Даже если утром ты меня убьёшь

      В понедельник утром мы с Виолеттой встретились у входа в школу буквально за пять минут до начала занятий. Мы поднялись на нужный этаж, и, заходя в класс, уткнувшись в телефон, я услышала недовольный голос подруги, успевшей проскользнуть к нашей парте:       – Освободи, пожалуйста, – Ви говорила с очевидным наездом, но вполне спокойно и смотрела прямо на новенькую, обосновавшуюся на своём прежнем месте. Я поспешила к последнему ряду.       Кира даже не подняла голову на Малышенко. Как только Вилка набрала в грудь побольше воздуха, чтобы повысить тон и градус напряжения в своём монологе, прозвенел звонок. Кинув озлобленный взгляд то ли на меня, то ли на блондинку, она ушла к первой парте в противоположном углу кабинета. Обиделась. Я села на привычное место у окна. Киру жизни учить не хотелось, но желание проходить всю неделю под пристальным взглядом кинутой мной Ви было ещё меньше. Малышенко в последние месяцы стала очень уж ранимой и сентиментальной, а значит: в своей голове уже успела расписать во всех красках драму о том, как я меняю её на новенькую.       – После этого урока освободи место Виолетты, – я говорила шёпотом, наблюдая за учительницей литературы, что, начав разговор о первом занятии в этом учебном году, уже успела унестись не в ту степь, по памяти зачитывая стихи Пушкина о красоте осенней. Времени на выяснение отношений у нас уйма.       – Не собираюсь, – меня вся ситуация уже начала забавлять. Две одиннадцатиклассницы, как дошкольники, спорят о том, кому достанется лучшее место.       – Ты пришла в устоявшийся коллектив, будь добра его уважать, новенькая, – я вела себя словно глупая сука из американских подростковых сериалов и чувствовала своё неоспоримое превосходство во всём, даже несмотря на абсурдность этой перепалки.       Кира ничего не ответила, продолжив глядеть в потолок, играя со звеньями своего тяжёлого серебристого браслета. Ей моё обращение не нравилось, но она нервозно поглядывала на часы, кажется, сгорая от желания скорее отсесть, чтобы никому ничего не доказывать.       Зайдя в класс математики, что стояла следующей в расписании мы с Виолеттой увидели за первой партой двух туповатых девчонок, что вечно прятались от учителей за широкими спинами одноклассников. Сзади, на их месте, одиноко сидела блондинка, закинув правую ногу на рядом стоящий стул и найдя занимательным рисование хаотичных черт прямо на столе.       Малышенко за руку вытянула меня в коридор, начав задыхаться от смеха сразу после того, как за нашими спинами хлопнула дверь:       – Она чё, Журавлёву с Немченко подвинула? Вот это тёлка! – по-прежнему заходясь от немого смеха, Ви, обиженно молчавшая всю перемену, кинулась мне на шею. Я, правда, не совсем поняла, чем была вызвана такая радость. – А она мне нравится, знаешь. Я даже хотела тебе предложить ко мне на первую двинуть. Пусть бы сидела.       Я, удивлённо нахмурившись, вырвалась из объятий Виолетты, что теперь с предельно серьёзным выражением лица снимала со своей белой кофты мои длинные наэлектризовавшиеся волосы.       – Вообще не поняла сейчас. С какой такой радости?       – Да ну ты её видела? Она же жалкая вся такая. Семейка у неё небогатая, ещё и неблагополучная, небось. Она вот как дворняга, отвечаю. На всех скалится, а в душе боится, что пизданут, хоть и ответить может, – я уже хотела спросить, не желает ли моя подруга купить пару курсов по психологии, но она продолжила. – Я таких на всяких рейвах с десяток видела. Все одинаковые.       Виолетта гордо задрала голову, словно рейвами она называла не вписки с литрами пакетированного вина и сиропа от кашля, размешанного в стакане спрайта, а светские мероприятия для представителей высших слоёв населения. Подруга не любила упомянать о том, что свои четырнадцать она, откровенно говоря, "проторчала" в притонах. Во всех смыслах этого слова.       Я сидела на углу подоконника, осматривая свою сигарету и задумчиво покуривая её, не желая того. Виолетта увлечённо рассказывала о чём-то Рони, кажется, пародируя кого-то, а Мишель обменивалась влюблёнными взглядами и фразами с Кристиной, сидевшей около меня. Чужой теперь была я, а не новенькая, которая, к слову, немного освоившись за пару дней, перестала ходить за мной на переменах, вместо этого выходя первой из кабинета после звонка и куда-то шустро убегая. Кожу на моей лодыжке чуть царапнула Миша, привлекая внимание к себе:       – Тебя не дозовёшься! – она чуть нахмурилась, делая замечание. – Я в среду в салон иду, эти сучки не хотят мне компанию составить. Сходи со мной, сделаем и тебе что-нибудь, – после моего непонимающего взгляда Гаджиева, очевидно, не подумав, ляпнула, – я плачу!       – Я не смогу. Мама уезжает до конца ноября в Калининград, мне нужно её в аэропорт проводить, – после, опустив голову и мазнув носком кроссовка по кафелю, я добавила, – заебёт эти свои филиалы открывать.       Моя мама работала в компании, специализирующейся на мед оборудовании. Пару лет назад, спустя недолгое время с начала развития бизнеса, дела пошли в гору, и мать стабильно раз в пару месяцев начала уезжать в другие города, расширяя фирму. Для меня это стало нормой: я давно привыкла оставаться с тётей, младшей сестрой матери, которая полгода назад, выйдя замуж во второй раз, переехала в Сочи. Смирившись, я перестала испытывать потребность во внимании, ровно как и в деньгах. Бесконечные труды мамы хорошо окупались: она могла себе позволить сделать качественный ремонт в нашей просторной двушке и купить Камри в прошлогодней комплектации. А я осталась предоставлена себе, чем была безмерно довольна.       – Слушай! А приезжай после аэропорта, – произнесла Миша, что-то задумав. – Давай в блонд тебя покрасим. Блондинка с тёмными глазами – это же секс!       Девушка была воодушевлена, но, как бы мне того ни хотелось, промолчать я, довольная родными шоколадными локонами, не сумела:       – Четвёртая блондинка с тёмными глазами – явно перебор, – пробормотала, тут же ловя хмурый взгляд четырёх девочек. Гаджиева с Вербицкой переглянулись.       – Ну я, Мишка, предположим, ты, – растягивая слова и движения пальцев, загинавшихся при счёте, тихо начала Вероника. – А четвёртая кто?       Малышенко, кинув на меня взор широко распахнутых глаз громко и быстро заговорила, путая порядок слов из-за мыслей, опережающих речь:       – Ах вот ты чем занималась, пока меня не было, блять! Только глаза новенькой рассматривала? Или ещё куда глянула? – Ви была собой довольно, да настолько, что я не смогла сдержать глупой улыбки, видя перед собой взъерошенную, счастливую от собственной проницательности и застывшую с дымящей сигаретой в руках девчонку.       Лучшая защита – это нападение, но, раз уж, нападать мне не на кого сейчас, я решила тихо согласиться, пока Вилка не успела наплести ещё чего-нибудь из ряда вон выходящего:       – Только глаза.

***

      Первые две недели учёбы показались мне такими же незаметными, как новенькая. Она за это время пересеклась со мной пару-тройку раз. На контрольных по профильным предметам, когда бóльшая часть класса аккуратным почерком выводила условия заданий из своего варианта на клочках бумаги, чтобы передать мне на заднюю парту, Кира искоса наблюдала за их действиями. Она провожала глазами потрёпанные бумажонки в клетку, каждый раз натыкаясь на мою ладонь, раскрытую в ожидании дополнительных задач, и мой взор, нацеленный прямиком на её задумчивые глаза, широко распахнутые в растерянности и немом ужасе, что затрепетал в ней после одного лишь беглого взгляда, прошедшегося по условиям в карточке. Уж я-то почувствовала её волнение. Девчонка оказалась откровенно не самой умной и справиться с уравнениями из второй части профильного экзамена по математике была не способна.       В последний день вводных контрольных она всё же сдалась, наступив горделивой гадюке внутри себя на глотку, и передо мной лёг широкий листочек с написанной почти печатными буквами – для моего комфорта при чтении – задачкой по механике. А в нижнем уголке – витиеватая, неряшливая "К" с жирной точкой после.

***

      Завтра, 21 сентября, родители Мишки должны уехать в свой заслуженный отпуск, а уже в субботу мы планируем купить несколько бутылок крепко и не слишком алкоголя, позвать несколько парней из нашего класса и забыться в пьяном угаре, лёжа на полу комфортабельной трёшки подруги, до позднего утра воскресенья, что наступит ближе к половине второго.       – Так, ну Женькá с Сашкой точно позову. Что думаете на счёт Вадима? – Мишель резво размахивала ногами, обутыми в туфли с тяжёлым толстым каблуком, сидя на подоконнике и упорно грызя карандаш, периодически отплёвываясь от чёрной краски с его конца. Впервые за последние полгода мы не курили, сидя в этой кабинке туалета на четвёртом. Мы умело подыгрывали однокласснице, что, воодушевившись предстоящей пьянкой, подошла к её организации со всей серьёзностью.       – Да блять, такое ощущение, что список гостей на свадьбу составляешь, – кажется, устав от напускной важности ситуации, вспылила Кристина. – Если чё, наберёшь вечером по факту, тип бухич намечается. И все, кого хочешь видеть, выстроятся в шеренгу под твоим подъездом.       Захарова была как всегда права. Я лишь коротко качнула головой в знак согласия, гипнотизируя мёртвым взглядом белую дверь напротив.       – Так, ладно, хер с ними с пацанами. Новенькую зовём? – я тут же подняла голову на Гаджиеву, удивляясь не только предложению блондинки, но и собственной реакции. – Ну а что вы так уставились!? Она ебабельная, – я выронила громкий нервозный смешок, выпрямляя спину и, наконец, втягиваясь в разговор на интересной для меня теме. Слышать столь грубые словечки от манерной Миши было забавно. Это заслуга Кристины, без сомнения.       – Да позови, а то, поди, ничего приличнее Санто Стефано в жизни не пила, бедолажная, – даже в этом откровенном насмехательстве над Кирой со стороны Вилки я чувствовала искренние жалость и интерес, вызванные персоной новенькой, частое упоминание которой в нашем общении начало раздражать.       Я боролась с собой, пытаясь устоять меж двух нещадно жалащих огней, вспыхнувших на месте отравы-ревности.       Я ревную Виолетту, ровно как и всю собравшуюся здесь компанию, хоть никогда их обществом особо не дорожила. Я давно знала, что никакой ценности в кругу этих, совершенно разных девчонок, не несу. Но именно сейчас мысль о том, что я – лишь довесок к Вилке, стала страшнее и тяжелее, заполнила собой добрую половину разума. Меня охватила едва ощутимая паника. Вдруг эта тусовка, на которой новенькой, по всей видимости, суждено оказаться, станет моментом, когда мне предпочтут более самобытную, интересную и самодостаточную Киру? Мои параноидальные размышления перебивает горькое и агрессивно-злое чувство собственничества.       Я ревную Киру. Я её не боюсь и не жалею, я испытываю к ней живейший интерес, видя привлекательной личность отстранённой блондинки. Меня воротит от слов Гаджиевой о внешней притягательности новенькой и сочувственных фраз Малышенко, полных не только искренним сопереживанием, но и едкой желчью. Я вижу в Кире больше, чем ребёнка непутёвых родителей и красивое тело, и ощущаю на кончике своей увлечённости горький осадок от недостатка внимания к своим порывам и нежелания делить его с кем-то примитивно мыслящим.       Устраивать спектакль, сопровождаемый агрессивными криками, деля с девочками право на заинтересованность в новой персоне, я не планирую, ровно как и слёзно молить не отворачиваться от меня и не делать выбор в пользу блондинки. Но зато точно знаю теперь, о чём буду усиленно думать следующие несколько дней.

***

      В четверг, 22 числа, отменив два последних урока русского языка, учительница сказала нам уходить домой после четвёртого. И вот уже в 11:20 среди толпы первоклассников стоял весь мой класс, разбившийся по компаниям, что обсуждали планы на остаток дня.       – Влада, идёшь? – кажется, девочки хотели двинуться в курилку за школой, а после посидеть в каком-нибудь кафе в центре.       – Не, Вил, я домой. У меня глаза закрываются. Приду, отосплюсь хоть, – я некрасиво и достаточно нагло врала, имея в планах кое-что интереснее, чем пара часов в заведении, где наша компания каждую неделю оставляет добрые тридцать процентов ежемесячной выручки.       – Фу блять, бабуль, ты скоро плесенью покроешься, – у Виолетты и в намерениях не было меня обидеть. Я это видела, аккуратно улыбаясь её недовольству. Вилка, беззлобно передразнив меня, повернула голову к окну, когда услышала, как со мной попрощались девочки, и, увидев лёгким шагом спускающуюся по ступенькам Мишель, плащ которой широко распахнулся на ветру, кажется, заставив её засмеяться, выругалась. – Кинули меня! Всё, Владос, до завтра, – Малышенко, притянув меня за шею, быстро поцеловала мою щёку и, поправляя рюкзак на своих плечах, вынеслась вслед за подругами на улицу.       Я кинула взгляд за спину. Позади стояла блондинка, к которой прямо сейчас подошла наша одноклассница.       – Слушай, я думала домой такси вызвать, – рыженькая Соня заметно стушевалась, когда поймала на себе, кажется, совсем не заинтересованный взгляд Киры. Сделав глубокий вдох, она продолжила, – хочешь, поставим вторую точку и вместе доедем? Так и дешевле будет.       Я с любопытством глядела на то, как новенькая, прежде стоявшая, склонившись над своим рюкзаком, выпрямилась, становясь ощутимо выше Сони.       – Я не езжу на такси, – её голос был настолько хриплым, что слова походили на гул, и я, находясь в паре метров от неё, едва разобрала, что она сказала.       – Ну давай не будем делить цену. Я сама заплачу! – до рыженькой мне не было дела. Я, прищурив глаза и чуть склонив голову, перекладывая ключи от дома с банковской картой из правого кармана своего бомбера в левый, а телефон – из левого в правый, ждала, когда же Сонька съебётся, и изучала лицо блондинки. Кира вмиг похолодела, словно прямо сейчас на её впалую скулу со звоном опустилась чья-то ладонь. Хрупкая; внешностью, поведением и наивностью на ребёнка похожая Сонечка унизила стойкую Медведеву, высмеяв её бедность своим искренним желанием угодить. Это было зрелищно.       – Соня, я не езжу на такси! – Кира прикрикнула на девчонку, сжавшуюся под её тяжёлым, пристальным взглядом озлобленного зверя. Рыженькая изменилась в лице.       – Дикая, блять! Колёса пей и к людям не подходи. Ты не приспособлена к жизни в социуме, – гордо зачесав назад залаченную чёлку трясущейся рукой, Сонька сорвалась с места, выбегая из школы. Она хотела выглядеть, будто ей совершенно не важна реакция Киры, но на деле просто боялась получить по своему кругленькому, нарумяненному личику.       Ещё минуту постояв у окна, пряча издевательскую улыбку, я всё же накинула на одно плечо полупустой рюкзак и повернулась к блондинке. Она неспешно разматывала от времени и пыли посеревшие провода старых наушников. Если смелые заявления моей Ви были правдой, то медлительность Медведевой казалась логичной: я бы тоже не спешила домой, зная, что меня там ждут родственники-маргиналы и нищета.       – Кир, не хочешь прогуляться? – я становлюсь позади одноклассницы, отмечая для себя полное отсутствие разницы в росте.       – С подружками своими прогуливайся, – она тихо говорит, по-прежнему склоняя голову и даже не поворачиваясь на меня.       – А мы сегодня по отдельности, – я говорю легко и беззаботно, почти как Сонечка, только вот по ебалу получить не боюсь, в отличие от неё. Кира молчит, но спину не расслабляет, очевидно, готовая услышать от меня ещё пару слов. – Ну так что?       Медведева оборачивается, сверкая большими карими глазами, и устанавливает зрительный контакт, который, по ощущениям, оборвать сможет только она сама.       – Ты такая навязчивая. Самой не противно? Ты прилипла к этим девчонкам, которым даром не сдалась. И ещё ведь хватает наглости делать вид, как будто вы – лучшие подружки, – я лишь успела приподнять левый уголок губ в горькой усмешке. – Ты же не дура, сама прекрасно знаешь, что нахер никому не нужна. Поэтому и добренькая такая: "Я домашку скину", "Я на тесте помогу", – Кира почти пищала, выдавливая подобие моего чуть скрипучего голоса, делая этим свои слова куда более мерзкими. – Если бы не ебучая физика, твоего имени никто бы и не вспомнил. Так что, когда ты, двуличная сука, исчезнешь, никто не обратит на это внимания и, уж тем более, не расстроится. Тобой воспользуются и забудут! – сейчас блондинка говорила громко и чётко, скалясь и, чуть опустив голову, смотря всё так же прямо в глаза с ощутимым напором, переполняемая чувством собственного превосходства.       Глаза не слезились. Деля с подобной мыслью одинокие, глубокие тёмные ночи уже не первую неделю, я успела привыкнуть к своей паранойе. Глядя на Киру спокойно, с усталой улыбкой, я заметила её смятение.       – А чем ты от меня отличаешься? – Кира, метнув пусто встревоженный взор куда-то в потолок, чуть приподняла голову, вновь смотря в глаза. – Если не физика, моего имени никто не вспомнит, да. Но ты только перешла, с тобой никто не общается. Твоего никто и не запоминал, – в душé я ликовала, пока следила за тем, как она, сдерживая блеск обиды на глубине широких зрачков, задумчиво вела тонко сжатыми губами, щуря глаза, чтобы короткие тёмные реснички подрагивали не так заметно, и сжимала в ладони покоцанную серую шестёрку, битое стекло которой чудом держалось, не сыплясь на пол. – До завтра, Кира.