Стратегическая ошибка

Они идут в школу как обычно, но с одним бесячим отличием — Бяша смотрит на него неотрывно, сложив губехи куринной жопкой и прищурив глаза, проверяет границы Ромкиного спокойствия. Взгляд предельно чётко транслирует — «я буду пялить на тебя, как тупой еблан, пока ты из себя не выйдешь и всё мне, сука, не расскажешь». И Рома как всегда на эту херню ведётся. — Вот хули ты от меня хочешь? Друг определённо ждал этого момента: в глазах появляется азартный блеск, а пухловатые щеки подёргиваются — будто у хомяка, который набил себе в рот вместо зерна кучу вопросов, и они, не умещаясь внутри, сейчас начнут выстреливать яростной дробью. Но бурят слишком хорошо знает товарища — избирает иную тактику, выдавая лишь следующее. — Ты не пришёл вчера. — Ага. Если Бяша надеется, что Ромка сейчас ему всё на блюдечке выложит, то хуй ему за воротник. Ну пропустил он их очередную попойку, но ведь не просто так — у Антошки аттестат из-за этой физики может запартачится, расстроится ботаник и всё. А бухают они и так частенько — разом больше, разом меньше, хули. Не о чем рассказывать. А ещё Бяшу хочется побесить в отместку, потому что он ему весь мозг истрахал своими гаденькими гейскими ремарками: то он, видите ли, как-то очень нежно хлопнул Тоху по плечу, то посмотрел как-то умильно. У Ромы уже паранойя начинается — может он и правда в душе пидорас, и эта его нестандартная сторона только сейчас раскрылась? А он просто момент проебланил. В угоду собственному душевному спокойствию Пятифан склонялся к варианту, что пидорас как раз таки Бяша — ну кто ещё такие сомнения в друге будет зарождать? Не по-пацански эт. С другой стороны, Бяшка и раньше особо не подходил под классическое Ромкино определение «чёткого пацана» с этой своей любовью к выжиганию на дощечках всяческих картинок и бабским сериалам. Второе было особенно адской сранью в глазах Ромки — ну не может нормальный мужик сначала бить со всей искренностью по чьему-то ебалу, а потом рыдать над слезливой мелодрамой. В товарище как-то умещались все эти несовместимые вещи, да так гармонично, что Рома временами ловил когнитивный диссонанс — он не совсем понимал, что значит услышанная где-то фраза, но чувствовал её максимально подходящей состоянию. В любом случае, бурят оставался его лучшим другом, за которого и в огонь, и в воду, и медной трубой если что приложить кого. Ромка его искренне, всем своим грубоватым нутром, уважал и принимал со всеми загонами. Прежде всего — в глубине души — за открытость. Друг не боялся показаться ни трусливым, ни глупым, просто наслаждался жизнью, как Ромка никогда не мог, слишком привык держать маску. Конечно, за преданность — Бяша на всё имел своё мнение, но при пацанах становился словно Ромкиной тенью, следующей за своим лидером. Только в такие моменты и вот именно сейчас друга хотелось придушить, и как можно болезненней. — Чё «ага», на? Чего делал весь вечер, спрашиваю? — Помогал. — Антохе? — Да. — С чем? — С физикой. Бяша косится с недоверием и ещё большей подозрительностью. — Ты? С учёбой помогал? — Ага. — Петрову? — Тебе наш диалог дебильным не кажется? — Рома закатывает глаза недовольно. — Ну так а хули я из тебя по слову тяну, на? — А ты и не тяни, блядь. Нечего там рассказывать, тупо сидели весь вечер и решали сраные задачи. — Как же, поверил тебе, на. Тоха ж задрот, — Бяшка как словом подавился, — умник, нахера ему помощь? — Значит, нужна. — А я думаю, что это подкат такой, и он просто хотел побыть с тобой. Наедине. Он дёргает бровями вверх-вниз и заливается паскудным хихиканьем, но, видимо, запас доставучести уже себя исчерпал — бурят переключается на другие темы, перескакивая в повествовании и активно жестикулируя. Рома облегчённо выдыхает.

***

Время урока тянулось до ужаса медленно, словно песочные часы, которые отмеряли длительность занятия, каждый раз, когда оставалось всего пара песчинок, переворачивала какая-то незримая рука. Антон уже успел выполнить задания, которые выдали до конца урока, и теперь бездумно водил карандашом по полям тетради, постоянно поглядывая на циферблат. С лёгким шорохом на парту упала смятая записка. Появилась надежда скрасить уныние — Антон с готовностью развернул бумажный лист. Чем тебе понравилась Полина? Петров узнал почерк сразу же — именно этими угловатыми буквами ему вчера описывали понятие магнитной индукции. Значит вот какой вопрос хотел задать Ромка. Школьник уже собирается записать на этом же клочке, что никакая Полина ему не нравилась, но тут прилетает и второй бумажный шарик. И не вздумай пиздеть, знаю, что нравилась. Ладно… видимо, придётся писать честно. Антон переводит взгляд на одноклассницу — она сидит и перешёптывается о чём-то с Катькой. Наверное между девочками звучит какая-то шутка, потому что Поля улыбается, отчего на щеках появляются прелестные ямочки. Она красивая, милая очень. Общаться с ней приятно. Красиво играет на скрипке. Как-то на отвали. Он задумывается, но почему-то в голову больше ничего не идёт, хотя ему всегда казалось, что уж Полину он может описывать до бесконечности. Похоже, сегодня писательство просто мне задалось, так что парень добавляет последнюю фразу и отправляет записку обратно. Она была первой, кто проявил ко мне дружелюбие. Краем глаза он видит, как Рома сразу же, не скрывая интереса, разворачивает листок, закрывая текст рукой от любопытного носа соседа, и внимательно читает. Затем поворачивается и делает лёгкий кивок — ответ засчитан.

***

— Кароч… здесь легче показать, чем объяснять. Второй раз они занимаются дома у Ромки — на очереди электрические цепи, а у одноклассника по его словам как раз есть подручные материалы. И правда — он вываливает прямо на пол своей комнаты непонятные Антону штуки. Из всего барахла тот узнаёт лишь провода да нечто похожее на акумулятор. — А это что? — Петров тыкает пальцем в вещицу, состоящую из чёрного корпуса и обмотанную проволокой на манер катушки. Ромка с нескрываемой гордостью вздергивает нос, начинает поочередно указывать на каждый из лежащих предметов: — Реостат это. Ну хрень, меняющая сопротивление в цепи — вот этот ползунок перемещать надо, — движется дальше, — а это амперметр, он ток измеряет. Где-то был и вольтметр, но я его походу проебал, а искать впадлу. По лицу Антона Рома как-то угадывает назревающий у друга вопрос, хотя тот едва успевает появиться у него в голове. — Это батино всё. Он ж до войны на заводе шабашил, ну и понатаскал мне всяких штук. Говорил, что настоящий мужик должен во всей этой фигне разбираться. В нашей глуши если проводка та же крякнет, лучше её самому уметь починить. Сегодня день открытий просто. Антон с Пятифаном водился уже почитай четыре года, да только, как оказалось, и доли правды о нем не знал. Всё видел Ромку с неизменной сигаретой в зубах, гогочущим с Бяшиных шуток так, что голова назад откидывалась, и со стёртыми в разборках костяшками. Как все остальные, привесил ему бирку «хулиган обыкновенный, высокий уровень опасности» и придерживался первоначальных умозаключений, не видя, что настоящий-то он вот какой — живой, яркий, искренний. Своими же силами угодил в ловушку поверхностных о людях суждений и теперь за это получает — неловкость, удивление это постоянное, как у дурачка какого, и такое же смущение. В своё оправдание у него был только тот факт, что ошибиться здесь было просто. Тоха до этого видел только, как друг злится, вспыхивая мгновенно, как спичка, и как с такой же отдачей смеётся, мигом переключаясь. Он в принципе максимально вкладывался во всё, что бы ни делал — будь то драка или очередная бесплодная попытка отхватить хоть кроху Полининого внимания. Зато теперь ему открывается, как потайная дверь в давно изученном доме, другая сторона. Та, где Рома с восторженным блеском в глазах перебирает все эти непривычные для Антона железячки, знает о понятиях абиполярности и апертуры, и с развязной улыбкой отпускает в сторону Антона скабрезные шуточки — без злого умысла, потому что его это забавляет. Пожалуй, самым приятным открытием оказывается момент, когда на пороге чужого дома ему навстречу выпрыгивает радостно лающая собака, и Петров узнаёт в ней старую добрую бродягу Жульку. Он давно не видел её по дороге до школы и обратно — думал сгинула уж. — Год назад её подобрал. Холодно было, а ей ещё и лапу какой-то урод подбил, лежала в сугробе еле живая, — Жулька вьётся у ног Пятифана восторженным вихрем, облизывает шершавым языком пропахшие никотином пальцы. Ромка её нежно за холку гладит, улыбается смущённо — неловко видимо, что его видят за нежностями с животиной. — Антоха, чё застыл? Взгляд пустой, как у дебика, — Рома отвлекает от возникших невовремя размышлений пощёлкиванием пальцами возле лица, и вкладывает в руки проводки, — клеммами друг к другу крепи. Ща такую с тобой цепь отгрохаем. Антон заражается чужим энтузиазмом — в четыре руки они соединяют все детальки вместе, и это почти как игра в конструктор. Всё оказывается до предельного просто, даже удивительно. Зачем он столько времени впустую промучился, когда давно мог попросить помощи? Тем более Ромка в помощи никогда не отказывал, все-таки он такой… — Ты хороший, — простая фраза срывается с губ. Ромка, тетешкающий в это время собаку за пушистый живот, замирает. — Чего? — Я сказал, что ты хороший, — иммунитет к неловкостям у Антона так и не вырабатывается. Но он пообещал себе больше не выглядеть в глазах Пятифана идиотом или робкой девицей — непонятно ещё, что хуже. Голос он держит максимально ровным. Рома смотрит внимательно, даже кажется излишне серьёзно. — А что ещё обо мне скажешь? — Я не обязан тебе это говорить, — фыркает Антон. — Обязан теперь — это мой второй вопрос. — Ну вот зачем? — Хочу, — Рома теряет былую уверенность и добавляет уже немного тише, с проскальзывающей в интонации неловкостью, — почему ты в меня влюбился? Этот вопрос уже вызывает напряжение. Одно дело описать Полинку, к которой и правда есть чувства, а тут как? Может Роме хватит, если он скажет, что считает его красивым и сильным? Антон морщится от самого себя. «Красивый и сильный» — клише какое-то. Даже если в нём нет тех возвышенных чувств, о которых он сказочно наврал, ему определённо найдётся, что сказать — он в этом неплох, да и Ромка действительно хороший. Хочет услышать, чем именно — пожалуйста, Антон не против потешить его самолюбие. Мысли сами складываются в слова так просто, что это даже немного пугает. Зато проблем с ответом на вопрос нет абсолютно. Он говорит, выдаёт всё, что крутилось последнее время в его голове, словно вычищает черепную коробку от всего, что связано с Пятифаном. Настолько увлекается, настолько весь этот сумбур хочется уже в порядок привести, что про «красивость» вылетает даже без стеснения, без секундной заминки. Рома всю его длинную проникновенную речь сидит, замерев и, кажется даже не дыша. Когда Антон глотает наконец воздуха после своего чересчур эмоционального монолога, то может даже почувствовать удовлетворение — у Ромки пылают кончики ушей. Похоже теперь его очередь чувствовать себя неловко. — Это, — голос хрипит так, что приходится сглотнуть накопившуюся слюну, — самое пидорское, что я слышал в своей жизни. Рома неловко чешет затылок, замолкает. Царит практически абсолютная тишина, если не считать Жульки — ей плевать на чужие разговоры, она со счастливым повизгиванием уже носится за своим хвостом. — Ебать любовь страшное чувство конеш, раз такой мудила, как я… — Да не мудила ты, Ром. Зачем ты себе это в голову вбил, я не понимаю. Слов уже нет — Антон словно истратил весь их баланс за день, и на счету ноль. Иррационально ощущается досада. Видимо, нужно было отмазаться клишированными фразами, а сейчас обида колет острыми иголками. И обидно не за себя. Что это — чувство вины или альтруистическое желание сделать что-то хорошее, теперь не разберешь. Но впервые он абсолютно искренен в своих словах по отношению к Ромке. И так же искренне хочет, чтобы в них поверили. — Ладно, мне пора домой, поздно уже, — Антон собирается на удивление спокойно, не торопясь, складывая свои записи в рюкзак, и поднимается на ноги. — До завтра тогда. — Ну давай, Тох, — всё-таки Ромкина адаптивность к ситуациям просто поразительна. Вот он сидел и сигнализировал ушами, как маяк, а вот он стоит спокойный и расслабленный, пожимает на прощание руку. — Олимпийку верни завтра только, я у тебя в прошлый раз забыл. — Хорошо, — Антон закрывает за собой дверь и уже не видит, как на лице у Ромы осторожно расцветает улыбка.