Стратегическая ошибка

Антон осторожно открыл входную дверь и прошёл в коридор. За ним любопытной лисицей выглядывал Ромка — в гостях у друга он был впервые. Хотя, казалось бы, столько лет уже знакомы. — Мам! — крикнул Петров в глубину дома. — Я с другом пришёл, мы заниматься будем. Послышались шаги и с кухни вышла приятная стройная женщина в белом фартуке в рассыпной цветочек, а за ней, словно шлейф у флейрины, следовал пряный запах домашней пищи — у Пятифана аж живот заурчал от гаммы аппетитных ароматов. Ромка невольно смутился такому предательству организма, вытянулся по струнке и поздоровался: — Здравствуйте. Меня Рома зовут. Женщина добродушно хмыкнула и поздоровалась в ответ, затем с напускной строгостью обратилась уже к сыну: — Чего в коридоре топчетесь? Тоша, проводи друга к себе в комнату, а через час спускайтесь пообедать. Явно ж голодные. Наскоро сбросив куртки и обувь, парни поднялись наверх. Ступени вторили скрипом каждому шагу, от чего Антон недовольно морщился. Из ближайшей комнаты в проём несмело высунулась белокурая головка — видимо, Оля услышала завывания половиц и захотела встретить брата, но замялась, увидев рослого незнакомца. — Оль, привет. Ты не бойся — это мой друг, он только с виду такой грозный. Иди, поздоровайся. Ромка фыркнул, и, стараясь соответствовать своему новому «не грозному» образу, улыбнулся девчушке, протянул руку. — Рома. Та осторожно, как делала, когда хотела погладить на улице собаку, протянула свою маленькую ладошку и пожала в ответ. — Оля. — О, ща, — Ромка начал копаться сначала в карманах олимпийки, потом в карманах штанов, и выудил наконец пару барбарисок, — держи. Оля так же осторожно забрала конфетки, но детское миловидное лицо уже осветила широкая радостная улыбка. Искренне поблагодарив, она вновь засмущалась и быстро скрылась в своей комнате — глухо хлопнула дверь. — Ей десять всего, — объяснял такое странное поведение сестрёнки Петров, открывая дверь к себе, — она с ровесниками привыкла общаться да с родителями, а ты вон какой большой. Застеснялась просто. — Тебе вроде не десять, а смущаешься не хуже, Антошка. — Ой, заткнись. Никого я не смущаюсь. — Как скажешь, — ухмыльнулся Рома и огляделся, проходя следом, — ничего так у тебя тут. Антону на самом деле очень нравилась его комната: достаточно светлая, с большим письменным столом и творческим складом — мама называла его бардаком, но школьник был с ней категорически не согласен — возле него. В разных коробках прятались самые ценные его сокровища — краски, блокноты для зарисовок и прочие пособники творческой натуры. В самой маленькой с пёстрыми цветами находился стратегический запас с вкусностями, который они совместно с Олей периодически то пополняли, то варварски расхищали. — Спасибо. Ты пока располагайся, я у Оли второй стул возьму, — пока Антон ушуршал за предметом мебели, Ромка стянул с себя олимпийку, разлёгся по-хозяйски на кровати и стал разглядывать рисунки, развешанные по стенам. Тут и там мелькали динозавры, зарисовки природы, всевозможные персонажи мультфильмов — в основном сделанные карандашом, но встречались и цветные. — Когда я просил располагаться, я не имел в виду раскидывать свои шмотки, — протаскивая вперёд себя деревянный лакированный стул с обитой сидушкой, Антон взглядом указал на брошенную рядом с кроватью кофту. — Не строй из себя чистюлю, Тох. У самого на столе бардак, валяется вот куча всякого, — Ромка поднялся, чтобы забрать из рук друга ношу. — Это творческий беспорядок. — Ну так и добавится ещё одна эта, как её, — Пятифан задумчиво нахмурился, пожевал губу и выдал, — о, драпировка. — Кто ты и что сделал с Ромой? — На недоумённый взгляд напротив парень пояснил, — слишком много умных слов за одну минуту. — Я не дебил, блядь, — злобно буркнул в ответ парень, и добавил едко, — просто не выёбываюсь заумными речами, как некоторые. — Эй, Ром… я ж пошутил, чего ты, — Антон удивился реакции — раньше Пятифан и ухом бы не повёл на такое высказывание, а тут обиделся — причём, видно, искренне. Глупым он его правда не считал. Да, речь приятеля обильно наполнялась ругательствами, а порой и без этого звучала грубо, но дураком он точно не был. Ромка как бы сейчас собирался объяснять ему непонятную тему — большой вопрос, кто тут дурак. Нужно было срочно выправлять ситуацию, а то останется Антон тут наедине со своей физикой. Поэтому он продолжил: — Зачем бы я обращался к тебе за помощью, если бы считал глупым? Что в Роме было прекрасно, так это то, как быстро он переходил из стадии бурного недовольства в относительное спокойствие. Вот и сейчас — он только хмыкнул и махнул рукой, подразумевая «ладно, так и быть, прощаю». — Ну давай начнём тогда, — Пятифан достал учебник, вырвал пару листков из тетради и положил перед Петровым, — что именно ты не понимаешь? — Всё, — буркнул Антон и, заслыша смешок, поспешил добавить, чтобы не показаться совсем неспособным, — электромагнетизм. Откуда это поле берётся? Почему нужен проводник с током, чтобы оно появилось? Вот у магнитов нет никаких проводников, а поле есть. — Ну ты и дурилка, — Ромка прыснул — по-доброму так, не с целью поиздеваться — и начал объяснять, — смотри. Магнитам проводник не нужен, у них внутри свои токи есть. Типа, они сами себе дают и электрическое поле, и магнитное — потому источник не надо. Просто ведь. Увлечённо рассказывая, он начинает зарисовывать свои рассуждения на листке: чертит магнит, его внутренние токи, внешнее поле, магнитные линии. Антон смотрит внимательно, подозрительно вглядываясь — не издеваются ли над ним? Но в глазах напротив только максимальное участие и он сдаётся, признавая: — Ром, прости… ни черта не понял. Это я тут дебил, получается. Друг только смеётся, и объяснение начинается заново. Через час у Антона наконец начинает складываться какое-то понимание — он даже решает пару заданий сам, на что его с гордой улыбкой хвалят. После окрика матери они спускаются вниз к обеденному столу. Оля уже здесь — болтая ногами под столом, она с тоской смотрит в тарелку супа, периодически косясь на вазочку со сладостями. Поначалу Роме неловко. Он пытается отказаться от предложенной пищи, но мама непреклонна, и через минуту он уже с удовольствием уминает горячий наваристый бульон вприкуску с хлебом, намазанным сметаной. Парень смотрит на Карину с такой светящейся благодарностью в глазах, что это даже мило. Антон скрывает ладонью непрошеную улыбку. С собой им дают пару горячих ещё сдобных булочек, и мальчишки возвращаются обратно в комнату. Издевательства над мозгом возобновляются. Ещё через пару часов экзекуция наконец окончена. Антону кажется — хотя это в принципе физически невозможно — что у него болят все извилины разом. В рот он всю эту физику ебал, если честно, но радует одно — за один вечер объяснений от Ромки он продвинулся дальше, чем за несколько недель самостоятельных попыток. — Спасибо, сам бы не разобрался, — Петров чувствует себя вымотанным, но искренне благодарным. — Да ерунда. По-хорошему тебе нужно ещё про электричество объяснить, цепи там и всё такое. Темы связаны и в проверочной на них тоже задания есть. — Как ты всё это понимаешь? — интересуется Антон, пока складывает учебник и тетради обратно, расчищает письменный стол. — Да фигня. С детства ещё такими штуками увлекался, а батя объяснял. Ну и память хорошая. Рома потягивается, как большой домашний кот, хрустит затекшими плечами и вытягивает руки вверх, разминая — футболка слегка приподнимается. Антон неосознанно бросает взгляд на поджарый живот, немного на обтянутый белой синтетикой торс и натыкается на пристальный взгляд серых глаз. Собственные слова всплывают вьетнамским флэшбеком. Мы как вместе собираемся — ты сидишь рядом такой… расслабленный, в одной футболке, тогда вообще голову теряю. Организм по идее должен уже как-то адаптироваться к постоянному смущению, но эффект каждый раз будто усиливается. Кожа горит, как в костре, а от следующих Роминых слов в это пламя будто доливают пару цистерн бензина. — Очень тип хорошая память, — во фразе настолько явственно звучит намек, что Антон осознаёт — Рома, блядь, вспомнил сейчас то же самое. Если бы в этот миг разверзлась дыра в ад, то он с облегчением туда сиганул — и так чувствовал себя сгорающим в огненной гиене. Глаза начинает жечь непрошенными слезами от стыда. Здорово. Если он сейчас расплачется, то это будет отличным завершением его жалкого вида. Смущённый влюблённый глупый нытик — вот каким он будет выглядеть в глазах Пятифана, ну просто прелесть. — Ну всё, Тох, чего ты распереживался, — тот, похоже, имел на этот счёт иное мнение: прижал к себе и похлопывает по плечу успокаивающе, — смущаешься, как девка. И чё с тобой делать? Антон носом утыкается Ромке куда-то в область ключицы, пережидая там нелепый приступ паники. От кожи пахнет пеплом, табаком и горьким одеколоном, ещё от футболки чуть улавливается запах стирального порошка. Сам Рома горячий, как печка, и от него настолько веет спокойной такой силой, что у Антона мурашки по позвоночнику проскакивают. Всё это какая-то… неправильная херня. В голове сплошная жижа, но, видимо, потолок неловкости пробит и дальше может только идти на спад. Петров аккуратно отстраняется с затаённым глубоко внутри огорчением. — Можешь, пожалуйста, проводиться сам? У меня дела, — взгляд бродит где угодно, но максимально минуя Пятифана. Едва слышно он добавляет себе под нос, — нужно срочно умереть со стыда. Ромка «веское» заявление всё равно слышит — хохочет, взлохмачивает ему рукой волосы на прощание и выходит. Через тонкие стены до Петрова доносится, как одноклассник прощается с матерью и здоровается с только что пришедшим с работы отцом. Антон с облегчением утыкается в подушку в немом крике только после того, как хлопает входная дверь. На улице уже стемнело, моросит мелкий и противный дождик, но Роме такая погода по душе — охлаждает голову. Разбор собственных мыслей не кажется важным — для него, человека действия, это бесполезная трата времени. Но сейчас, пока он медленно бредёт по дороге к дому под завывание ветра меж ветвей деревьев, это происходит само собой. Вот например — зачем он смущает Антошку? Иногда специально ведь провоцирует, намеренно. Сдерживаться просто нет сил — тот так стремительно заливается краской, словно нелепый персонаж из мультфильма, глазами хлопает, да и в целом будто сбежать хочет, как зайчишка. Это даже по-своему льстит. На Ромку никто так до этого не реагировал, только наоборот. В голове сразу вспыхивает эпизод годовой давности. И на что он, дурак, рассчитывал, когда поперся к Морозовой с этими цветами дурацкими? И додумался же, романтик хуев, впечатление хотел произвести. Он вообще ради Полинки много всякой дурости творил. А она… — Ты серьёзно? — она стояла такая нахмуренная возле калитки, руки на груди сложила. — Правда решил, что я буду с тобой встречаться? — А что, не в твоём вкусе? — он злится, закипает как всегда мгновенно, потому что это очень обидно. Чем он плох? — Или тебе только бледные очкарики нравятся? Он давно заметил, что Полинка с Антоном всегда приветливая, ласковая. Хотя чем все эти почести заслужил, непонятно — он и защитить-то девушку не сможет, дохлый, что сопля. Зато на него, Ромку, только хмурится и губы сжимает, мол «не ровня ты мне, хулиганье уличное.» Следующие слова девушки отпечатываются клеймом. Сердце жжёт так, что его выдрать хочется — чтобы не болело, чтобы не несло свой яд по сосудам к онемевшим рукам. — Умные и вежливые мне нравятся. А ты только и можешь, что в драки ввязываться. Потому что ты злой, Рома, злой и жестокий. Кто такого полюбит? И уходит, хлопнув калиткой, оставляя Ромку с крошевом в грудине. Но он ведь сильный. Ему пальцы ломали, ножом прилетало, а тут всего лишь какая-то девка. Херня какая. Отступать не в духе Пятифана, да и отец всегда учил, что любовь заслужить надо. Он ведь и в самом деле не дурак, просто мотивации не было стремиться куда-то, а теперь захотелось доказать — неправа ты была, Полинка. Учёба, что удивительно, даётся проще всего: у Ромы прекрасная память и хорошо развита логика, так что в какой-то момент он даже ловит удовольствие, решая очередную математическую задачку. А уж реакция учителей… не то чтобы на неё было не плевать, но маму перестали дёргать из-за его плохих оценок и прогулов. С бандой оказалось сложнее — как объяснить, чё эт их главарь от стрелок косит? Пришлось искать золотую середину — Ромка вмешивался, но только если мудак какой зарвавшийся совсем берега попутает, бьёт жёстко и сильно, до кровавой пены. Храбрецов на такие дела находится всё меньше и меньше, шума — тоже. И всё было бы просто прекрасно, если бы главный адресат этих изменений тоже их увидел. Но Полина была непреклонна, всё так же холодна, как ледяная статуя. А после произошло это странное событие, включающее в себя старый сарай, Петрова и нелепое признание. Рома такой ахуй, наверно, никогда в жизни не ловил, и на развилке между бить или сбежать выбрал второе. Не потому, что трус какой-то, конечно. Но ни поднять руку на Антона, ни банально отрешиться от него не смог. Близкими людьми он не разбрасывался, просто не мог себе этого позволить: в наличии были только мать, Бяшка и Тоха. Очень ему хотелось, чтобы близкой стала и Полина, но чего уж. Насильно мил не будешь. Так что в данной ситуации он выдавил из себя максимум деликатности, чтобы ненароком не задеть чувства. Ну, подкалывал иногда, как без этого, но не более. А Петров вон какая ранимая фиалка оказался. — Как целка, блядь, всего смущается, — фыркнул Ромка и поежился от холода. Ветер игриво свистел и бросался в лицо мелкой листвой, проникал своими ледяными пальцами под лёгкую кожанку. Только с удивлением ощутив, что начинает замерзать, Пятифан понял, что забыл свою олимпийку. А ещё — получить свою награду, задать первый вопрос.