любовник моего парня

Было ли это насмешкой самой судьбы или же единственным логичным развитием событий, но поиски Ханбина не торопились венчаться успехом. Не забывая о своих рабочих обязанностях, он то и дело возвращался к изучению различных предложений и отчего-то не находил ни одно достаточно для себя подходящим. Он понимал, что излишне перебирать в данной ситуации ему, может, и не следовало бы, однако останавливаться абы на чем он не собирался. В конце концов, это не пристанище на пару ночей, а вклад в совместное будущее с любимым человеком. Ханбин понимал, что бóльшая часть финансовых затрат ляжет на его плечи, – предлагать Мэттью с его, очевидно, скромным заработком, вкладываться в квартиру на равных он считал мелочным – и поэтому подходил к выбору вдвойне ответственно, заранее просчитывая возможные риски. Собственно, эта критичность его отчасти и ограничивала. Тем не менее, решить проблему следовало как можно скорее. Делая все от себя зависящее, Ханбин испытывал неловкость перед Мэттью, который вынужден был по выезде из общежития поселиться у Юджина. У Юджина и его парня Кюбина, если точнее, с которым тот встречался со старшей школы. Съехались они совсем быстро, потому что Кюбин, будучи старше на несколько лет, уже на тот момент работал в фирме своего отца, и решил не размениваться на многочисленные интрижки, предпочтя продолжительному периоду свиданий совместное проживание в своей же квартире. Юджин, человек уступчивый и довольно мягкий, не противостоял напору партнера, и вопреки расхожему мнению о том, что быт и романтика зачастую не совмещались, скорое сожительство, напротив, даже укрепило их отношения. Кюбин, судя по рассказам Мэттью, очень любил Юджина, и постоянно тискал еще за совсем еще по-детски припухлые щечки. Естественно, тем их тактильная близость не ограничивалась: по словам все того же Мэттью, сексуальные аппетиты у Кюбина были весьма и весьма, и поэтому характерный стук кровати о стену по ночам выдавал их с головой. Спавший на диване в гостиной, он, конечно, не мог этого не слышать, хотя поутру ничем не выдавал своей ненамеренной осведомленности. Впрочем, было бы наивно со стороны парочки полагать, что их любвеобильность оставалась незамеченной. Казалось, что для них открыто демонстрировать свои чувства, включая все к ним прилагавшееся, было в порядке вещей. Кюбин, например, не стеснялся своей привычки расхаживать после душа в чем мать родила. Мэттью подобное не особенно смущало, в конце концов, природа наделила его тем же физиологическим набором, однако напрягать друзей своим присутствием и излишне пользоваться их гостеприимством ему совсем не хотелось. И хотя те с первого дня оказали ему радушный и теплый прием, он надеялся, что вскоре его подвешенный квартирный вопрос разрешится – ведь Ханбин-хен пообещал, что поможет, и причин не верить ему у него не было. А пока что он терпеливо ждал, тем более, что основную часть времени у него все равно занимали учеба и подработка, а по вечерам он вместе со сладкой парочкой выгуливал собак, их и свою – смешного неуклюжего Бинни и левретку по кличке Ымппаппа, которую Кюбин обожал не меньше Юджина. Так или иначе, Ханбин и сам надеялся как можно скорее устроить все с наименьшими потерями. На практике же он испытывал трудности, поделиться которыми с Мэттью не мог. Дельным советчиком юноша навряд ли бы выступил, а вызывать в очередной раз закономерный вопрос, почему партнер просто не пригласит его к себе он не хотел. Предложение Хао могло бы быть очень кстати, если... Если бы тот согласился жить втроем..? Вначале Ханбин резко отверг эту затею. Даже несмотря на то, что они расстались, чувства с той стороны оставались в силе – Хао самолично озвучил, что он по-прежнему его любит. Продолжать сосуществовать с ним на одной территории вдвоем представлялось неловким, неудобным и проблематичным, а если их станет трое, неудобства и неловкость возведутся в квадрат. Тем более, что меньше всего Ханбину хотелось, чтобы Мэттью стало известно о том, что изменяли ему, что изменяли с ним. Он не был уверен в том, как мальчишка среагирует, и наряду с этим действительно опасался, что в связи со всеми всплывшими нюансами его бросят. Терять Мэттью ему было страшно, ведь именно с ним он чувствовал себя любимым, нужным, значимым. Но и оставлять своего ребенка на произвол судьбы он не имел права. Взялся помогать, – иначе и не мог – стало быть, и должен рискнуть ради него всем. В частности, их же союзом, который так или иначе встанет под удар, когда всплывут нелицеприятные подробности. А всплывут они обязательно – вопрос времени и сдержанности Чжан Хао. После нескольких дней кряду, когда Ханбин избегал обсуждений квартирного вопроса, он, наконец, пошел на диалог, понимая, что иного ему не оставалось. Вариантов адекватного по соотношению цена-качество жилья решительно не находилось, и потому он вынужден был обговорить с бывшим партнером возникшую проблему. Хао показалось, что он ослышался, стоило Ханбину упомянуть о том, что, в силу некоторых обстоятельств, он хотел бы привести в их дом своего любовника и на время дать ему кров. Признаться, он едва не задохнулся от возмущения, и даже было открыл рот, чтобы в доступной форме донести до собеседника свои измышления на этот счет, однако вдруг передумал. Ему было погано и больно, когда, улыбаясь, он слушал Ханбина и изредка чуть кивал, поддерживая обсуждение. Со стороны младшего это было гадко, некрасиво, абсолютно бессердечно, и плевать Хао хотел на то, что его пассии негде было ночевать. По существу, подобным жестом Ханбин расписывался в том, что брать в какой-либо расчет чувства своего бывшего он не собирался, иначе бы не предложил столь вопиюще наглую идею. – ... Думаю, ты сам понимаешь, что в другой ситуации я бы не стал сообщать тебе о таком, – Ханбин пытался «сгладить углы», разъясняя ситуацию спокойно и мягко. – Но это не слишком надолго. Как только я найду подходящий вариант и мы с тобой рассчитаемся, все закончится. Либо же мы всегда можем обсудить мое дальнейшее здесь проживание, и тогда я просто соберу деньги на твою часть депозита. «Все закончится». То, как Ханбин стремился вычеркнуть из жизни последние шесть лет было смехотворным до слез жгучей обиды. Хао еще никогда прежде не чувствовал себя так разбито. Но настигавшее отчаяние необходимо было подавить любой ценой. Наступить на горло, дабы не прорвалась безобразная истерика, свидетелем которой Ханбин не должен был становиться. – Ну, ты теперь человек свободный, – сказал Хао, лукаво прищурившись. – Приводи кого хочешь. Посмотрю на того, кто отобрал тебя у меня. – Хао... – вздохнул Ханбин, но тот замахал руками, вымученно рассмеявшись: – Да не переживай ты так! Все в полном порядке. Ты же знаешь, что можешь просить меня о чем угодно, Ханбин-и, – добавил он с интонацией чуть более игривой, намекая, очевидно, не только на одну только дружескую помощь. В конце концов, цель, по его скромному мнению, оправдывала все средства. Ханбин в ответ на это изобразил едва заметное подобие улыбки, уловив подтекст, но не развивая тему: – Спасибо за понимание.

***

Хао оказался весьма любезен, предложив Ханбину заселиться в их спальне. На смену разъедающей изнутри тоске пришло все то же твердое (само)убеждение в том, что шансы не исчезали никогда. Хао предпочел играть роль «понимающего бойфренда» лишь для того, чтобы не потерять возлюбленного, до поры до времени ослепленного пылом новых чувств. Рано или поздно те остынут, новый избранник перестанет казаться чем-то воодушевляющим, начнут появляться проблемы, и тогда Ханбин поймет, кто в самом деле всегда был ему нужен. Пресловутая гордость волновала Хао, в данном случае, меньше всего. Он, наоборот, явит себя как более рассудительного партнера, не пошедшего на поводу у неразумных чувств. Хотя, признаться, он даже несколько волновался. Совсем немного, потому что ему предстояло лицом к лицу встретиться с соперником и понять, в чем состояло главное его превосходство. Отчего-то в нем теплилась надежда на то, что оппонент окажется почти полной его копией, быть может, разве что с поправкой на какие-то разнившиеся детали. Люди ведь зачастую придерживались одного типажа, и Ханбин наверняка не был исключением. Однако увиденное не то, что повергло его в некоторую форму оцепенения – оно на пару мгновений лишило его дара речи. На пороге стоял не двойник Хао, а некто совершенно другой. Он был низкого роста, мягких округлых форм, и, что бросалось в глаза наряду со всеми прочими параметрами, неприлично юного возраста – совсем еще дитя, вчерашний школьник. Чжан Хао моментально ощутил на себе всю тяжесть прожитых лет. За мнущимся на пороге ребенком стоял не кто иной, как приведший его Ханбин, который тянул за собой объемный чемодан на колесиках. – Добрый вечер... – прошелестел мальчишка, стеснительно улыбнувшись, на что Хао только рассеянно кивнул. – Проходи, Мэтти, – сказал Ханбин, мягко подтолкнув того сзади, дабы он зашел в квартиру. – Хао, это Мэтти. Мэтти, это Хао. Бинни, не крутись же ты в ногах. Только после этих слов Хао опустил взгляд и увидел щенка, усердно вилявшего хвостом, по всей видимости, от избытка дружелюбия и хорошего настроения. Похвастать тем же Хао едва ли мог. – Не знал, что будет еще и собака, – произнес он с натянутой улыбкой. – Тесновато не будет? – Не будет, – ответствовал Ханбин, закрывая дверь. – Команды он знает. Да, малыш? – Пока только одну, – смущенно заметил Мэттью, а после присел перед щенком и чуть поднял над ним руку: – Сидеть! Бинни, сидеть! Высунув язык и часто дыша, Бинни смотрел на хозяина счастливым и абсолютно непонимающим взглядом, но после того, как тот повторил команду раз эдак в третий, до него, наконец, дошло, и он с деловым видом уселся на пол. Мэттью довольно хлопнул в ладоши и потрепал питомца за висячим ухом. Наблюдавший за сим небольшим действом Ханбин улыбался, гордясь то ли успехом Мэттью в воспитании щенка, то ли скоростью (относительной) понимания своей пушистой тезкой команды. Для Хао все это больше напоминало ебаный детский сад. – Надеюсь, он не грызет провода, – усмехнулся он, все еще не питая восторга по поводу наличия в доме животного. – Следите, пожалуйста, за ним сами. – Не беспокойся, – отозвался Ханбин, больше поглощенный тем, как Мэттью возился с щенком. – Малыш, пойдем в комнату, там наиграетесь. Произнесенное обращение уже дважды резануло Хао по ушам, однако все, что ему оставалось, это проглотить ком в горле. – Ханбин-и, не подойдешь ко мне на кухню? – елейным голосом попросил он, когда пара уже было направилась в спальню. – Момент, – ответил Ханбин и, сопроводив Мэттью до комнаты и оставив его на разгрузку тщательно уложенных в чемодане вещей, вернулся к Хао, уже ожидавшему его. – Ханбин-и, тебе не кажется, что он слишком маловат для тебя? – тотчас зашептал он, избегая быть услышанным. – Что ты имеешь в виду? – Ханбин не опустился до переговоров шепотом, но также сбавил громкость голоса. – А что я могу иметь в виду? Он же еще совсем ребенок! Ему хоть есть восемнадцать?! – Он учится в университете, и я, кстати, уже говорил об этом. Его же из общежития выставили. Студенческого. – Это не то же самое! Я-то подумал вообще про другое общежитие! Обычное. – В любом случае, это не имеет значения, – прервал возможные дальнейшие расспросы Ханбин, чуть ослабляя галстук. – Очень тебя прошу, не смущай его. Он очень переживает из-за этого всего. «Как будто мне не похуй», подумал Хао, но вслух сказал другое: – Переживает из-за чего? Из-за того, что ему придется жить вместе с бывшим его нынешнего? Или он ни о чем не знает? – ... Знает. Ханбин, конечно, лукавил: всей правды Мэттью не знал. Только полуправду. В машине по пути домой, забрав его от друзей, Ханбин объяснил младшему, почему не мог забрать его сразу, почему не приводил к себе, почему избегал упоминания темы в общем. Он сказал ему, что делил квартиру с бывшим, и потому был скован множеством факторов. Он не хотел, чтобы это звучало, как оправдания, но, тем не менее, разъяснял младшему, словно дитёнку, причины, по которым не мог поступить иначе. Мэттью слушал его очень внимательно, хотя и не без удивления; он не был особенно опытен в отношениях, но воздавал Ханбину должное как главному своему проводнику во взрослый мир. Возможно, некоторые и правда жили подобным образом, и не ему было судить, не побывав на их месте. К тому же, они с хеном были вместе целых полгода (!), и к этому времени он, как считал, мог быть уверенным в партнере. Ханбин не отвернулся в трудную минуту, не оставил наедине с бедой, а повел себя как настоящий рыцарь. Конечно же, поверил ему Мэттью безоговорочно, не ставя под сомнение ни единое слово. – Малыш, я отлучусь ненадолго, – громко сообщил Ханбин, обуваясь в прихожей. – Поставлю машину и куплю чего-нибудь нам на ужин. Не скучай! – Хорошо, хен! – звонко прозвучал Мэттью, откликаясь на голос старшего. Хао счел подобные «переговоры» поразительной непосредственностью. «Как у себя дома», пронеслось в его голове. Конечно, он и не думал отзываться на просьбу Ханбина быть с гостем добрее. Хао был оскорблен до самой глубины своей души и чуть не задыхался от невыплеснутого гнева, заставлявшего руки трястись от пыла негативных эмоций. Черта с два он будет лебезить перед мальчишкой! За кого Ханбин его принимает? За ебучую тряпку, неспособную постоять за себя? Что было хуже и било больнее всего, так это зияющая пропасть во внешних данных. Хао и помыслить не мог, что Ханбин променяет его на... это создание. Рост, вес, строение, манера держаться – все это противоречило тем идеалам, на которые Хао равнялся и к которым стремился. Мэттью, по его мнению, не был ослепительно красив, а определение «милый» ныне можно было применить к любому мало-мальски приемлемому внешне человеку, даже если в действительности тот казался совершенно невзрачным. Но он его обошел, и, вероятно, сумел сделать это только потому, что был значительно моложе. Что есть красота, проверенная временем, словно вино, если ее легко затмит собой любой вчерашний подросток с беспомощным взглядом и детской припухлостью в щеках? Для Хао сей факт казался насмешкой над своим извечным страхом перед неумолимым старением. С тем он решил поставить на место наивного несмышленыша, который, однако, не постеснялся крутить шашни с мужчиной старше себя на добрый десяток лет. С чужим мужчиной, стоило заметить. – Хэй, – окликнул он Мэттью с деланным дружелюбием; следуя указанию Ханбина, тот раскладывал вещи, и Хао слегка передернуло от того, как скоро он принялся «обживаться». – Хочешь, покажу тебе квартиру? – Было бы замечательно... хен? – отозвался Мэттью с милой улыбкой, хотя и чуть настороженно: ему показалось, что Хао с самого начала не был особенно к нему расположен, что, в общем-то, наверное, было не слишком удивительным, ведь они с Ханбином прежде встречались. – Гэгэ. Хотя... Может, и хен, неважно. – Ханбин-хен не говорил, что ты из Китая. Хао расплылся в ехидной двусмысленной улыбке: – Думаю, он многого тебе не говорил. Мэттью недоумевающе заморгал, не совсем понимая, к чему тот клонил: – То есть? – Не мне раскрывать чужие секреты, – Хао упивался чужим смятением, но решил немного повременить с дальнейшей его подпиткой. – Пойдем, устрою тебе небольшую экскурсию. Мэттью не отказался, посчитав, что, должно быть, его новый сосед мог просто своеобразно высказываться, но на деле быть вполне участливым человеком. Первое впечатление зачастую оказывало обманчивый эффект, хотя иные верили в его интуитивно-верную подоплеку, так что, возможно, Хао не питал к нему какого-либо негатива. Правда, слабая эта надежда поспешила растаять совсем скоро. – ... Ну, и кухня, – вещал старший, когда они добрались до заключительной точки своего небольшого пути. – Тут уж тебе со всем придется разобраться самому, потому что я практически не готовлю. Ты умеешь? – В целом, да... Немного, – скромно ответил Мэттью. – Не высокая кухня, конечно, но... Я очень люблю выпечку. – Это видно, – заметил Хао, с едкой улыбкой окинув фигуру собеседника. – Тебе бы не налегать на углеводы слишком активно, сам понимаешь. Ты такой... мягенький. Может, тебе нужна какая-нибудь действенная диета? Мэттью так опешил, что даже не нашелся с ответом. Он уставился на Хао округлившимися от непонимания и удивления глазами, не ожидая подобного выпада в свою сторону. Не то чтобы лукистские ремарки были ему в новинку. Он мог бы списать подобное высказывание на типично корейский менталитет, который позволял осведомляться у случайных или не очень знакомых о возрасте, весе и особенностях внешности, но почему-то из уст Хао это ощутилось сродни личной пощечине. – Диета? – переспросил он в растерянности. – Ну, да. Я думаю, ты мог бы начать считать калории и заниматься в зале. Поверь, это наилучший для тебя вариант. Ох, Мэттью-шши, ты ведь не обижаешься? Я же по-дружески! Кто еще, как не хен, даст совет? Подобная бестактность подразумевала жесткий по своей форме ответ, однако Мэттью не умел и не любил высказываться прямо и грубо. Он в целом не считал правильным как-либо переходить на личности, предпочитая держать собственное мнение при себе и не вовлекаться в открытые конфликты. Хао же будто нарочно попытался уязвить его, ударяя по вероятному и наиболее очевидному комплексу. И что ввергало Мэттью в наиболее затруднительное положение, так это предполагаемая сторонняя реакция. Если выразить свои эмоции откровенно, это покажет его слабость и подкрепит самодовольство насмешника. Если попробовать одернуть – Хао обязательно вывернет ситуацию в свою сторону, нарочито оскорбляясь тому, что его якобы «восприняли в штыки». Пока что остаться в выигрыше у него бы навряд ли получилось, и поэтому он вынужден был промолчать, задетый, тем не менее, за живое. – У Ханбин-и так сменился типаж... – задумчиво произнес Хао, садясь за стол. Оставшийся неловко стоять, Мэттью не составил ему компанию, желая как можно скорее завершить малоприятный диалог. – Даже и не подумал бы, что настолько. Вот уж действительно, чужая душа – потемки. – Вкусы могут меняться, – сказал Мэттью, пытаясь хоть как-то оградиться от нападок. – Не знаю, не знаю, – покачал головой старший. – Еще совсем недавно мы жили как пара, а несколько дней назад он взял и решил расстаться. Представляешь? Просто пришел и поставил меня перед фактом. И потому твое присутствие здесь меня, право, весьма интригует, – Хао надменно вскинул подбородок, складывая руки на груди и глядя на юношу с нескрываемым презрением. – Ведь ты, должно быть, считал, что Ханбин был только с тобой все то время, что вы встречались? Если шпилька относительно внешности ужалила, впрыснув лишь несколько капель яда, то неожиданное открытие заставило сердце Мэттью зайтись от волнения. Он невольно выпрямился и отступил, не понимая, верить ему в слова Хао или нет. Он мог лгать ему в лицо, но это не имело никакого смысла, ведь все могло быть опровергнутым. Он держался столь уверенно, что если за его словами ничего не стояло, то он, должно быть, мастерски играл в покер. – Ханбин-и оказался подлым изменщиком, – цокнул языком Хао. – Как грустно, не правда ли? При этом, конечно, какая ирония, что он изменял нам обоим с нами же! – Это неправда! – вырвалось у Мэттью почти с отчаянием. – Правда, зайчик, правда. Он развлекался с тобой, а потом приезжал домой, ко мне. Я ведь и не подозревал даже, что он завел себе кого-то на стороне. Причем не любовника, а сразу ребенка! Два в одном! Хао расхохотался, а Мэттью, пребывая в пограничном с истерикой состоянии, резко развернулся и спешно вернулся в комнату. Чудовищный обман выбил почву у него из-под ног. Все то, во что он верил, вмиг обратилось в пепелище, воссоздать что-либо из которого ему казалось невозможным. Разрушились не только его отношения с любимым человеком, но и все дальнейшие планы, мечты, чаяния, которые он питал на будущее с Ханбином. Мэттью решительно не понимал, почему подобное произошло именно с ним. Он не собирался никого уводить, встревать в чью-либо жизнь, и, вероятно, скорее, дал бы заинтересованной стороне понять, что лучше бы тому для начала расстаться с прежним партнером, нежели обзаводиться новыми связями. Однако он не мог утверждать наверняка, что было бы, скажи Ханбин ему всю правду с самого начала, потому что влюбился он оглушительно, и чувства вели его в обход рассудку. С Ханбином Мэттью мог бы даже поступиться некоторыми своими принципами, сознательно став любовником, и осознание этого, пожалуй, было главным, из-за чего сейчас мальчишка был разбит вдребезги. Закрыв дверь в комнату, он лег на кровать и ударился в горячие безудержные слезы. Плакать он старался тихо, чтобы не услышал Хао, – лишний повод злорадствовать он ему доставлять не хотел – уткнулся в подушку, обхватив ее, и свернулся калачиком. Вскоре, наконец, вернулся Ханбин, и когда, зайдя в спальню, он, обеспокоенный, принялся расспрашивать, что произошло, Мэттью зарыдал еще горше. Вертевшийся то тут то там щенок Бинни также проявлял беспокойство из-за вида своего маленького хозяина. – Малыш, ну, пожалуйста, ответь мне, – воззвал Ханбин почти умоляюще, видя, что юноша никак не мог успокоиться и садясь на постели рядом с ним. – Поговори со мной. Мэттью повиновался почти на автомате, хотя у него все же и были вопросы, которые он очень хотел проговорить. Он сел, оглушительно шмыгнул носом, с силой растер слезы по щекам, а затем, все еще унимая вызванную волнением дрожь, посмотрел на старшего: – Скажи, что это неправда, – он понимал, что это пустое, но отчего-то хотел обманываться и дальше. – Я не был твоим единственным все это время? Ханбин тревожно свел брови к переносице, судорожно соображая, что должен говорить. По существу, ему оставалось только признаться, потому что, судя по всему, в своей изничтожающей мести Хао самолично сжег все мосты и вывалил перед Мэттью неприглядную правду. Впрочем, с него бы сталось подать все хуже, чем было на самом деле. Он ведь и понятия не имел, что чувствовал Ханбин – к ним, к нему, к своему новому возлюбленному. – Вы встречались с Хао-хеном, да? Даже когда мы... Даже когда мы с тобой... – Мэттью задохнулся от потока слов и закрыл ладонями лицо, готовый вот-вот вновь разверзнуться слезами. Осознавая, что молчанием лишь усугубит состояние младшего, Ханбин поспешил объясниться. Он мягко отнял руки Мэттью от лица, закрывавшие покрасневшие, заплаканные глаза, и начал говорить мягким, успокаивающим голосом: – Котенок, послушай меня сейчас. Не плачь, хорошо? У меня сердце разрывается, когда я вижу твои слезы. Он коснулся щеки младшего в нежном жесте, проведя по ней пальцами. Мэттью чуть закусил нижнюю губу, отведя взгляд. – Мы с Хао действительно встречались. И... к моему сожалению, это затянулось слишком надолго. Я не мог его бросить, хотя уже и не любил. Он шантажировал меня, устраивал сцены, он... Эмоционально-нестабильный, понимаешь? Я оставался с ним только потому, что иного было не дано. Еще и квартира... Я просто был повязан с ним многими факторами. Сейчас я, конечно, понимаю, что не надо было изначально съезжаться с ним, потому что, по итогу, это привело к одним только проблемам, которые я вынужден сейчас разгребать. При всей логике и складности было видно, что Мэттью ощутимо не доставало чего-то большего. Слов куда более пронзительных и точных. Он был слишком юн для приземленных и малоинтересных мирских суéт. – Я просто существовал до тех пор, пока не встретил тебя, – сказал Ханбин, и попал точно в цель: мальчишка прерывисто и несчастно вздохнул, испытывая все то же любовное волнение. – Я разлюбил Хао еще прежде, но ты... Ты очаровал меня с первого взгляда. Мой Мэтти, моя самая прелестная детка. Никто, кроме тебя, мне не нужен. Я никому тебя не отдам. С этими словами он приблизился к лицу юноши, но не поспешил припасть поцелуем к его губам; куда интимнее было касание нос к носу, которое заставило Мэттью ощутить себя совершенно беспомощным перед мужчиной. – Но ведь... Я думал, что у тебя никого нет, и... – он всхлипнул. – Ты... обманывал меня. – Я бесконечно жалею, что вынужден был лгать. Но я ни дня не притворялся перед тобой в своих чувствах, – тотчас ответил Ханбин, по-прежнему удерживая Мэттью близ себя. – Прости меня, прошу. Будь это возможно, я бы вернулся в прошлое и все переиграл. Я так виноват перед тобой. Поверь, жизнь меня и так уже порядком наказала за это. Мне было невероятно тяжело каждый день возвращаться сюда, к нему, но когда я думал о тебе, мне становилось легче, потому что ты – мое счастье. Ну, а я решу все наши проблемы, дай только мне немного времени. Несколько мгновений они молчали: Мэттью – переживая услышанное и пытаясь сладить с хаосом в собственной душе, Ханбин – тщательно обдумывая следующий шаг на пути к примирению. – Я буду доказывать тебе свою любовь каждый день, – сказал он, чуть отстраняясь, дабы видеть лицо напротив; руки мужчина устроил на талии Мэттью, приобнимая. – Потому что я безумно тебя люблю. А ты, малыш? Ты любишь папочку? Мэттью не мог кривить душой и намеренно занимать безразличный вид. Конечно же, да. Тысячу раз. Он согласно кивнул, пускай и с самым разнесчастным видом, но Ханбин хотел получить другой ответ: – Скажи это вслух, кроха. – Очень люблю... Поэтому сейчас мне так... больно от этого. – Ты хочешь расстаться со мной? – Нет, нет! Нет, только не расстаться! – встрепенулся Мэттью, и Ханбин прижал его к себе. – Тогда я никуда и никогда не отпущу тебя, – произнес он негромко, но уверенно и властно, так, что его юный возлюбленный, не сдержав очередной душевный порыв, уткнулся носом в изгиб его плеча и расплакался снова. – Ты – только мой. Ты же позволишь хену вновь заслужить твое доверие? – Д-да... Конечно, да. Я очень люблю тебя, хен. Ханбин остался донельзя удовлетворен ответом. Мэттью буквально был создан для него. Слабого, беспомощного, его хотелось защитить ото всех, стать для него целым миром, чтобы преданный взгляд его темных блестящих глаз был всегда прикован к своему покровителю. Ханбин был готов на все рядом с ним, лишь бы его Мэттью и впредь в нем нуждался. – Хен... – несмело заговорил Мэттью чуть позже, когда они вволю наобнимались и отлипли друг от друга. – Можно еще кое-что у тебя спросить? – Конечно. Тебя что-то беспокоит? Мэттью немного помялся, однако все же решился задать еще один терзавший его вопрос: – Скажи, ты... Не считаешь, что я, ну... Выгляжу как-то не так? – Как? – Ну, я... Не слишком много ем? Выражение его лица было встревоженным и жалобным, но услышать ответ, каким бы тот ни оказался, ему было крайне важно. Ханбин, разумеется, сразу понял, где крылся корень переживаний. – Тебя этому Хао надоумил? Я скажу ему, чтобы он больше не вздумал распространять на тебя это свое влияние. – Нет, не надо! Я не хочу. Он еще подумает, что я ябеда. – А я не хочу, чтобы мою детку обижали. И вообще, – дабы подкрепить свои слова делом, Ханбин скользнул рукой под толстовку Мэттью и слегка щипнул его за бок, игриво и совсем не больно, отчего мальчишка тихонько взвизгнул и рассмеялся. – У тебя прекрасное тело. Именно такое, какое мне нравится.

***

Разрешив проблему в наилучшую сторону, Ханбин смог выдохнуть с некоторым облегчением. Признаться, он действительно беспокоился из-за того, что Мэттью, узнав правду, сочтет старшего неподходящим для себя вариантом. Вдруг в нем проснулось бы резкое непринятие возникшей ситуации, каковое, в общем-то, было бы свойственно большинству уважающих себя людей, узнавших, что они были чьим-то романом на стороне? Но Ханбина не интересовало большинство. Отношения – вещь хрупкая и гибкая, и порой к ним были неприменимы топорные максималистские постулаты. Все ведь, в конечном итоге, всегда было индивидуально. Хао, не покидавший кухни с момента разоблачения своего неверного бывшего, наслаждался разыгранным собой действом. Быть может, не Бог весть каким искусным, зато впечатляющим. Ханбин порядком унизил его, так что наступил его черед отыгрываться. «Невинные» овечки, в данном случае, не интересовали разозленного волка ни на йоту: он избрал своей мишенью Мэттью не только как более слабого соперника, но и как главного виновника происходящего. Хао не знал подробности их с Ханбином знакомства, да и, честно говоря, знать не хотел, но был уверен почти на всю добрую сотню, что его парень лишь повелся на чужую доступность. В отличие от него, он не обманывался мнимой наивностью этой малолетки, которая без зазрения совести отыгрывала насквозь лживую роль жертвы. Хао был намерен вывести его на чистую воду. Однако чем дольше Ханбин оставался в комнате с ним один на один, тем больше становилось ясно, что Мэттью вновь прибегнул к ожидаемому приему. Неудивительно – каждый выживал как мог. – Ну, как все прошло? – осведомился Хао, когда Ханбин прошел на кухню, дабы разложить по тарелкам купленный им ужин, токпокки и кимпаб, и достать из холодильника пару банок газировки. – Поди нажаловался на меня, да? Но я и вправду не имел в виду ничего плохого, ты же знаешь. Занятый своим делом, Ханбин поначалу не обращал на старшего ровным счетом никакого внимания, затем же, повернувшись, смерил его долгим взглядом сверху вниз, и взгляд этот не предвещал ничего хорошего. – Что? – Ты и дальше будешь вести себя так? – Как именно? – Как мудила. Проезжаться по чужой внешности от собственных комплексов... – Кто бы говорил о мудацком поведении, сладкий! – хохотнул Хао. – Как мудила ведешь себя ты, если еще не понял! Был бы ты на моем месте, запел бы по-другому. – На твоем месте я не позволил бы себе опуститься до банальных оскорблений, прикрываемых заботой о здоровье. – Ты уже опустился, когда закрутил с малолеткой. Вспыхнув, Хао резко встал со своего места и поспешил удалиться в гостиную, где ныне располагалась его территория. Идущее по телевизору какое-то развлекательное шоу не интересовало его от слова совсем, однако ему было просто необходимо отвлечь мысли на что угодно. Что угодно, лишь бы не циклиться на одномоментно сошедшем на его жизнь полном пиздеце.