Двойной стеклопакет

— Пришел вернуть мои вещи? Отлично. Ян закивал с чуть большим пылом, чем требовалось: с плеч свалился тяжелый груз, когда Ученый сам назначил и имя, и цель этому безыскусному появлению на пороге его личной каюты. Еще ни одна попытка поговорить, обсудить или выяснить не разожгла за его линзами ни малейшего исследовательского энтузиазма. Пусть этот вечер будет всего лишь попыткой «вернуть»: безопасной, бытовой, единственно жизнеспособной. От капитана требовалось только согласиться и не наломать дров. Одинокая лампа, задвинутая за кресло, робко обливала светом лишь небольшой участок пола из своего заточения. Остальные контуры были потеряны в рассеянной полутьме. Ян заморгал, пытаясь адаптировать зрение, и в груди что-то кольнуло — вряд ли это была жалость к несчастному осветительному прибору, уволенному в угол. Сброшенный с плеч халат сверкнул перед ним, замер на подлокотнике, и теперь он не мог оторвать глаз от трофея, который выслеживал весь день и по всей станции. Цифры утопали в игре теней, двоились, бликовали в слабых отсветах, и разглядеть наверняка можно было только одно: футболка сидела на Ученом мешковато. Ян успокоил себя тем, что сам испортил ее не слишком грамотной стиркой — не более. Тишина крохотного пространства надавила на барабанные перепонки, и чтобы сорвать гнет, он пробубнил: — И я разобрался с бардаком, если что. — Дай угадаю: сам и сверхурочно? — Прав, как всегда… Так, подожди, «вещи»? — он нахмурился, когда внутренний цензор по вопросам безопасности и быта закончил с запоздалым анализом. — Там еще что-то было? Руки Ученого, уже успевшие поддеть край футболки, замерли. Глядя на узкую полоску кожи, дразняще мелькнувшую под тканью и тут же исчезнувшую снова, Ян мгновенно почувствовал себя еще большим дураком. Так придираться к словам, пока перед ним раздеваются — да он явно нахватался худшего у лучших. — А что, ты больше ничего у себя не нашел? — Ученый смерил его насмешливым взглядом, вытянул из его рук толстовку, старательно сложенную в кривоватый квадрат, и отбросил куда-то, где должно было стоять кресло. — Это так ты разобрался с бардаком? — Да, разобрался. Но не у себя же, — Ян тут же мысленно выругался. Теперь эта проклятая оговорка навсегда впечатается в бортовой журнал и непременно будет использована против него на каждом утреннем трибунале. Внутри уже колыхалось раздражение: и на себя, разумеется, и на очередной незаконченный полужест, и на взгляд, который все фиксировал и ничего сообщал. — Да все равно бардак в капитанской никто не увидит. — Я увидел. Глаза напротив и вечерняя усталость уже знакомой пыткой вытягивали из-под капитанского каркаса, наспех сколоченного из переработок и докладов, холодную росу. Теперь она собиралась на коже крупными каплями в полной готовности преломлять незаметные взгляду волны в прожигающие насквозь пучки. Зачем-то ведь его несло туда, где будет не проще и не легче? Ничтожное расстояние между их лицами само втягивало в банальную развязку, и почти инстинктивно Ян подался в зону поражения. Не промахнулся. Не встретил сопротивления — не в этот раз, нет. И не встретил его губ. Ученый выскользнул прямо из-под поцелуя, резко опустившись перед ним на колени. — Там твоих вещей точно нет, — сорвалось сиплым шепотом, пока разум из последних сил реконструировал унизительный путь обратно в одиночество по ночным коридорам. Очевидно, для чего он пришел, чем бы Ученый это ни называл, и с чем бы капитан ни соглашался. Смена окончена. Пробей табель и вытолкай это вранье из головы до следующего утра. Не ври себе хотя бы сейчас, когда он уже стоит на коленях у твоих бедер, не оставляя пространства для интерпретаций. Не ври, пока взгляд вызывающе ползет от пояса к глазам, чтобы встретить эту ложь с невинным непониманием: — Ты проверял? Ученый подхватил ладонь Яна и поднес к приоткрытому рту, обжигая кожу дыханием, а все его нутро — аналитичным, пристальным взглядом. Казалось, он выуживал из него все данные: учащенный пульс на запястье, скорость оттока крови от головы, да что там — наверняка и коэффициент предвкушения по растерянной улыбке вычислил. Пробный укол кончиком языка, пауза — педантично выдержанная для устрашения, не иначе — и удивительно горячие губы сомкнулись вокруг двух его пальцев. Ученый подался навстречу, позволив им проскользить глубже во влажный шелк его рта, и тут же отклонился обратно, будто изучая реакцию. Кожу холодила испаряющаяся слюна вместе с лукавой угрозой отказа, и тело тут же отозвалось, делая дальнейшую ложь анатомически невозможной. Впрочем, даже его железного терпения не хватило на долгие наблюдения, и он снова потянулся вперед, поймав губами кончики пальцев. Ян вжимался затылком в стену модуля, уже не ощущая ее твердого давления: нужно было держаться хоть за что-то, пока пол уходил из-под ног. Поле зрения стремительно сужалось вокруг движений этой головы, одержимой демонами научного познания. Наклон навстречу. Рваная пауза. Отступление в одному ему ведомом темпе, с задранным подбородком, — и Ян покорно подставлял под его зрительный анализ горло, вздрагивающее с каждым глотком воздуха. Ладони Ученого подпирали обшивку по обе стороны от его бедер, и, казалось, только это удерживало их всех — стену, Яна, всю проклятую станцию и планету под ней — от свободного падения в беззвездную черноту. Ломаный ритм, непостоянная амплитуда не давали привыкнуть к происходящему. Надежда на большее сменялась унизительным опасением потерять даже это. Губы роняли прерывистые вздохи и беззвучно складывались во что-то столь же откровенное, сколь и бессвязное, пока остатки логики блокировали голосовой аппарат, спасая дипломатическую миссию от его дара речи. Ученый вырисовывал узоры по кончикам пальцев и тут же толкал их языком навстречу небу, нахально задевал кожу резцами, чтобы снова опустить на нее обволакивающее тепло своих губ. Их жалкому квантовому калькулятору и не снилась такая симуляция всех возможных версий того, «как оно могло бы быть», — заставляющая проецировать вероятности на возбужденную плоть и раз за разом подавать бедра вперед в бестолковой надежде встретить прикосновение. Что он там объяснял, когда Ян поднес ухо к его наушникам? Полиритмы? Синко-да-как-же-ее-там-пированная пульсация, нарушающая ожидания? И что-то еще, да так терпеливо… Очередное движение Ученого, глубокое и почти настоящее, вышибло последнюю разумную мысль из головы, ясно дав понять, кто же был слабой долей в этом такте. Его пальцы вдруг пробежали по внутренней стороне бедра, разбирая Яна на подрагивающие винтики, и улеглись на вздыбленной ткани его штанов, наконец признав очевидное. Он очертил рельеф вдоль строчки шва, подхватил ладонью ровный и ясный марш, который губы теперь выводили по средней фаланге с точностью метронома. Раз-два-три-четыре — язык и рука двигались в абсолютной синхронности, а дурацкий авангард наконец сменился на что-то качающее. Ян прикрыл глаза, проваливаясь в этот ритм, куда более предсказуемый, чем разгоряченное биение собственного сердца. Все было так просто, и Ученый лишь умножил эту формулу вдвое. Это была первая определенность за весь вечер — за долгое время, вообще-то — и он ухватился за нее с животной благодарностью. Теперь можно было не гадать и не осторожничать — а просто следовать. Ян уже настойчивее вдавливал все свои прямолинейные желания в податливое тепло его рта и не заметил сам, как его большой палец нашел опору под подбородком Ученого, вынуждая задрать беззастенчивый взгляд еще выше. Бедра сами собой наращивали амплитуду, с согласием встречая каждое обещание его ладони, пока волновые движения их тел не сошлись в единую траекторию. И на долю мгновения пальцы Ученого поспешили, перескочив через последний счет в такте. Всего один — и его хватило, чтобы сломать к чертям всю стройную синхронизацию. Его язык продолжал свой гипнотизирующий отсчет, но толчки ладони существовали уже в ином, чуть более стремительном времени. Сперва расхождение было едва заметным — почти ошибкой, пропущенной нотой, которую Ученый легко смог бы нагнать, а Ян — так же легко простить. Но отставание нарастало с каждым следующим циклом. То, что началось унисоном, развивалось во все более тревожный диссонанс. Две идентичные мелодии, запущенные с крошечным сдвигом, теперь звучали как хаотичный диалог, мучительное скольжение мимо друг друга. Ян пытался следить то за основным ритмом, то за вторым, насмешливым и опережающим, и его тело безнадежно путалось: бедра торопливо рвались вперед и спотыкались о холостую паузу, чтобы в следующий раз опоздать на акцентированную долю. Он попробовал считать такты по вздохам Ученого — и тут же пропал в улыбке, обволакивающей пальцы. Голова шла кругом то ли от непосильной задачи, то ли от развязных искр во взгляде поверх очков. Ситуация совсем не располагала к мыслительным процессам высшего порядка. Когда на нервах не осталось живого места и два ритма достигли предельного разлада — Ян Дольский был официально готов нарушить свой обет молчания под полную капитанскую ответственность. Но ни одна сбивчивая мольба не успела обернуться голосом: мелодия ладони, спешившая на один счет, проскакала полный круг по ритмической спирали и вернулась в начало такта. Губы и рука снова сыграли синхронно. Разобщенный ритм замкнулся, как календарь, где пятница снова выпадает на тринадцатое. И Ученый не сделал для этого ничего — лишь позволил математике свершиться. Стихийной овацией стал низкий стон — черт его знает, чей и кому. Ученый коротко вздрогнул: пальцы, ведомые его же рвением, задели корень языка — и сбился с безупречного темпа. Колени Яна едва не подкосились от этого зрелища. Пусть. Пусть он тоже поддается неосторожности и платит за свою вовлеченность. Эйфория взвилась к вискам, когда едва уловимый блеск — не слезы, чистая физиология — пробежал в уголках глаз, выдавая, что игра зашла дальше, чем планировалось. Его шея дразняще обнажилась, когда он запрокинул голову, отпуская пальцы Яна беззащитно влажными во вдруг оказавшийся таким ледяным воздух. Не в силах сопротивляться, он потянулся к губам снова, и Ученый сбросил его руку в сторону, будто ждал этого. Точно. Игривое наказание за предсказуемость. Но сейчас Дольский готов был простить ему даже эту заносчивость за очки, брошенные мимо стола, за нетерпеливую хватку на подвздошных костях и за то, как Ученый вдавил его своим весом в кровать. Не помня себя, Ян сгребал волосы на его затылке и сокрушительно проигрывал выбивающимся прядям. Они падали на взмокший лоб, путались во рту, мешая им обоим, — все сильнее с каждым тактом этого примитивного, всегда работающего ритма. Он откинул голову на подушку, пытаясь разглядеть в потолочных швах хоть какую-то фору для своей постыдной стремительности — еще раз, что и кому он сейчас доказывал? Ученый вдруг забыл все свои синкопы и нечетные размеры — для него. Теперь его губы вели свою партию с шокирующей прямотой, и где-то между третьим и четвертым счетом Ян рухнул под напором ее милосердной эффективности. Наконец он вспомнил. «Тяготение и разрешение.» — Что? — Ученый поднял затуманенный взгляд, продиктованный участком мозга, чья древность каким-то чудом сохранилась до наших дней. — А? Нет. Нет, ничего, — неловкие руки выпутались из его волос, опустились на плечи, и Ян наконец стянул с них мокрую капитанскую футболку, чтобы закрыть этот разговор тем, что у них получалось куда лучше.