Стратегическая ошибка

Вечер вложил свои права в лапы ночи — недавний багрянец заката окончательно исчез словно в мгновение: вот небо краснело пухлыми щеками облаков, а вот уже накрылось тёмным покрывалом, блестя из-под него глазами-звёздами. Последние майские дни, достаточно тёплые в дневное время, в ночи дарили нежную прохладу. И даже тёмный таёжный лес, по-настоящему жуткий зимой, когда каждое похрустывание веток создаёт ощущение чужого присутствия, сейчас шумел тихо и убаюкивающе. Сидя напротив распахнутого окна и бултыхая машинально ложечкой в кружке с чаем, Антон раскладывал все свои мысли и ощущения по полочкам — постоянные раздумья слишком прочно вошли в его жизнь за последние месяцы. Слишком много событий для юношеской души. Слишком много противоречий. Поцелуй был лёгкий, как касание крыла бабочки — всего на пару секунд мягкие девичьи губы дотронулись до его сухих, обдав на прощание тёплым дыханием. Сладкий ягодный аромат коснулся лица, затерялся в прядях волос. Полина в смущении, читавшемся лишь в порозовевших щеках, так же сидела в десятке сантиметров на лавочке и улыбалась, глядела всё так же открыто и нежно, без напускной робости. Никто не заговорил о том, было ли это началом отношений, отличных от простой крепкой дружбы. Весь путь они провели в своей типичной болтовне ни о чём и в то же время обо всём на свете, шутливо препираясь и смеясь. Лишь возле двери дома, слегка её приоткрыв, девушка на несколько секунд затормозила, обернувшись и внимательно вглядываясь. Полина всё так же улыбалась, когда на прощание Антон обнял подругу и отстранился, но в глазах промелькнул огонек огорчения. И сейчас, под мерное стрекотание сверчков, поскрипывание деревянной рамы окна и завывание ветра, Антон препарировал свои мысли, отсекая и отбрасывая ненужное, концентрируясь на основном. Он — негласно, но всё же — вроде как отказал Полине, ведь так? Хорошей, нежной Полине, желание встречаться с которой занимало его голову практически на постоянной основе последний год. И вот так просто отказывался о своей мечты. Почему? Поцелуй — по сути детское касание, лёгкий чмок — был приятным. Губы, запах, прядка тёмных волос, упавшая ему на плечо — всё было идеальным, но не вызывало тех трепетных и щемящих чувств, что ожидались. Может, дело в том, что всё произошло слишком быстро? Если бы он решился, переплёл свои пальцы с ладонью на чужой выпирающей коленке, прижал бы к себе тонкий стан так, чтобы ощущать стук чужого сердца собственными рёбрами… тогда бы это чувствовалось иначе? Слишком много вопросов. Разве должно быть так много вопросов? Неужели быть влюблённым так сложно? Антон хмурится, черкает по листку бумаги, видимом в полоске лунного света. Лица, силуэты деревьев — он рандомно заполняет белое бумажное пространство всем, что приходит на ум. Хочется обратиться за советом. Петров считает себя уже достаточно взрослым, чтобы решать все возникающие проблемы самостоятельно, но совет никогда не бывает лишним. Женщины более разговорчивы в плане чувств, и в первую очередь в голову приходит идея поинтересоваться у матери. Но Карина слишком проницательна — вскроет все его терзания за пару минут, выложит на собственное обозрение так, что он остаток жизни будет пребывать в неловкости, вспоминая этот момент. А хочется, чтобы это всё осталось чем-то внутренним, что не вспорют и не станут разглядывать придирчиво, точно опытный хирург — только прощупают эпителий и выдадут общее заключение. Когда утром Антон спускается вниз к завтраку, на его счастье за столом сидит отец, шурша страницами еженедельной газеты и попивая кофе. Видимо, в семье опять наступает относительная гармония, раз тот не сорвался как можно скорее на работу, лишь бы не вступать в очередную конфронтацию. И это определённо отличный шанс избавиться от навязчивых сомнений. Петров представляет, как отец подсвечивается, словно персонаж компьютерной игры, который должен выдать квест или дать подсказку главному герою, и фыркает, позабавленный собственной фантазией. — Доброе утро. Вижу, настроение у тебя хорошее, — мужчина приподнимает взгляд над газетными страницами и придвигает рукой тарелку с бутербродами, предлагая. — Вроде того, — парень садится напротив, забивает рот хлебом с тонко нарезанной колбасой и кусочком сыра сверху, не решаясь начать непростой диалог. Но скрывать свои эмоции у Антона всегда выходило не ахти, и он начинает суетиться: то хватается за сахарницу, то оставляет её, вспоминая, что сначала стоило бы налить чай. — Антон, ты что-то хотел? — сказанное ненароком облегчает задачу. — Ну, — и почему всегда обсуждать чувства так неловко, — есть одна девушка, одноклассница… — И она тебе нравится? — получив неопределённое пожимание плечами, отец добродушно хмыкает. — Возраст сейчас у тебя такой, самое время влюбляться. И что, эта девушка не отвечает взаимностью? — Нет, не в этом дело, — Антон думает о том, как вообще такие разные люди вроде матери с отцом решили быть вместе — как сошлись, чем зацепили друг друга, почему вообще люди влюбляются. Следующий вопрос возникает сам собой. — Когда ты понял, что влюбился? — В твою маму? — Борис всё смотрит в газету, но взгляд далеко от строчек — уходит в воспоминания. Антон не мешает, ему правда интересно. Отец окидывает взглядом кухню, задерживаясь на крючке с неизменным маминым передником, улыбается чему-то своему и почёсывает пальцами бороду с проклёвывающейся сединой. Возможно годы и годы назад он так же сидел за этим столом с любимой девушкой Кариной, с волнением собираясь просить её руки. — Наверное, когда среди ночи в окно к ней полез, лишь бы увидеться, обнять. Твоя комната как раз раньше её была, кстати. А зима… эх, все пальцы о карниз отморозил и занозу посадил, но залез, — смех у отца глубокий, полный тёплых воспоминаний. — А как мне понять, что это, ну… то самое? — Поймёшь, — отец складывает газету, допивая одним глотком остывший кофе, и хлопает ободряюще по плечу перед тем, как подняться, — ни с чем не спутаешь. Раз сомневаешься — не торопись с решениями. Может это и не любовь вовсе. Яснее не становится — Антон лишь больше углубляется в мысли. Небольшое откровение отца и его снисходительный тон вызывают внутреннее негодование. Родители с их слов женились по большой любви, но разве это принесло им хоть какую-то радость в жизни, разве сейчас они не стали заложниками собственного брака? Он невольно возвращается к образу Полины: умная, во всём его понимает, идеальная родственная душа, самая красивая девушка, первая скрипка школы. А ещё — с ней он может быть по настоящему счастлив, так что хватит уже пытаться анализировать и так далеко забегать. Впервые стоит просто плыть по течению, наслаждаться тем, что он имеет сейчас — и в какой-то момент он это щемящее, воспеваемое в песнях и книгах, точно почувствует. К сожалению, данная методика не работала при подготовке к экзаменам. Переход в старший сегмент школы требовал выжать из себя все соки, чтобы не прозябать всё лето на пересдачах. И хоть парень выбрал помимо базовых предметов свои излюбленные литературу с историей, от количества поглощаемой информации начинала пухнуть голова. Забавно, что из его страданий и постоянных повторений почерпнула свою выгоду Оля. Слыша, как брат каждый вечер бубнит себе за стенкой хроники исторических событий или отрывки из произведений художественной литературы, она предложила рассказывать всё это ей. С вольным слушателем в лице сестры, которая с удовольствием ловила любую новую информацию и задавала кучу вопросов, процесс пошёл куда приятнее — всё это навевало воспоминания о том, когда Оленька, будучи совсем крохой, с таким же любопытством слушала на ночь сказки. Как оказалось в итоге, тревога и нервный мандраж, усиливающийся по мере приближения экзаменов, оказались бессмысленными — всё далось ему без особых проблем. И сейчас, сидя в ожидании сдающих свои предметы в соседних кабинетах товарищей, Антон вдыхал первые глотки свободы. — Какие, нахуй вакуоли, на?! — Бяша возмущенной массой выплыл из кабинета и приземлился на подоконник рядом с Антоном. — Откуда их вообще откопали, зачем мне это знать вообще? — Ты ж сам выбрал сдавать биологию, — рассмеялся Антон и, видя крайне недовольное выражение лица друга, участливо хлопнул ладонью по плечу, — хотя мы тебе говорили, что не так всё просто. Я говорил, Ромка говорил. А ты почти без подготовки пошёл. — Я лес наш как свои пять пальцев знаю, на! Берёзки, цветочки… строение человека вот — что я, печень от почки не отличу? А она пристала, — Бяша постарался сделать голос максимально противным и писклявым, пародируя их строгую субтильную биологичку, — «Маладой человек, а что такое митохондрии? Как это вы не знаете? Это основы основ», тьфу. Антон старается не смеяться слишком уж открыто и унимает рвущуюся улыбку, но уголки губ всё равно судорожно подёргиваются. Подражает Бяшка очень близко к оригиналу, но выглядит искренне растроенным, так что приходится держать себя в руках. — Ничего, пересдашь, — Петров старается утешить, хотя понимает, что сам бы страдал от необходимости провести лишний месяц в учёбе ещё хлеще, — а потом мы на речку пойдём, накупаемся. Отец палатку купил с москиткой — не придётся брезент искать и от комаров всю ночь отмахиваться. — Если не помру к тому времени, на. Она ж мне весь месяц своими консультациями расписала. Не женщина — зверь. — Сам виноват, еблан упёртый, — Ромка выходит из кабинета с победной ухмылкой, — с Тошиком не захотел литературу брать, чтоб он тебя поднатаскал — вот и страдай теперь. — Ой бля, умник нашелся диванный, на, — но быстро затухает, принимая поражение, продолжая бурчать недовольно, — и почему труды как предмет нельзя сдавать… — Ага, или физкультуру, — поддакивает Пятифан. — Точно, на. Сам-то как, сдал? — Ромка на это улыбается ещё явственнее. Бяша, конечно, искренне рад, но всё равно впадает в уныние — одному придётся на пересдачах жопу рвать, пока друзья уже будут наслаждаться летними каникулами. — Ладно, и так по твоему довольному еблету вижу, что заебись. — Да чего ты раскис, ну, — Пятифан садится рядом с бурятом с другой стороны, чтобы тоже хлопнуть по плечу, — без тебя на речку не пойдём, подождём уж дебика. — Сам дебик, на, — Бяша в мнимом возмущении фыркает, но настроение неуклонно ползёт вверх. — Пошли уже, чё сидим? Все же отстрелялись уже. Парни уже подхватывают свои сумки, собираясь на выход, как Рома обращает внимание на Антона, что не сдвинулся с места. — Тоха, идёшь? Антон тушуется под вопросительным взглядом. Говорить, что ждёт Полину, почему-то неловко, хотя Рома против их общения давно ничего не имеет. Но Ромка не дурак — видимо, сам догадывается в чём здесь дело, и усмехается лишь кривовато, махнув на прощанье рукой. Полина выходит минут через десять, когда Антон уже начинает волноваться, зато выглядит вполне довольной, хоть и заметно уставшей. — Спасибо, Антош, что подождал, — улыбается открыто и искренне. Вот теперь можно со спокойным сердцем покидать не шибко родные школьные пенаты. Серые стены храма знаний попустуют несколько месяцев без своих прихожан.

***

Радость дня, наполненного чувством свободы и долгой прогулкой по просёлочным дорожкам, лопается стеклянным куполом, осколки которого впиваются в грудь. Дребезжащий звон от них так и стоит в ушах… хотя, кажется, это на кухне кто-то разбил тарелку. Утром ведь всё было хорошо: мама напевала мелодию, собирая Олю в школу, а папа с улыбкой делился с ним воспоминаниями молодости. Сейчас же дом наполнен яростью — женскими криками и грубыми глухими ответами. Антон мчится вверх по лестнице, перепрыгивая через несколько ступеней, влетает в комнату сестры. Та отчаянным дрожащим комочком содрогается в рыданиях под одеялом. — Оль… Маленький слезливый вихрь врезается в него с размаху, увивает тонкими ручками. Плач усиливается, и брат гладит по белокурой голове, прижимает к себе крепко-крепко, старается вложить в объятие всю любовь и тепло, чтобы утолить чужую боль. Олины слезы всегда разрывали сердце. — Всё будет хорошо, слышишь? Не первый ведь раз, они всегда мирятся. Он ласково проговаривает, убеждает старательно, но и сам с трудом верит своим словам. То подвешенное состояние, что воцарилось над их семейством ещё с переезда в эту глушь, утомляло немыслимо. Даже те дни, когда в доме царило относительное спокойствие, а иногда даже раздавался смех, не приносили утешения и не вносили в жизнь радости. Лишь напряжённое ожидание — сколько ещё продлится этот хрупкий мир? И накапливающаяся усталость, что с каждой ссорой оседала новым грузом на плечи, давила к земле могильной плитой. «Невозможно держать отношения лишь на ностальгии по прошлом. Как бы родители ни любили друг друга раньше, сейчас их ничего не связывает». Маленький Тоша в свои двенадцать больше всего страшился тяжкого слова на букву «р». Шестнадцатилетний же Антон в настоящем мечтает о спокойствии, и развод уже кажется не погибелью, а спасением. Сказывается и ответственность за прижавшуюся к его боку сестрёнку — он старше, он парень, он должен быть её защитой. Но где-то внутри — не так уж и глубоко — хочется, чтобы его защитили самого. Хочется до зубовного скрежета, чтобы обняли и сказали, что всё будет хорошо. — Идём, — четкого плана нет, но оставаться самому, и тем более оставлять здесь Олю, подобно изощренному мазохизму. Антон быстро накидывает на худенькие детские плечи свою толстовку, и они спускаются к входной двери крадучись, будто в этом хаосе их кто-то может услышать. Погода под стать настроению — плачет мелкими брызгами в дуэте с Олей. И если сестра понемногу начинает успокаиваться, то дождь разыгрывается не на шутку. Петров уже начинает жалеть о своём поспешном решении — промокнуть и заболеть не хотелось совершенно — но ноги сами несут его к горящим вдалеке окнам, быстрее в тепло. Стучит в дверь он уже под аккомпанемент стука зубов — накинуть на свою тонкую домашнюю футболку что-нибудь не пришло в голову, не до этого было. — Да иду я, хули ты долбишься? Сказал же, сегодня не прид… — Рома распахивает дверь и обрывается на полуслове, — Тоха, а ты чего здесь? Он быстро окидывает взглядом трясущееся от холода тело, а потом замечает прячущуюся за спину брата мелкую фигурку — от этого как-то понимающе хмурит брови. — Заходите быром. За нежданными гостями закрывается дверь. С Оли быстро снимают промокшую насквозь кофту, укутывают в клетчатый плед и вручают добытое на задворках кухонной тумбы печенье. — Чайник поставь, я тебе шмотки найду пока переодеться, — Ромка скрывается в недрах комнаты. — Лужа уже вон под тобой. Антон послушно набирает в чайник воды, ставит на плиту и садится на кухонный табурет. Устало косится в сторону гостевого дивана, где замотанная на манер кокона сестра тискает прибежавшую на шум Жульку. Та восторженно погавкивает, когда её чешут за ухом, ластится к детским ручкам. Видя расслабленное личико Оленьки, он и сам успокаивается — настолько, что начинает осматриваться. Квартирка небольшая, но достаточно приятная, какой-никакой порядок старались поддерживать. Где-то отклеивался уголок цветастых обоев, в коридоре лежал потрёпанный временем ковёр, но общей атмосферы уюта это не портило. На плите побулькивала кастрюлька, в сковороде под крышкой что-то тихонько шкварчало — видно, перед самым их внезапным приходом Пятифан заканчивал готовку. Засвистел, сообщая о своей готовности, чайник. — Держи — тут штаны, футболка. Ванная там, — Ромка суёт ему в руки стопку вещей, — шмотки свои там же на батарее повесишь. — Спасибо, — Антон прошмыгнул в указанном направлении. Закрывшись на щеколду, он скинул с себя противно прилипшую к телу одежду. Среди выданных вещей было и полотенце, так что парень смог нормально вытереться и даже промокнуть волосы. Одежда оказалась подходящей по длине — всё же по росту они не особо отличались — но вот в ширину… На Антоновских костях Ромкины шмотки висели, как на вешалке. Растянутая горловина слегка перекашивала футболку влево, оголяя острое плечо, а штаны даже пришлось затянуть — благо в районе пояса были завязки — сами же штанины уходили вниз широкими трубами. Но главное было тепло и сухо, а вещи пахли приятно, давно уже привычно — табачный запах и горький одеколон. Так пах Ромка. Вдоль позвоночника проскользнул табун мурашек, и Антон чуть голову о кафель настенной плитки не разбил, стараясь прогнать заполонившие разум нездоровые мысли. Ебаное сумашествие. Глядя на вышедшего на свет Антона, несуразного в его одежде и со всколоченными волосами, Рома в голос рассмеялся. — Ну ты и додик, конешн. -Просто вещи у тебя огромные, — пререкаться не хотелось, накатывала мягкая усталость. Петров сел напротив веселящегося товарища и подтянул к себе кружку с чаем — ледяные руки сразу закололо от резкого контраста с горячей поверхностью. Он обернулся, и, не увидев на привычном месте сестры, спросил: — А где Оля? — Да носом клевала уже, я ей кровать свою постелил, пусть отдохнет малая. — Спасибо, — это было произнесено с такой пробирающей благодарностью в голосе, что Пятифан невольно смутился. — Ой да брось ты, харе «спасибать». Ничего ж не сделал такого. Хорошо мать в ночную — вопросами б засыпала, —Рома отпил из своей кружки с изображением яркого мака, упёрся локтем в столешницу, подложив под щеку сжатую в кулак ладонь. — Чё случилось-то? Атмосфера расслабленности пошла рябью, Антон напрягся. Признаваться, что не вынес очередной ссоры родителей и как маленький убежал из дома, не хотелось. Как-то слабо он выглядел в этой ситуации, и слишком часто товарищ его в подобном состоянии последнее время видел. Пока он сидел, чуть ли носом не уткнувшись в кружку с чаем, Ромка рассматривал друга — такого взъерошенного, неловкого со своими худыми нескладными конечностями, пытающегося держать лицо, когда видно, что хреново на душе. Рома не любил свои слабости показывать, да и к чужим относился с лютым презрением. Если ты мужик, так будь мужиком — зубы сжал и вперёд, чё ныть то. Антошка из этого негласного правила как-то выбивался. Его, дурилку, хотелось уберечь, защитить, и гасить в себе эти внезапные приступы заботы становилось каждый раз всё тяжелее. — Семейные трудности, — наконец выдавил из себя Петров. — Ну…бывает. Ты только звякни хоть своим, а то будут искать вас до утра с собаками, — он тыкнул пальцем в сторону трюмо у входной двери. — Хорошо. Домашний номер Антон набирал с подтрясывающимися руками. Мама ответила уже после первого гудка — точно дежурила возле телефона. Разговор был недолгий и не очень приятный, как и ожидалось, но главное было сказать, что они живы-здоровы. Убедить, что приезжать за ними не нужно, не составило труда — достаточно было сообщить об уснувшей Оле. Карина лишь тяжело вздохнула и пожелала напоследок спокойной ночи. — Пошли укладываться, — Рома подошёл сзади, держа в руках подушку. - Кровать широкая, а ты нет, рядом с мелкой поместиться должен. — Спа… — Только, — Ромка тычет пальцем прямо в грудь — не больно, но ощутимо, — попробуй. Себе матрас постелю, не парься. В комнате ждала небольшая неожиданность в лице — вернее морде — развалившейся на кровати рядом с Олей собаки. Жулька забавно подёргивала во сне лапой и прижималась к девочке тёплым мохнатым боком. — Мда. Опередили тебя, Антошка — Пятифан насмешливо хмыкнул, — со мной на полу тогда ляжешь, не будить же их. — Может я на диване тогда? — не то чтобы хотелось спать на коротком диванчике. Антон уже прикинул по памяти его размеры и то, что ноги его в эти размеры никак не вписывались. Но близкое нахождение Ромки… в общем, хотелось бы как-то этого избежать. — Да ты не влезешь, ёпт. — Да мне сойдёт… — Да в чём проблема? Ты со мной спать стесняешься чтоль? — Нет конечно! — Ну так и кончай выделываться. Ромка быстро накидывает на пол рядом с кроватью плотный матрас, укладывает пару подушек, которые осторожно, дабы не разбудить скрипом малышню, достаёт из шкафа и одеяло. Одно. — Больше нету. Забирай, я закаленный, не замерзну. — Ром, — Антон хмурится, — я и так пришёл тут к тебе невовремя, мешаю, ещё и мёрзнуть из-за меня будешь. Так не пойдёт. — Чё ты со мной вечно пререкаешься? Не будет мне нихрена, сказал же — закалённый. Это ты тут зубами стучал. — Спорим, блин, как дураки, — следующие слова дались с большим трудом, — давай поделим. — Чего… — любуясь недоумённо глядящим Ромкой, Антон фыркает. В глазах товарища читаются рассчёты — насколько близко они должны лечь, чтобы влезть? От возврата шпильки не удержаться. — Или ты, — Петров приподнимает светлую бровь и ехидно улыбается, — стесняешься? — Ой, херню не неси. Давай ложиться. Источник света в коридоре выключается и комната погружается во тьму — лишь тонкие нити лунного света тянутся от окна. Антон спиной ощущает чужой жар. Рома всегда горячий словно батарея, и он старается не касаться ногами чужой открытой кожи, выпадая из-за этого конечностями из-под тёплого покрывала. Где-то из щелей определённо поддувает, и в целом, несмотря на начало летнего сезона, ночи всё равно достаточно холодные. Так что через минут пять парень непроизвольно начинает подрагивать от охватывающего холода. За спиной слышится недовольное бурчание — Антон выхватывает из общего потока только «да Боже ж, блядь, мой» и «долбаёб» — за которым следует шевеление и шуршание одеяла. В конце концов тёплые руки обхватывают его поперёк груди. Сердце колотится как ненормальное, и хилая преграда в виде его грудной клетки явно не помешает другому это заметить. Слишком волнительно. Невозможно пошевелиться, чтобы не задеть чужую ногу или не упереться локтем в горячий бок. Слишком много тактильных ощущений, от которых одновременнно хочется и бежать как можно дальше, и вплавиться спиной в чужую грудь. Наконец-то тепло, наконец-то спокойно. Пятифан опять начинает бурчать едва слышимо, обдавая тёплым дыханием шею. — Тц… лапы ледяные, как у лягушки, пиздец какой-то… Только Антон, окутанный спокойствием и Ромкиными конечностями, уже не вслушивается — засыпает.