Даже если утром ты меня убьёшь

В городе нет солнца, но она в очках

Самая родная в этом мире девочка

Причина – ChipaChip

      Весь следующий учебный день я провела молча, на переменах сидя в окружении девочек, а на уроках – в компании уставшей к концу недели, сонной и немногословной Виолетты. Кира слонялась по коридорам, не слишком старательно, но всё же избегая меня, а я глядела на неё с чуть меньшей охотой. Мне стоит отдохнуть от назойливого образа блондинки и её грубых слов.       Поздним вечером Мишель отправила в общий чат в телеграме скриншот. Гаджиева написала новенькой в ВК, предложив прийти на её тусовку, и Кира, на удивление, быстро согласилась. Я зашла в давно мною забытую и похороненную соцсеть.       "Друзья".       Поисковая строка.       Кира Медведева.       Перед моими глазами профиль с одним, вероятно, самым удачным из всех снимков блондинки: распущенные, выжженные дешёвым осветлителем, сухие волосы и чёрная рубашка, висящая на худых, угловатых плечах. В личной информации лишь дата рождения – 14 октября 2005 года.

***

      24 сентября, суббота – день, когда я подорвалась ни свет ни заря, хотя могла бы проспать часов до трёх. Мишель попросила нас прийти к семи. Прослонявшись весь день по квартире, не находя себе места от безделья, к вечеру я начала собираться: сходила в душ и помыла голову, уложила волосы аккуратными волнами и сделала чёрный макияж глаз. На кровати с самого утра лежали выглаженные серые джинсы и чёрная майка.       Когда я зашла в квартиру Миши, практически вся компания была в сборе. Теперь оставалось дождаться только Виолетту, которая, как обычно, опаздывала. Я обошла всю квартиру, здороваясь с одноклассниками. На кухне мне удалось найти Киру, одиноко сидящую за столом и кидающую чуть встревоженный взгляд на дверь каждый раз, когда та открывалась. Она, стоит отметить, по-особенному красивая сегодня, подняла на меня свои глаза, кажущиеся удивительно большими на фоне осунувшегося лица. Её волосы вновь были распущены и, зачем-то, убраны тёмными очками.       – Привет, – она промолчала, но качнула головой, слегка прикрыв веки, в знак приветствия.       В коридоре раздался грохот тяжёлой входной двери и послышался громкий мат Малышенко, очевидно, попавшей под мелкий неприятный дождь, что начался пару минут назад. Я выскочила к Ви. Мы с Вероникой, метнувшейся за мной, стрясли холодные капли с кожаного пиджака подруги и потащили её в зал, где пацаны уже изнемогали от желания выпить. Бутылки, выставленные на журнальный столик, зазвенели.       – Я буду тебя приглашать на час раньше теперь. Заебала опаздывать! – Гаджиева, широко улыбаясь, бормотала в пустоту, предвкушая начало пьянки.       Вся толпа оказалась в комнате, и мы начали разливать виски по пластиковым стаканам. Я опустилась на диван в углу.       – Владос, пьёшь? – Кристина протянула мне стакан, наполовину заполненный янтарной жидкостью.       – Пока нет. Сок налей, – Захарова пожала плечами и глотнула немного алкоголя, буквально через пару секунд поставив передо мной вишнёвый сок.       – Так, слушаем хозяйку, – едва сдерживая довольную улыбку, проговорила Мишель. – Ну, для нас это последний год вместе. Обидно, конечно, будет с вами прощаться, но до этого момента ещё нужно дожить, – Мишка обвела взглядом всех, кто стопился вокруг неё и, заметив позади новенькую, положила на её плечо руку, притягивая к себе. – Не обошлось без неожиданного пополнения, и я, честно говоря, Кирочке очень рада, – Гаджиева перевела взор на лицо удивлёной и настороженной девчонки, как бы, обращаясь к ней. – Ну такая ты красотка, не могу. Давайте выпьем за нашу компанию, лёгкую учёбу, удачную сдачу экзаменов и всю хуйню, которая ещё будет!       По комнате разнеслись довольные восклики и шум, а я, поднеся стакан к спутанному клубку чужих бокалов и рук, почувствовала на себе напряжение и недовольство отошедшей за мою спину Киры. Ей была некомфортна эта неожиданная, наигранная теплота приёма и единственное спасение от этого шквала она видела за моими плечами, доверяя мне, кажется, чуточку больше, чем остальным. Это было приятно.       Запретив нам заходить в комнату родителей, Мишель сделала музыку на колонке, что стояла в углу, громче, и мы разбрелись по всей квартире.       Спустя час с начала пьянки я, сидя на диване около Виолетты, успела услышать с десяток обещаний не напиваться до беспамятства и примерно столько же полупьяных фраз о том, как ей хорошо. Кристина и Мишель то и дело уходили на кухню, а я лишь успевала считать щелчки замка двери, ведущей к ним, в итоге плюнув на эту затею уже после третьего. Новенькая же сидела на подоконнике, изредка обновляя содержимое своего стакана, вливая буквально пару капель алкоголя во фруктовый сок, за что ловила на себе непонятливый и насмешливый взгляд Захаровой, сегодня вечером гордо назвавшей себя барменом. Отчего-то я была уверена: Медведева бы спокойно могла выпить 0,5 виски без запивки. Но она боялась. Боялась потерять контроль над собой и ситуацией. Боялась расслабиться, стать чуть более разговорчивой и раскованной. Боялась нашего общества.       Басы громкой музыки били по ушам и отдавались ритмичным постукиванием где-то в глотке. Голова тяжелела лишь от груза окружающего шума, но меня отвлекла слабо ощутимая вибрация в кармане джинсов. Звонила мама.       Я поднялась с дивана, пообещав Вилке скоро вернуться, и подошла к кухонной двери, что была заперта.       – Мишель, я могу посидеть в спальне у родителей? Я одна, мне бы с мамой поговорить, – прижавшись к матовому стеклу, сквозь звуки чужих поцелуев и громкую музыку, я услышала смазанное "Конечно, Владик" и, поблагодарив, ушла в тихую комнату.       Я приняла входящий видеозвонок в телеграме и опустилась на низкий подоконник, прислонившись спиной к холодному окну.       Мама шла по улице. За её спиной возвышались старые сосны и серело некогда ясное небо, а ветер нещадно трепал светлые мамины волосы и неприятно гудел в динамике. Я улыбнулась.       – Привет, Влада.       – Привет, как дела? – я с интересом смотрела в голубые глаза.       – Ой, у нас тут такая красота! Всё никак не было времени показать тебе, – мама отвела руку с телефоном за плечо и медленно повернулась вокруг себя. Мне открылся вид на сосновый бор, маленькие деревянные домики с красными крышами, невысокий фонтан из белого камня и пару украшенных золотистыми гирляндами беседок, внутри которых сидели люди, укутанные в серые пледы.       – Ого, хорошо устроились, – я радовалась за маму так, словно и сама сейчас нахожусь на берегу Балтийского моря, рядом с ней.       – И номера такие хорошие. Я сброшу несколько фотографий попозже. Всё новенькое, чистенькое, – она широко улыбалась, потому что была, кажется, по-настоящему довольна собой и вынужденным пребыванием в Калининграде, и меня это не могло не радовать. – Ну а ты как? Как школа? Денег хватает?       Мама закидывала меня вопросами, восполняя те несколько недель, в течение которых со мной почти не общалась. Мы созванивались пару раз. Это было привычно: первые недели её командировок всегда самые загруженные.       Я рассказывала про школу, учителей и одноклассников. Мама "отвела" меня к самому берегу Калининградского залива и показала спокойную водную гладь, умудрившись даже найти где-то парочку плоских камушков, которые вскоре пустились по воде, вырисовывая на мрачной поверхности ровные круги. Напоследок она шутливо попросила меня много не пить; я улыбнулась ей, отправила в камеру воздушный поцелуй и отключилась. Я быстро пролистала новости в каналах и, кинув взгляд на время, поняла, что в спальне за разговорами с мамой я провела больше сорока минут. Я встала с подоконника, подошла к двери, открыла её, и в эту же секунду на меня налетел совсем не трезвый Женька с криками: "Владик, это пиздец!"       Я прошла по длинному коридору в зал и замерла. Достаточно трезвая, что казалось очень странным, Захарова вытирала кровь, которая тоненькой струйкой текла из рассечённой губы по подбородку. Рони и несколько ребят старательно удерживали знатно перепившего Сашу, который, судя по всему, и съездил Кристюхе по ебалу. Мишель и Ви, глупо улыбаясь от переизбытка алкоголя в крови, смирно сидели на диване, правда, ровно до того момента, пока Малышенко не понеслась в ванную. В моей голове беспорядочно крутились мысли, путаясь и затухая под гнётом нарастающей тревоги.       "Где Кира?"       "Что здесь произошло?"       "Как можно было так нажраться за несчастные сорок минут?"       Я рванула в ванную комнату. Виолетту тошнило. Она, сгорбившись над туалетом, дрожащими руками пыталась удержать свои волосы. Я, захлопнув дверь, подошла к подруге и в своих ладонях собрала уже испачканные рвотой пряди в хвост. Раздался стук в дверь, и послышался негромкий голос Вероники:       – За Женей через пару минут приедет отец. Они заберут всех пацанов. Я скоро буду вызывать такси.       Я помолчала пару секунд, мысленно благодаря Вселенную за то, что мне не придётся проводить время в квартире с пьяными и агрессивными парнями, один вид которых будил во мне животный ужас.       – Хорошо, – за дверью было тихо, и я подумала, что Вербицкая ушла, но всё же осмелилась задать волнующий меня вопрос. – А Кира где?       – На балконе закрылась.       Рони ушла.       Я еле заставила Виолетту раздеться и залезть в ванну. Прочистив желудок, она ощутила прилив сил и начала сопротивляться, чуть ли не кидаясь на меня с кулаками всякий раз, когда я приближалась хоть на пару сантиметров, желая помочь ей справиться с одеждой и тонной металлических побрякушек на шее и запястьях, мелкие замочки которых никак не поддавались слабому давлению пробираемых дрожью пальцев. Слава богу, это не продлилось больше пары минут, и, почувствовав очередной рвотный позыв, подруга кинулась к унитазу, пока я наполняла тёплой водой ванну.       Вилка опустилась в воду, а я, задёрнув тонкую, проупрозрачную штору серого цвета, достала с полки какой-то гель для душа и, вылив его тонкой струйкой в ванну, размешала рукой. На поверхности появились пузырьки плотной пены, и тёплый пар запáх ванилью. В этом жаре Виолетта расслабилась и, засыпая, опустилась под толщу воды, оставляя над её поверхностью лишь глаза. Я тут же схватила подругу за руку, вытягивая её из сладкого сна и заставляя сесть нормально.       – Фу как же воняет, – Вилка поднесла к носу прядь у лица и скривилась. – Голову бы помыть.       – Давай я помою?       – Да, пожалуйста.       Глаза Малышенко всё так же сонно слипались, но она стойко держалась, лениво наблюдая за тем, как я тянусь к ментоловому шампуню, что стоит на бортике ванны. Я тут же вылила немного на ладонь и, намочив волосы девушки, намылила их.       – Прости меня, пожалуйста. Мне стыдно, – подобное случалось не в первый и, боюсь, не в последний раз. Я успела запомнить, что слова Виолетты не таят за собой никакого смысла. Каждый раз, будучи страшно пьяной, она извинялась передо мной только лишь из-за неожиданно пришедшей меланхолии, ведь, стоило мне спросить, за что именно ей стыдно, она отвечала печальное: "Не знаю."       – Тебе не за что просить прощения. Всё хорошо, – только эти давно выученные слова, заставляли Ви успокоиться. В этот раз тоже помогло.       Периодически окликивая подругу, чтобы она не уснула, я, наконец, домыла её. Только я поднялась с коленей, чтобы взять из ящика в углу свежее полотенце, как Вилка подорвалась на ноги в ванне, полной воды, тут же теряя равновесие и почти падая. Я успела схватить её под руки, удерживая на ногах.       – Сиди, я сама.       Я отошла на пару шагов, и в эту же секунду Виолетта выбралась из ванны, перешагивая пушистый белый коврик и становясь босыми мокрыми ногами на гладкий кафель, в который раз поскальзываясь. Я схватила её за плечи.       Дверь открылась, и в проёме показалась Кира, смотрящая на нас.       – Вероника уехала. Просила вас обеих ей набрать утром, – новенькая уже почти закрыла дверь, но, на секунду остановившись, неожиданно спросила, – помощь нужна?       – Да. Принеси из зала белый рюкзак и зайди, пожалуйста, – мне сейчас было совсем не до стеснения, выяснения отношений с ней и, кажется, даже не до голой Виолетты, которая уже успела обмякнуть в моих руках подобно тряпичный кукле, вымочив всю мою одежду.       Меньше, чем через минуту в ванную комнату ввалилась Кира с моими вещами в руках. Я указала пальцем на шкафчик в углу, и новенькая вытянула с полки огромное пушистое полотенце ярко-голубого цвета, усыпанное пёстрыми полосами и разноцветными ромбами. Мы завернули в него Виолетту. Пока блондинка держала мою подругу за плечи, я вытирала её тело и волосы, а после одела на неё чистое бельё, джинсы и футболку, которые в последний момент, перед выходом из дома, зачем-то закинула в рюкзак. Как чувствовала, сука, чем закончится сегодняшняя пьянка.       Когда мы вышли из ванной, Кристина и Мишка были в комнате Гаджиевой, где Захарова с боем переодевала свою пьяную недодевушку и пыталась уложить ту спать. Я, оставив тело задремавшей Виолетты болтаться на плече Медведевой, зашла к подругам.       – Вы, как я понимаю, здесь ляжете? – в ответ я услышала громкое, слабо напоминающее "ага" мычание Крис, которая стягивала с Мишель грязную футболку, держа в зубах её шёлковую пижаму. – Тогда мы с Вилкой поспим у родителей, а новенькая, если не уедет, пусть в зале устроится.       Я вышла обратно в коридор, оставляя подруг наедине, и подхватила Ви под руки, направляя к комнате напротив. Виолетта еле перебирала ногами, хотя, как мне казалось, давно должна была немного протрезветь. Не зря же она столько обжималась с унитазом.       Я надавила на ручку двери и, оставив Киру позади, повалила Малышенко на твёрдый матрас, с облегчением выдыхая. Приоткрыв тёмно-зелёные глаза, обведя ими каждый угол спальни, подруга вскочила и понеслась в зал, словно секунду назад не умирала от первичных симптомов алкогольного отравления и невыносимого желания спать. Мне оставалось лишь обессиленно плестись за ней.       Виолетта нашла в темноте пульт от кондиционера и, выставив на нём двадцать два градуса, улеглась на узкий диван.       – Вил, дуй в спальню, – я стояла в проходе, радуясь тому, что во мраке не видна моя широкая улыбка, поводом для которой стала довольная Малышенко, подставляющая своё худенькое личико под струи холодного воздуха.       – Не, тут хорошо! – её голос звучал вполне трезво. На секунду даже показалось, словно всё это время она издевалась над нами.       Я успела нахмуриться и открыть рот, чтобы сказать, что я не намереваюсь делить двуспальную кровать с новенькой, но, заметив, как выравнялось дыхание Виолетты, решила оставить эту затею. Вилка уже почти уснула – все мои старания будут напрасны. А Кира всё равно никогда бы не осталась с нами в одной квартире.       Я перевела свой взор с мирно сопящей подруги на приоткрытую балконную дверь. Медведева теперь уже стояла у открытого окна и курила. Её сигарета тлела меж тонких пальцев, сжираемая рыжими искрами, а в свете окон напротив рисовался силуэт блондинки. Удивительно, время близилось к полуночи, но на пепельной макушке по-прежнему держались тёмные очки.       Пройдя на кухню, я заметила на столе две бутылки шампанского, никем так и не тронутые. Отличное занятие на предстоящую ночь. Взяв их, я ушла в спальню родителей Мишель.       Их спальня, как и вся квартира в целом, была огромной. У окна, что растянулось во всю стену, стояли два кресла с кругленьким столиком из светлого дерева между ними. Высокая, массивная кровать была застелена наглаженным постельным бельём из белого сатина. Если бы я была здесь впервые, я бы точно не осмелилась в этой комнате даже вздохнуть, но у Миши мы ночевали часто, поэтому легко оставив две бутылки на полу у широкого гардероба, я упала лицом в подушку, устало выдыхая.       Послышался тихий скрежет, а следом – несколько осторожных, но тяжёлых шагов. Конечно, Виолетта бы не стала спать в зале. После наших ночёвок в квартире семейства Гаджиевых слишком уж много раз она восхищалась этой кроватью для того, чтобы променять сон на пахнущих свежестью простынях, под тяжёлым перьевым одеялом на твёрдый диван и ночь под кондиционером.       В эту же секунду громко зазвенело толстое бутылочное стекло, и шампанское упало под грубое: "Да ёбанный в рот!"       В комнате зажёгся свет, и, когда я легла на спину, чтобы увидеть лицо нарушевшего мой покой неуклюжего чуда, на меня с обидой неожиданно уставились округлившиеся от испуга, большие чёрные глаза. Кира поджала к себе левую ногу: бедолага не только снесла две бутылки, но ещё и мизинцем о шкаф ударилась.       В этот момент я увидела в ней ребёнка. Такого, каким сама никогда не была. С виной и чистым детским сожалением девочка лет трёх смотрела на того, кому поверила. Смотрела и ждала хлёсткого удара, нанесённого рукой того, за чьей спиной казалось возможным спрятаться. Шестнадцатилетняя Кира глядела на меня исподлобья с грубым обвинением в том, что оставила алкоголь на полу, но в глазах крошечного ангела я видела подростковый азарт вкупе с недоверием и боязнью. Вот она какая – сила Медведевой. Вот, где рождается вся желчь и разрушительная энергия – в сердце, переполненном детским страхом.       – Свет вырубай, у меня интим, – я без остановки улыбалась и умилялась её виду, глубоко внутри тихо сопереживая.       Широкая ладонь ударила по выключателю и, беря в руки бутылки, Кира произнесла:       – Я тебе интим и при свете могла бы устроить.       Кажется, перед тем как прийти ко мне, она выпила чего-то крепкого на кухне, иначе я никак не могу объяснить её неожиданную открытость. Новенькая увалилась на кровать около меня и, сдувая со лба волосы, принялась открывать бутылки. Куда-то на пол полетела фольга, за ней – проволока, а следом почти неслышно из горлышка вылетела пробка, оставаясь в крепко сжатой ладони. Кира протянула мне бутылку шампанского и взялась за вторую.       Устроившись в сладком плену воздушного одеяла, мы говорили громко, долго и без капли стеснения. Блондинка смело заливала пару рюмок виски шампанским и, становясь с каждой минутой всё более раскрепощённой, грязно шутила и ненавязчиво касалась моей покрытой мурашками кожи. Каждые пару минут я меняла свою бутылку кисловатого Брюта на медово-фруктовое Асти, удивительно сильно понравившееся новенькой. Когда алкоголь закончился, а острый, терпкий запах кириного опьянения начал будоражить в моём сознании непреодолимую тягу к чужому теплу, мы улеглись спать, расположившись на разных краях прохладной постели.