Двойной стеклопакет

Семьдесят два часа. Ян пытался не считать, но настроенный на систематизацию хаоса разум то и дело возвращался к удручающе растущей цифре. Теперь время для него отмерялось еще и в единицах неслучившихся встреч и оборванных разговоров. Он хватался за все: за каждую просьбу без разбора, любой тяжести грузы и вечные доделки за другими. Чем сверхурочнее — тем лучше. Все это — в надежде убедить взбесившиеся карьерные амбиции, что ему вовсе не нужен самый безнадежный проект на этой разваливающейся базе. Других должно быть достаточно. Одного факта, что ни на чьем лице больше не было синяков, и вовсе должно быть избыточно. Даже во время всеобщей тряски и гула, когда эта посудина наконец пришла в движение, достаточно не стало. Чуть расслабившись, Ученый читал лекцию о воздействии этанола на синаптическую пластичность, и его взгляд упорно обходил единственного слушателя, которому это было интересно. Пока Ян продавал ему идею совместного анализа «пост-перемещенческих стрессов» или хотя бы устного брифинга, ответом ему служили безупречно составленные сводки, выгруженные в общий интерфейс. Сдержанная похвала за капитанский подвиг — который, как известно, «всегда следствие чьей-то недоработки» — была доставлена через третьи руки и, предположительно, вопреки воле отправителя. И сейчас, на семьдесят третьем часу оказавшись у лаборатории со своим последним делом перед падением в койку, он ощутил себя последним же идиотом. Дверь открылась с оглушительным для ночного режима станции шипением. Конечно, он был здесь. — Слушай, в накопителе опять скачки. Ты не смотрел логи? — он выпалил наспех заготовленную глупость, вложив в нее последние крупицы уверенности со дна неприкосновенного запаса. Мысли нагнали реальность, едва он договорил. Кто, если не этот гений, прописал бы переадресацию всего логирования сразу же после первого инцидента? И раз автоматизация уже принесла на его терминал данные и с самого накопителя, и, вероятно, с соседних модулей — можно было не сомневаться: к этому моменту он изучил каждую строку. Вся цепочка неопровержимой логики теперь отражалась в обличающем взгляде. Ученый бережно и терпеливо позволил Яну пройти весь позорный путь до этого осознания, не проронив ни слова. — Ладно. Хорошо. Ты меня избегаешь. — Да. Это лучшая стратегия сосуществования с чем-то, на что я не могу повлиять. — Ну, если бы наш капитан действовал так же, далеко мы бы не уехали. — Как хорошо, что я не наш капитан. Хотелось сесть, чтобы придать визиту хоть какую-то продолжительность. Вот только кто-то уже давно выволок из лаборатории все стулья, кроме единственного, по спинке которого теперь отбивали нервный ритм его пальцы. Рабочее пространство было педантично очищено от всего лишнего, начиная с основ гостеприимства. Ян не сомневался, что следующим в этой очереди будет он сам. Едва уловимый щелчок разрезал тишину, когда очки аккуратно опустились на стол. Ученый перехватил вопросительный взгляд раньше, чем тот успел оформиться в слова. — Превентивная мера, — голос звучал сухо, но в уголках глаз таилось озорство, с которым он мог объяснять цель эксперимента распятым на лабораторном столе мышам. — Чтобы в этот раз никто не распускал руки в сторону моей оптики. Померещилось? Нет же, так оно и было. Его лицо и впрямь смягчилось. Ян тоже был рад встрече. И, похоже, он наконец нащупал под ногами привычную колкую почву. — Вот как. А не думал, что я распущу руки, чтобы надеть их обратно? Ученый картинно закатил глаза, усмехнувшись куда-то вверх. Вряд ли он искал терпения в небесах, да и расчетов на потолочных панелях пока не велось. Прежде чем взгляд ушел в безопасное никуда, в нем мелькнула легкая, не прикрытая отсветами линз растерянность. Все та же, что отпечаталась в памяти и не давала покоя последние дни. Как вдруг показалось — обоим. — Что такое, не готов, что я будто голый, когда снимаю очки? Или смысл только в том, чтобы вторгаться в мое личное простра… — Я всегда готов, — выдохнул Ян. Оба хмыкнули, взгляды разошлись по разным углам модуля. Конечно, он повелся на все, даже на мельчайший проблеск дружелюбия с игривым тоном. Дальше только щелчок по носу и увольнение в надежный цинизм. Он, как обычно, останется в ловушке своей опрометчивой искренности, издали наблюдая, как непредсказуемы траектории свободного электрона. Если только... этот электрон вдруг не привлечет какая-нибудь надежная орбита. — Ну, если так готов — просто разденься перед зеркалом. Ян даже не улыбнулся. Знаменитый виртуоз вдруг уронил качество своих насмешек до уровня матросской похабности, и это не могло не настораживать. Зачем было изводить свои хитроумные инструменты на… а действительно, на что? Он проверял, не обвалится ли порода под ногами от удара точнейшим из его спектроскопов? Делал все возможное, чтобы точно провалилась, да и сам прибор пусть — вдребезги? Впрочем, Ян решил, что его орбита способна выдержать и не такое. — Ты прекрасно понял, что я не об этом. — Не уверен. — Ты? Не уверен? — Голос дрогнул от какого-то ликующего изумления. Ян уже почти привык спотыкаться мозгом об абстракщину, покидающую рот Ученого, привык возвращаться на несколько слов назад, чтобы ухватить потерянную нить разговора, и постоянно, без перерывов и выходных, чувствовать себя дураком. Но это… это было ново. Казалось, на этот раз вместе с очередной криптограммой он получил еще и ключ дешифровки. В прямом и, наконец, беззащитном взгляде читалось то же измождение, что последние дни обгладывало его самого. Он подошел ближе с дурацкой надеждой, что вот сейчас его осадит тот самый тычок в грудь. Ладонью, предплечьем или, что особенно унизительно, хоть одним пальцем. Чем-то, что оставит его здесь, на расстоянии вытянутой руки от Ученого. Что ж, не повезло. Еще шаг. Все еще не хмыкнул, не закатил глаза, не оттолкнул. Не отгородился очками, даже не обернулся в их сторону. Не отвел испытующий взгляд. Страшно представить, сколько невербальных сигналов Ян успел подать за эти пару метров. И ни один не вернулся с однозначным ответом. А ведь достаточно было бы лишь одного вопроса на языке Ученого — их общем языке, вообще-то. Одного откровенного и логичного «можно?», которое всё никак не мог сложить его рот. Видимо, не только свободные электроны боялись спрашивать напрямую. Только ощутив, как расслабляются губы Ученого, отвечая ему с осторожной неспешностью, он позволил себе выдох облегчения и еще немного дерзости. Кончики пальцев скользнули по уже заживающей желтоватой тени на скуле. Альтер мотнул головой, сбрасывая прикосновение, и поцеловал его снова с молчаливым требованием не отвлекаться. Теперь он позволял отыграться за почти семьдесят три часа мучительных фантазий. Ян ловил каждое крошечное «можно» в том, как Ученый отклонял голову, подставляя шею губам; как выдыхал в его плечо, когда Ян вжимал его в край стола; как беспорядочно рыскал по его торсу руками, вдруг растерявшими обычную точность и уверенность. Почему-то он казался выше и стройнее под его ладонями. Прохладные пальцы коротко и невесомо касались его под футболкой, разгоняя по телу волны нетерпения. Ян не мог так играть, никогда не умел, если честно. Ткань халата сминалась в его хватке, штаны сборили на бедрах от трения тел и душащей тесноты. За шумом крови в ушах он уже не мог расслышать, где кончается стон Ученого и начинается его собственный. Кто-то — и Ян смутно понимал, что он сам, — сдвинул халат, поддел резинку, вторую, стянул вниз. Вечно его руки мчались на опережение мысли. Их пальцы встретились и сплелись на влажной коже, и глухие вздохи синхронно окрасились голосом. Ян опустился на колени, надеясь облегчить это болезненное, тянущее возбуждение. Уже неважно, чье. Ученый убрал свою ладонь, уступая ему место. Сухие губы легли на центр нервных окончаний, очертили медленным поцелуем. Его подстегивала жажда окончательно стереть дистанцию со всеми ее полутонами и недосказанностью. Ученый умудрялся держать его на вытянутой руке даже в момент самого тесного контакта, и это начинало сводить с ума. Тяжелые ладони Яна вжимались в бедра до боли, поднимались на поясницу, толкая его на себя в отчаянном желании быть ближе, глубже. Каждый задушенный стон, падающий сверху, отдавался разрядом тока внизу живота. Чужие пальцы подергивались в волосах, едва задевая мочку уха, прерывисто проскальзывая по шее. Все — каким-то полукасанием, никогда не в полную силу. Тяжесть в собственном паху не отпускала ни на мгновение, и все равно он позабыл о себе. Частое дыхание, судорожные сокращения мышц — тело легко считывало все сигналы в обход разума. Ян нащупал кисть Ученого, впившуюся в стол, обхватил запястье. Вжался плечами в его бедра, поглощая дрожь его тела своим. Ладонь соскользнула на лицо, мягко отстраняя его от возросшей чувствительности. Совсем не обязательно. И безжалостно до обидного, он ведь и сам знал, когда отступить. Ян накрыл подрагивающие пальцы своими, проводя по ним щетиной, губами, кончиком языка — чем угодно, чтобы продлить ускользающий контакт. — К тебе или ко мне? — Его дыхание еще не выровнялось, слова рвались хрипло и сбивчиво. Ученый разглядывал потолок, постепенно вспоминая о существовании остального мира, и медлил с ответом. Неудивительно — вопрос-то серьезный, даже стратегический, и Ян счел своим долгом помочь с решением: — Ко мне ближе, но там еще надо пробраться через кухню, вряд ли там кто-то сидит, конечно, в такой час, но все равно… Отклонился в сторону, торопливо натянул штаны. — Ян. Конечно. Секундный взгляд — и он снова смотрит мимо. Где-то на мониторе, несомненно, появились данные поинтереснее тех, что сейчас сидели перед ним на коленях. — Что? Угловатым жестом он вернул очки на переносицу и выпрямился. — Это… был, конечно, новый опыт, но я не думаю, что его стоит ратифицировать. — Охуеть, — Ян рефлекторно вытер губы и встал с колен. Икры покалывало от онемения. — Конечно. Спасибо, что просветил. Блять, больше ничего не говори, серьезно. Все же, он понадеялся. Наверняка для него найдется если не многословная лекция, то хотя бы протокольная цитата из личного архива на любой случай работы и жизни — да хоть что-то, что вернуло бы их в привычные рамки. Ответом было лишь достойное безвоздушной среды молчание и взгляд поверх его головы. И правда, зачем комментировать эксперимент с заведомо известным исходом?

***

Низ живота ныл болезненной неудовлетворенностью. Пусть остается с ним, как заслуженное наказание, пусть будет назиданием не поддаваться глупым порывам. Не бросаться доказывать кому-то, кто не просил, не нуждался и даже не планировал ценить. Только чудом и с немалой долей хамства ему удалось отбиться от беспокойств засидевшегося на кухне Врача. Об извинениях он подумает завтра. Если наконец вспомнит, что хороший капитан нужен всему экипажу, а не отдельному привилегированному лицу. Кровать приняла его как единственный верный друг. Его главным подарком собственному рассудку была каюта в самом хвосте этажа, убежище от чужих взглядов, проблем и разговоров. Похожий подарок он зачем-то сделал ему, выделив уединенные углы для сна и работы. Еще и на разных концах станции, чтобы тот не перетащил половину лаборатории в кровать. Work-life balance, все как учил Рабочий. И что в ответ? Ученый лишь зачастил ночевать среди своих бумаг и графиков. Ян зажмурился в наивной попытке отогнать вновь нахлынувшие мысли. Сжатые губы, приподнятые в насмешливом раздражении брови. Очки, которые он, наверное, даже во сне не снимал. И лучше бы не снимал вовсе. Вот как, как он сумел стать таким? Как ему стать таким сейчас?