживает кроту макушку. — А я? Я угадал?       Если честно, Минхо не знает.       Времени неизвестно сколько, сна — ни в одном глазу. Но нужно заставить себя уснуть. Это единственное, что помогает, единственное, что прикроет желание Минхо как можно скорее прекратить странный разговор. Он встаёт с пола, бормочет, что пора, и тушит свечу пальцами.       Потому что с другой стороны разговор чересчур хочется продолжить.