любовник моего парня

Утро встретило Хао заливавшим гостиную солнечным светом, птичьим гомоном из открытого окна и шкворчанием чего-то очень насыщенно пахнущего с кухни: он сразу учуял кунжутное масло и невольно сморщил нос. Запах вызывал аппетит, а потому для него был нежелателен. Из-за общего стресса он накануне вечером позволил себе спонтанный перекус в виде упаковки чипсов, отчего поутру корил себя за то, что не сдержал нервный порыв. Снэки всегда были его слабостью, которую он стремился подавлять – не только во избежание прибавления пары-тройки сотен лишних грамм, но и чтобы не портить кожу, над состоянием которой он пекся не меньше, чем о фигуре. Он мог бы спокойно полежать еще немного, но до будильника оставались считанные минуты, и потому в том не было смысла. В ванную комнату он не пошел: все равно она была занята, и о том говорил шум льющейся воды. Посему он решил заглянуть на кухню и заодно удовлетворить поверхностное любопытство. На кухне хлопотал Мэттью. Именно он вовсю готовил что-то, нарезая нужные ингредиенты и обжаривая часть их на небольшой сковородке. Большая домашняя майка, в которую он был облачен и которая доходила ему до середины бедер, принадлежала Ханбину. Хао испытал острую неприязнь, ведь прежде это он порой носил вещи партнера, а теперь этой привилегией обзавелся его соперник. Шаг за шагом он нагло втискивался в их жизнь, и делал это наиболее коварно – исподтишка. Сейчас же он, видимо, пытался показать, сколь нужен и значим, если решил так расстараться с самого утра. Он не услышал того, что в комнату вошел Хао (или проигнорировал?), и лишь когда тот невзначай прочистил горло, чуть вздрогнул и обернулся. – П-привет, – сказал он по-робкому сдержанно, будто готовый к новой перепалке. – Завтрак такой плотный готовишь? – поинтересовался Хао, в отличие от него куда более расслабленный. – Нет, на завтрак я сделал тосты, – Мэттью легко кивнул в сторону близ стоявшей на столешнице тарелки с несколькими поджаренными тостами с начинкой. – А сейчас я готовлю хену обед с собой. Подобное казалось Хао жалкой участью не в меру опекающих жен-домохозяек, которые могли проявить себя перед супругом лишь в стряпне и уборке. Словам иных о том, что такая забота может доставлять радость и ее проявляющему он не верил. Он слишком уважал себя для того, чтобы делать все в угоду партнеру, да и считал, что тот сам способен похлопотать о себе на бытовом уровне. Конечно, он не ограждался от той же готовки на двоих совсем, но с годами сожительства они с Ханбином приняли компромиссный для себя расклад, который подразумевал, по сути, индивидуальное питание, обусловленное зачастую разным графиком и разными же пищевыми привычками. Мальчишка просто хотел выслужиться, показать, как выгодно он отличался. В нем не было ничего стоящего внимания, кроме юного возраста, и поэтому он решил продемонстрировать все свои «козыри» сразу. Очень забавно, с одной стороны, но вместе с тем и умно. Ханбин, к сожалению, был из тех мужчин, кто легко покупался на образы, создаваемые и дополняемые фантазией. И учитывая, что тяготел он, как внезапно выяснилось, отнюдь не к стильным и креативным людям, пренебрегавшим низменным бытом, а к уютным домашним глупышкам, то исход был очевиден, и сыграет он явно не в пользу первой категории. Как бы то ни было, судя по виду и запаху еды, готовил Мэттью, кажется, действительно вкусно. Подавляя разыгрывавшийся аппетит, Хао достал из холодильника небольшой бутылек с клубничным йогуртом – свой универсальный питьевой вариант и завтрака, и обеда, и ужина. – Доброе утро, – послышался голос Ханбина, вышедшего из ванной; на его широких плечах лежало полотенце, впитывавшее остатки влаги с мокрых волос, а из одежды на нем были только пижамные хлопковые штаны. Футболку, дополнявшую комплект, он, вероятно, как раз пожертвовал новому любовнику. К слову, о нем: стоило только появиться объекту всеобщего раздора, Мэттью засиял и заулыбался. Реплика Ханбина, казалось, была обращена к обоим присутствовавшим в комнате, но на деле относилась только к конкретному человеку. К нему мужчина и подошел, не преминув по-хозяйски приобнять и одарить непродолжительным поцелуем. И все это на глазах у собственного бывшего, который не скрывал того, что чувства в нем все еще теплились. – И тебе доброе утро, Ханбин-и, – прервал их идиллию Хао, напомнив о своем присутствии. – У кого-то выдалась хорошая ночь? Сказав это, он очевидно намекал на еще одну деталь, которую отметил почти сразу: на пару небольших, но ярких засосов, красовавшихся на шее и области у его ключиц. – Отличная, – ничуть не смутился Ханбин, напротив, будто даже гордясь приобретенными «метками». – Таким только подростки бравируют, – едко прокомментировал Хао, хотя задело его совсем другое. Его попытки оставить на возлюбленном след Ханбин всегда пресекал, позволяя делать это разве что на внутренней стороне бедер – как он однажды сам сказал, «напоказ такое выставляют только дети». А сейчас он преспокойно расхаживал с засосами от новой пассии, которой, наверняка, с удовольствием позволил это сделать. Лицемерие и двойные стандарты как они есть. И ведь Мэттью, мелкий паршивец, сделал это не просто так. Не оставаясь в долгу за вчерашний срыв покровов, он утверждал свои права и обозначал новые владения старым как мир способом. Он словно бы говорил, что плевать хотел на не самые благовидные действия своего партнера в прошлом, а вот припомнить сопернику о поражении намеревался безо всякого стыда. Улыбаясь, словно ангел, он бил по самым больным местам, а затем, перед Ханбином, трогательно поджимал губы и притворялся самым милейшим на свете созданием. – Ну, значит, я просто очень молод душой, – со смешком ответил Ханбин, не поддаваясь на провокацию и не отвлекаясь от тисканий с Мэттью. Тот, приторно-радостный, запищал, когда старший вновь принялся мять его, и Хао закатил глаза. – Рано тебя накрыл кризис среднего возраста, конечно, – сказал он и, не желая более лицезреть чужие милования, встал с места и направился в ванную комнату под сдавленные хихиканья Мэттью и последующие за тем звуки активных поцелуев. Хао даже не собирался представлять, чем они хотели заняться на кухонном столе в его отсутствие. Занятно, что при всем абсурде происходящего ему удавалось сохранять лицо. Возможно, именно потому что то было из ряда вон, он сумел абстрагироваться и на время «отключить» эмоции, иначе, в противном случае, он просто бы сошел с ума от накатывавшей на него беспросветной тоски. Конечно, его равнодушная насмешливость была напускной. Никто в здравом уме не вынес бы лицезреть любимого человека рядом с разлучником в месте, которое еще совсем недавно было «гнездышком» для двоих. А теперь все изменилось, и третьим лишним стал он, а вовсе не испортивший ему жизнь незнакомец. Хао не верил в искренность Мэттью. Все в нем ему казалось фальшивым и наигранным. Человек в его года просто не мог быть настолько неприспособленным. Спустя несколько дней его недоумение лишь подкрепилось, заставляя всерьез задуматься о том, сколь же сильно он, в самом деле, не знал Ханбина и истинные его предпочтения. Хао помнил себя в свои девятнадцать. Может, не слишком хорошо и отчетливо, но уже к этому возрасту он давно отринул всевозможные «детские» увлечения и стремился показать окружающим, что он – взрослая, сформировавшаяся личность. Он умел отвечать за себя и свои поступки. Мэттью же, судя по тому, что он видел, не в состоянии был принять самостоятельное решение даже о том, что приготовить на ужин, не спросив у Ханбина. Он вообще вел себя так, словно весь его мир крутился вокруг партнера, притом занимая позицию инфантильного ребенка. А «центр» его мироздания был и рад: вынужденно наблюдая со стороны, Хао отмечал, насколько активно его бывший пытался впечатлять мальчишку своей нарочитой «взрослостью», ведя себя, как если бы он был его отцом. Потому они, вероятно, и сошлись, гармонируя: один являл собой сущее дитя, другой исполнял роль родителя и, казалось, был более чем доволен таким раскладом. Когда краем уха Хао услышал, как Мэттью назвал того «папочкой», то подумал, что подобные фетиши никогда его не трогали. Он воспринимал отношения как равноправие меж двумя людьми, которые уж точно не восполняли подобным путем свои сомнительные наклонности. Хао не был ханжой, но и ублажать чье-либо эго не считал для себя подходящим. А вот Мэттью словно был для того создан, угождая, подстраиваясь и не имея собственного мнения, хотя, очевидно, его все устраивало. Уже один только этот факт вызывал отторжение. Хао еще не раз проезжался по нему катком поддевок – пусть сполна ответит за то, что посмел позариться на чужое. Да и послужит ему хорошей наукой на будущее. К Ханбину он проявлял снисходительное милосердие, одаряя его комментариями, скорее, двусмысленными или только отчасти колкими, нежели целенаправленно оскорбительными – тоже чтобы не расслаблялся. Тем не менее, отныне Хао старался уйти в работу с головой, берясь за любую возможность, лишь бы не думать о происходившем дома, лишь бы не видеть чужое счастье, построенное на несчастье его самого, лишь бы не слышать тихие стоны Мэттью по ночам, больше напоминавшие скулеж из японской порнографии. Ханбину правда такое нравилось..? Он в самом деле фантазировал именно о таком..? Еще и эта чертова собака, будь она неладна! Хао не был черствым, но его никогда не умиляли ни маленькие дети, ни домашние питомцы. Ни те, ни другие не привносили в жизнь ничего, кроме шума, разбросанных вещей и мусора и вызывали лишь раздражение и усталость. И если кому-то нравилось возиться с ними (как, например, Ханбину с его великовозрастным ребенком), то Хао подобный энтузиазм не разделял. Щенок, то носившийся по квартире, то пронзительно тявкавший на шум за входной дверью, то мутузивший по полу свои игрушки до невыносимого злил одним своим существованием – равно, впрочем, как и его безалаберный хозяин, который, вопреки своим обещаниям, едва ли за ним следил. Хао вытерпел лужу в прихожей, которую Бинни надул однажды поутру, не дождавшись выгула, Хао вытерпел перевернутую миску с влажным кормом, в который он по случайности наступил, но стерпеть то, что бестолковое существо погрызло одну из его помад, да еще и вдобавок к тому запачкало кремового цвета небольшой коврик в зале было выше его сил. – Ханбин-а! – громко окликнул он, зайдя в гостиную и увидев учиненный бардак. Его во мгновение охватило бурное негодование, но с тем отчасти и злорадное предвкушение долгожданного мини-триумфа: ведь, в кои-то веки, проштрафился именно Мэттью, не углядевший за питомцем. – Подойди сюда, пожалуйста. Мальчик твой пусть тоже выйдет. – У мальчика имя есть, – отозвался Ханбин, пребывавший в отличном расположении духа: у него был выходной, у Мэттью был выходной, все утро они провели, хихикая и тискаясь, как объятые гормонами школьники или свежеиспеченные молодожены в разгар медового месяца, и даже находившийся через стенку бывший нисколько не смущал его своим присутствием. Хотя, конечно, лучше бы его рядом не было. – Что случилось? Из спальни они вышли вдвоем: Мэттью не отлипал от старшего, обнимая, а тому подобная повышенная тактильность даже нравилась. Хао проигнорировал их расслабленные улыбки и, не забыв о театральной паузе, указал пальцем на Бинни, который, еще толком не понимая, что натворил, продолжал усердно грызть колпачок из-под помады. – Кто там обещал, что с собакой проблем не возникнет? – произнес он с милейшей улыбкой, что едва ли могла сулить доброжелательность. – Полюбуйтесь! Ковер можно только выбрасывать, а моя Валентино, которой я и попользоваться толком не успел, съедена этим блохастым мешком! Несмотря на выдерживаемый определенный настрой, он почти кипел, потому что, в конце концов, была испорчена его вещь, причем отнюдь не дешевая. Но уж чем-чем, а качественной косметикой себя Хао не обделял, и предпочел, скорее, поголодать, чем купить аллергенную дешевку. До Мэттью, наконец, дошла вся серьезность ситуации, и он, обеспокоенно заморгав, прервал объятия и поспешил отнять у щенка уничтоженную помаду. – Ну что ты за неслух, Бинни! – начал сетовать он, насильно разжимая тому пасть и извлекая изгрызенный стик. – А где колпачок? Хао-хен, ты не видел? Он поднял на возмущавшегося полные тревоги глаза, но оттого Хао будто взбеленился еще больше. Если мальчишка надумал строить из себя ангела сейчас..! – Тебя волнует только это? Сожрала твоя собака колпачок или нет? – он чуть не задохнулся от злости. – Ничего, что суть как бы в том, что он испортил целые две вещи? – А ничего, что животное может задохнуться? – вступился Ханбин, глядя на Хао с неприязненным недоумением. – Тебя волнует сраная помада? – Да, она меня волнует! Она стоит денег, между прочим. А от вашей псины одни сплошные проблемы! – Косметику свою не надо было оставлять где ни попадя. Ты разбрасываешь вещи, а потом удивляешься, что с ними что-то не так. – Блять, наверное, потому что проблема здесь в невоспитанной псине, а не во мне? Почему из-за блажи твоего школьничка, который притащил в дом щенка, страдать должен я? – Потому что ты, взрослый человек, пытаешься предъявить что-то неразумному существу? Хао зло рассмеялся и кивнул в сторону Мэттью, который, держа в руках пушистого нарушителя порядка, притих из-за чужой ссоры и взволновано смотрел то на одного, то на другого: – Про кого из этих двоих ты говоришь? Один другого бесполезнее. – Приди в себя, – одернул его Ханбин ледяным голосом. – Ты совсем лицо потерял из-за своей помады. Какой позор. – Хао-хен... – робко подал голос Мэттью. – Я возмещу тебе всю стоимость, хорошо? Извини, что так– – За помаду заплачу я, – Ханбин не сводил полнившихся презрением глаз с Хао, в то время как второй был бесконечно обескуражен тем, что в бывшем партнере по отношению к нему ныне не осталось, по всей видимости, ничего, кроме сухого раздражения. – И за чистку ковра тоже. Скажешь мне, сколько перевести, и закроем тему. Что-то еще? – Ничего, – бесцветным голосом отозвался Хао, ощущая себя препоганейше. Он не понимал, чем заслужил такое к себе отношение, учитывая, что его претензии были, в общем-то, вполне обоснованы. – Нашел! Нашел колпачок, – с заметным облегчением выдохнул Мэттью, демонстрируя нечто до крайности изгрызенное, но хотя бы не проглоченное. Вот уж у кого упал камень с души. – Замечательно, – кивнул Ханбин, а затем, демонстративно не замечая Хао, предложил: – Малыш, не хочешь пройтись? Заодно выгуляем Бинни. По-моему, ему скучно. Идею Мэттью встретил более чем положительно, улучив отличную возможность какое-то время побыть вне угнетавшей его обстановки. Вскоре одевшись (и не забыв напоследок громко хлопнуть дверью), они оставили Хао в одиночестве. Без вины виноватый, он на автомате убрал останки одной из любимых помад, свернул испачканный коврик в небольшой рулон и поставил его в углу при входе, дабы не забыть на днях отнести его в чистку. Ханбин так изменился. Будь он ласков к новой пассии и вместе с тем подчеркнуто-нейтрален к бывшему, все было бы не так критично, однако он не только в целом охладел к Хао, но и начал реагировать особенно остро на все с ним связанное. Был ли бы он так уж спокоен, если щенок принялся бы жевать один из его галстуков? Вести политику «доброго хозяина» было совсем несложно, когда требовалось всего-то изредка выгуливать питомца по вечерам или играть с ним. Он мог бы заняться воспитанием собаки, но предпочел пустить все на самотек, вполне честно вверяя этот вопрос Мэттью. Тот же быть строгим не умел категорически, и потому Бинни ощущал относительную вседозволенность, не понимая, почему, собственно, ему нельзя было сгрызть любой попавшийся в поле зрения предмет. Хао не думал про чертову помаду, про ковер, про безголового щенка. Он вспоминал интонацию Ханбина, который всем своим видом явственно дал понять, что хочет как можно скорее перелистнуть страницу их совместного прошлого. Как же невероятно жестоко. Ничего человеческого. Чем больше он прокручивал в голове последние события, тем сильнее ему хотелось отплатить той же мелочной монетой. Сам он, вероятно, не воспримет симметричный ответ, поэтому если и «бить», то по цели, что была ему дорога, и посягательство на которую тот воспримет лично и очень болезненно. Конечно же, речь шла о Мэттью. После инцидента с помадой Хао, хоть и стараясь держаться самообладания, принялся третировать мальчишку с удвоенной силой. Начиная с мелких бытовых вредностей и продолжая излюбленными колкостями относительно внешности или насмешками над чем угодно, он всеми способами стремился сделать жизнь нового соседа невыносимой. Морально-этическая составляющая сего низкого желания смиренно отступала перед сладостью животрепещущей мести. Ханбин вверг душу Хао в агонию, и разрушить лодку его бесконечного счастья виделось старшему единственным верным способом восстановить справедливость. Так пусть же плохо будет не только ему, но и разлучнику, из-за которого вся их идиллия пошла прахом. Долго тот не выдержит – любому терпению придет конец, и это так или иначе подточит даже самые крепкие узы. Что уж говорить про интрижку в несколько месяцев. Чем больше Хао упражнялся в злословии, тем сильнее ему хотелось, чтобы с Мэттью спала, наконец, его лживая ангельская маска, каковую он увидел с первой же встречи и которую не замечал Ханбин. И она в действительности треснула совсем скоро – по крайней мере, именно так он трактовал один из диалогов, произошедших меж ними одним днем. – Ты хоть для разнообразия занялся бы как-нибудь чем-то другим, кроме готовки, – посетовал Хао будто бы невзначай, застав соперника за ранним приготовлением ужина. Скрестив руки на груди и оперевшись о дверной проем, он с небрежной и отчасти даже жалостливой усмешкой наблюдал за тем, как старательно Мэттью корпел у плиты над своим рагу из кимчи. – Или тебе больше нечем впечатлять Ханбин-и? – Травля дает тебе ощущение власти? – сочувственно поинтересовался в ответ юноша. На удивление, в его лице не мелькнуло и тени поверхностной обиды. – Такое бывает от собственной неполноценности. Но ты бы поберег себя, хен. Трудно, должно быть, постоянно исходить такой желчью. Особенно в твоем возрасте. От последней реплики Хао аж выпал в осадок и вместе с тем она его позабавила. По существу, цифры – единственное, чем мог крыть Мэттью, и потому он не преминул разыграть эту карту. Во всем остальном мальчишка плелся далеко позади. – Ты смотри! – Хао прыснул со смеху почти с одобрением. – Зубы научился показывать? Хвалю. Ты только не забывай, что прав здесь у тебя с игольное ушко. Держи это в своей пустой голове, в которой из целей в жизни есть только кухня и утренние минеты папочке. Мэттью пожал плечами, улыбаясь: – Куда лучше, чем трястись из-за каждого набранного килограмма и вызывать рвоту, если вдруг переел. Все то, что Мэттью носил в себе вот уже несколько недель, нашло вдруг свой закономерный выход. И что примечательно, стыдно ему не было. Прежде он не спешил высказывать людям то, что о них думал без обиняков и умело избегал конфронтации, позволяя себе, впрочем, нелестные, хотя и аккуратные, насмешливые высказывания за глаза. Однако с недавних пор, вынужденный сожительствовать с малоприятным бывшим его парня, который, ко всему прочему, изводил его изо дня в день, он понял, что с него было достаточно. Ответ слетел с его губ почти на автомате, но слова он выбирал точные, злые, бьющие по болевым точкам, потому что за все это время успел выяснить, что за человек был Чжан Хао. Наряду с извечной темой для издевок, более всего о нем говорили уйма антивозрастных и отбеливающих кожу косметических средств, стоящие на полу в зале электронные весы, витамины для волос и ногтей, низкокалорийные продукты в холодильнике и швейный сантиметр, коим он периодически измерялся. Он боялся жить, потому что морщинки, седые волосы, веснушки и неидеальное тело и были отражением живого, не замершего в вечном криогенном сне человека. Отказываясь от насущного, он всеми силами желал ухватить стремительно бегущее время за хвост, и его злило, что Мэттью, юный, миловидный, беззаботный, так неумно обращался с имевшимся в его распоряжении бесценным ресурсом. В том числе, конечно, но не главным образом – ведь тот все еще являлся причиной их с Ханбином расставания. – Зазнавшихся фавориток быстро спускают с небес на землю, – сказал Хао, подавляя неимоверное желание вцепиться мальчишке в крашеные медным волосы и хорошенько его за них оттаскать. – По-моему, ты придумываешь драму там, где ее нет, – отозвался Мэттью и вернулся к своей стряпне, не питая интереса к дальнейшему развитию разговора. В душе он ликовал, что не стушевался, как раньше, перед градом придирок и смог отстоять себя, показать, что с ним стоило считаться. Но Хао не спешил его признавать. В нем кипел гнев, и чем дальше, тем сильнее. Он все больше уверялся в том, что подобная выходка – лишь верхушка обнажавшегося айсберга, и пресечь такую наглость следовало на корню как можно скорее. Не только потому, что Мэттью был никто и ничто в его глазах, но и потому, что тот был банально младше и, несмотря на это, позволил себе огрызнуться. В силу рода деятельности Хао общался с людьми самых разных возрастов и, не считая себя эйджистом, полагал, что личностью можно быть и в двадцать, и в пятьдесят, однако ныне он был оскорблен именно потому, что какая-то малолетка посмела что-то сказать ему в ответ, взяв на себя слишком много. Случай отмщения подвернулся скоро, словно бы тому благоволила сама судьба. Сготовив чиге, Мэттью решил погулять с непоседой Бинни в близлежащем парке чуть раньше обычного, потому что на вечер у них с Ханбином были планы. Из-за того, что они оба работали, а младший еще и учился, они старались выкроить как можно больше времени на совместный отдых. Секс, фильмы, прогулки и, конечно, общение – теперь вживую, а не преимущественно по переписке. Легко одевшись и пристегнув щенка на поводок, Мэттью отправился на улицу, где провел порядка получаса, позволяя питомцу вволю набегаться, а затем направился домой. Только у входа, ощупав карманы джинсов, он понял, что позабыл карту-ключ от входной двери, и теперь, чтобы попасть в дом, его должен был впустить Хао. Позвонив в домофон и услышав голос старшего, он обратился к нему с просьбой открыть дверь, чувствуя себя неловко из-за их перепалки парой часов ранее. – Я забыл ключ, хен, – сказал он, надеясь, что умолять ему не придется. – Открой мне, пожалуйста. В ответ последовало непродолжительное молчание, а затем послышался смех: – Ах, значит, «пожалуйста»? Вот как ты теперь заговорил. Но я тебе не открою. Не хочу! Так что можешь смело идти нахуй. – Хен! – голос Мэттью чуть дрогнул от обиды и возмущения. – Разговор окончен! – ощущая себя хозяином положения, Хао и не думал проявлять милосердие. – Я, кстати, очень занят. Только что поел и теперь иду блевать. Чао! Со смешком он прервал связь, оставляя мальчишку за порогом. То, что Мэттью частенько витал в облаках сказалось ему на руку – пусть свежий воздух приведет его мысли в порядок и, может, он осознает, что мал еще что-либо из себя строить. Уж точно не в чужой спальне с чужим мужчиной. Мэттью мог бы разозлиться, однако вместо этого его охватила тоскливость. Не будь он на улице – обязательно бы тихо поплакал, потому что сил терпеть все эти издевательства у него уже не было. Он изначально не стал бы ввязываться в тот диалог, если бы его не принялись цеплять, снова и снова пытаясь самоутвердиться за счет более уязвимого оппонента. И хотя о сказанном он нисколько не сожалел, сейчас ему приходилось расплачиваться только за глупую свою невнимательность. Хао воспользовался возможностью отомстить, пускай даже так мелочно, и сделал это с превеликим удовольствием. Теперь же Мэттью был вынужден прозябать вне дома несколько часов, пока не вернется Ханбин и не откроет дверь своим ключом. Беспокоить его юноша не стал – все равно бессмысленно, да и ожидать ему всего-ничего – какие-то три-четыре часа. Вместо каких-либо звонков и сообщений или дальнейшей прогулки он устало опустился на небольшую лавчонку у подъезда, согретую палящим дневным солнцем. Бинни же, будто и сам несколько притомившийся, сел подле ног Мэттью и занялся наблюдением за изредка проходившими мимо людьми. Сам же Мэттью с некоторое время травил себе душу грустным плейлистом, который не раз помогал ему предаваться бесцельной рефлексии, затем, немного отойдя, без особого интереса просмотрел задания, обсуждаемые в беседе его группы в университете, пролистал километр новостной ленты и, наконец, включил какой-то подкаст, дабы скоротать оставшиеся часы ожидания. Заслушавшись им, он не заметил, как сидя задремал, и очнулся только от того, что кто-то осторожно потряс его за плечо и потянул за провод от наушников. Он потер глаза и, увидев, что перед ним стоял Ханбин, тут же с облегчением выдохнул: – Хен! Я так рад тебя видеть! – Ты чего здесь сидишь? – мужчина был несколько удивлен, увидев своего юного партнера столь безмятежно спящим при свете дня (ныне уже вечера, конечно). – И на сообщения мои не отвечал. Что-то случилось? Мэттью бросил взгляд на экран мобильного, где в подтверждение слов старшего высветился стройный ряд нескольких уведомлений. Он мог бы умолчать об инциденте, но не стал этого делать и рассказал о произошедшем без утайки. В чуть более сглаженном варианте, правда: например, трогательно поднимая брови, он говорил о том, сколь груб был с ним Чжан Хао, однако ядовитые реплики, сказанные лично собой не озвучивал и заменял их куда более сдержанными по значению близкими аналогами. Слишком сильно он не лукавил, но выходило, что божьего агнца, ни больше ни меньше, попрали на жертвенном алтаре. Ханбин не ставил под сомнения слова младшего. От услышанного он очень разозлился, ведь его детка была ужасно расстроена и чуть не плакала. И хотя Мэттью, трепетно вздохнув, уверил его, что ныне все было в порядке, так просто спускать ситуацию Хао с рук он не собирался. Посему, зайдя в квартиру, он осведомился у него с порога, не охуел ли он часом. – Ох, и тебе привет, Ханбин-и! – отозвался тот почти весело, бросив взгляд на прибывших; куда интереснее ему была какая-то онлайн-игра в его ноутбуке. – Мэттью-шши, так ты все это время гулял? То-то тебя было не видно, не слышно. – Ты, видимо, напрашиваешься на конфликт? – Ханбин не стал дожидаться, пока Хао вволю наиграется и, сократив расстояние между ними до необходимого минимума, захлопнул крышку ноутбука и прервал его сетевой поединок. – Я тебя просил вести себя с Мэтти по-человечески, и что ты вытворяешь? Держишь его на улице, как бездомного? – А он у него есть, дом? – фыркнул Хао. – То, что он тебе на шею сел и платит натурой, не считается. – Закрой рот, – рявкнул Ханбин, на которого каждое слово бывшего партнера действовало как размахиваемая матадором красная тряпка на быка. – Ты просто доебал меня своими выходками. Такой Ханбин заставлял Мэттью как робко затаиться, подобно зайчику, так и ощутить волну восторженности и некоего воодушевленного возбуждения. Хао заслуживал подобного обращения. В конце концов, кто и развернул бессмысленную войну, так это он. Люди сходятся и расходятся, и продолжать муссировать обиду не выглядело слишком-то зрелым. Чем придерживаться мира, он предпочел третировать третью сторону, которая, в общем-то, была вовлечена в происходящее совершенно случайно. Пока двое продолжали спор на повышенных тонах, Мэттью предпочел тихо проскользнуть в ванную комнату, дабы помыть Бинни лапки. Да ему и не хотелось вслушиваться в детали, потому что главное для себя он уже вывел: Ханбин будет защищать его, а главное – верить, как самому себе. Любые попытки Хао обелить себя и оправдаться будут стремительно втоптаны в грязь, потому что – Мэттью осознавал – Ханбин не то, что разлюбил Хао, он раздражался от одного только его присутствия. Низкое это злорадство доставило юноше огромное удовольствие. Когда он пришел в их комнату, Ханбин, взвинченный разбором полетов, стоял у открытого окна и курил: вообще он делал это крайне редко, практически никогда, но на сей раз, выведенный из себя, поддался пагубной привычке прошлого, немало успокаивавшей взбудораженные нервы. Мэттью тихо подошел к нему сзади и обнял, сцепляя руки в области живота. – Извини меня, – произнес он чуть слышно, на что старший резонно заметил: – За что? – Из-за моей забывчивости ты ругался с Хао-хеном. Я вовсе не хотел портить тебе настроение... – Глупости, – Ханбин небрежно стряхнул пепел в окно, а затем затянулся вновь. – Твоей вины здесь нет. Скорее, виноватым себя чувствую я, потому что это тебе приходится терпеть его изо дня в день. Блять, я его не выношу, – он зло цокнул языком, но когда Мэттью успокаивающе погладил его по груди, заметно смягчился. – Ты как, в порядке? – Теперь, когда ты рядом – в полном, – заверил тот и прильнул к возлюбленному еще теснее. – У меня есть предложение. Как ты смотришь на то, чтобы вместе принять ванну, поужинать, посмотреть что-нибудь, ну и... – он многозначительно помолчал, а после, с озорством в голосе, продолжил: – Не дадим всяким неприятным инцидентам рушить нам планы! Ханбин не мог не улыбнуться. Мэттью освещал его жизнь одним только своим присутствием, делал ее счастливой и полной. С ним все невзгоды и трудности казались преодолимыми, а цели – обозримыми и досягаемыми. Словно это не он, а какой-то другой человек встречался с Хао, потому что ныне, глядя на прошедшие годы отношений с ним, Ханбин не понимал, что их вообще могло связывать. А может, все было проще: прежде он не осознавал в полной мере, что именно ему было нужно, и потому только сейчас начал жить по-настоящему, твердо встав на ноги и уверившись в предпочтениях и приоритетах. Горячая, полная ароматной клубничной пены ванна немало поспособствовала расслаблению его мыслей и тела, несмотря на то, что вдвоем с Мэттью ему пришлось немного потесниться. Затем они поужинали вкусным рагу, что подогрел младший, и, как и собирались, уединились в комнате, дабы посмотреть выбранный накануне фильм. И хотя сюжет был весьма занимателен, куда больше Ханбину хотелось приступить к десерту. Не прошло и половины ленты, как он принялся покрывать шею Мэттью мягкими, неторопливыми поцелуями, давая понять, чтó намеревался получить. Мэттью был ничуть не против. По своему пассивному обыкновению, поначалу он подставлялся под каждый поцелуй, под каждое касание, заставлявшее его сердце трепетать и отдававшееся сладкой истомой в низу живота. И тем не менее, понежившись в руках взрослого любовника, он вдруг предпочел немного сменить правила привычной их игры и мягко отстранился – но лишь для того, чтобы показать, что дальше хотел действовать сам. Ханбин позволил ему это, не имея ничего против ласк своего малыша, тем более что тот лишь желал распалить, возбудить его. Звук, идущий с экрана, несколько мешался, и потому Мэттью выключил фильм, после чего принялся неспешно раздевать старшего и затем обнажился сам. Их охватывало горячное влечение друг к другу, а полумрак, разбавляемый разве что теплым свечением гирлянды, по желанию юноши с недавних пор украшавшей стены спальни, заставлял воображение посылать по телу все более жаркие импульсы. – Когда сегодня ты вступился за меня, я ощутил себя таким счастливым... – сказал Мэттью, заняв бедра старшего и мягко овив его шею. Ханбин, устроив руки на талии партнера, не мог не улучить возможность потереться о него твердевшим членом, хотя юноша занялся бы им немногим позже и так. – ... А еще ты был очень горячим. Внутри у меня все задрожало от того, сколько в тебе силы. – ... Которую я никогда не оберну против тебя, – дополнил Ханбин, не скрывая того, как сильно льстил ему каждый комплимент. – Ведь я бесконечно тебя люблю. Мэттью, зардевшийся от чувств (и особенно от чужого голоса, ставшего будто чуть ниже и бархатнее), спустя череду мокрых поцелуев игриво и совсем легко прикусил Ханбина за губу: – Но что, если я бы хотел ощутить на себе всю твою силу? – соблазнительно произнес мальчишка, продолжая томить мужчину столь желанной близостью. – Ты можешь не переживать за то, что причинишь мне боль... Просто возьми меня так, как тебе сейчас хочется. – Но почему, малыш? – тот же, казалось, был несколько удивлен таким предложением. – Тебе не нравится, как мы обычно занимаемся с тобой любовью? – Очень нравится, но я бы хотел, чтобы сейчас ты был... – Мэттью чуть смущался, говоря это, хотя и не терял запал. – ... грубее. Чтобы ты отымел меня. Чтобы ты выбил из меня все грустные мысли. Чтобы ты слил в меня все свое напряжение. Я очень этого хочу, ведь я... – он вновь потерся о член старшего. – ... Твой маленький глупый зайчик. Горячая волна похоти захлестнула Ханбина с головой, хотя рядом с Мэттью, нагим, трогательным, зовущим к поцелуям и нежности, та никогда не могла быть подчинена холодному разуму. – Откуда только маленький глупый зайчик знает такие грязные слова, чтобы просить папочку о чем-то подобном? – поинтересовался Ханбин, вовсю сминая ягодицы партнера и касаясь меж них пальцем. Мэттью тихо выдохнул, чувствуя, как от столь легкого и притом интимного действия по его спине ссыпались мурашки. – Это ты сделал меня таким... – сказал он, выражая свою крайнюю покорность и желание, наконец, отдаться любовнику. – Ты научил меня всем взрослым вещам. Я хорошо слушаюсь тебя, верно? Он почти изнемогал от того, сколь ведомым и беспомощным ощущал себя перед папочкой, но, признаться, не видел в том ничего предосудительного. Было нечто особенно будоражащее в том, чтобы в сексе служить для Ханбина объектом как тонкого, изощренного снисхождения, зиждившегося на их ощутимой разнице в возрасте и упиравшегося в прелестную наивность младшего, так и жесткого, животного, до умопомрачительного низменного в своей варварской составляющей любовного акта, за тем следующего. Мэттью не мыслил себя без своего партнера, и потому готов был отдаваться ему так, как бы тому ни захотелось. В такие моменты Ханбин обожал его особенно сильно. – Ты мой сладкий послушный мальчик. Ты и правда очень хорошо ведешь себя. Я отымею тебя так, как ты того заслуживаешь, но сперва ты должен поработать ротиком и хорошенько мне отсосать. Условия Мэттью более чем устраивали. Глаза его восторженно сверкнули от предвкушения и похвалы и он немедленно приступил к исполнению сказанного. Он обожал папочкин член, и ему в равной степени нравилось как ощущать его, горячий и твердый, в себе, так и брать в рот. Он начал дразняще обводить головку языком, придерживая ствол у основания и проходясь затем влажной дорожкой по всей длине. Он даже не закашлялся, когда Ханбин властным жестом заставил его взять его в рот целиком. Он был достаточно умел, наученный полугодичным опытом, и вместе с тем порой он мог ласкать член скромно и намеренно нерешительно, будто абсолютно невинное девственное дитя, только-только ступившее на путь сексуальных услаждений. Он делал это специально, под настроение партнера, которого заводила такая сторона Мэттью. Ханбину нравилось, что именно с ним мальчишка вкусил жизнь во всех ее чувственных проявлениях, что именно он раскрепостил его и стал для него первым. Как, впрочем, нравилось и то, что даже при полученных на практике навыках его любовник оставался совсем крошкой – милым, славным ребенком. В какой-то момент мужчина мягко оттянул младшего за волосы; хотя ему ужасно хотелось, чтобы Мэттью еще потерся лицом о его член, он понимал, что весь охватывавший пыл должен найти свое излияние в близости более тесной, как и было обещано. Поэтому он сменил их позиции, привставая и сказав Мэттью повернуться и занять коленно-локтевую. Перед тем же, как овладеть партнером, он аккуратно растянул его и неизменно воспользовался смазкой, ведь при том, что он в действительности желал взять юношу с силой и почти без всякой жалости, доставить тому болезненные ощущения Ханбин совершенно не хотел. Ну а презервативы они не использовали уже какое-то время, потому что... Потому что Ханбину нравилось чувствовать любовника без мешавшей резинки, а Мэттью нравилось чувствовать горячую сперму, стекавшую после любви по внутренней стороне его бедер. Он вскрикнул, когда старший вошел в него, непроизвольно сжал его член внутри и чуть дернулся, подавшись вперед. Ханбин приостановился, держа его за талию и, чуть склонившись, мягко произнес: – Ты ведь хотел, чтобы я отымел тебя? Тогда придется потерпеть, зайчик. И не успел Мэттью жалобно заскулить в безоговорочном согласии, как мужчина принялся вбиваться в него, все более резко и ощутимо с каждым новым толчком вглубь. Ханбина невероятно распаляло то, как Мэттью стонал, отчаянно, часто, несдержанно, как он почти плакал от интенсивности заданного темпа, но не просил замедлиться даже на мгновение. Он лишь податливо изгибался и подставлялся, отдаваясь всецело и полностью. Нет никаких сомнений в том, что Хао их слышал, даже если бы надел наушники: Мэттью был очень громким. Обычно он хотя бы пытался приглушить собственные всхлипы, утыкаясь в подушку, но сейчас будто лишился каких-либо этических ограничителей, сообщая всем соседям в округе о том, как хорошо его трахали. Хао слышал все от и до. Лежа на диване в гостиной, он смотрел в белый потолок по-философски безразличным взглядом будто в безнадежной попытке очистить разум и помыслы от снедающих душу воспоминаний прошлого. Когда-то и ему было столь же хорошо в руках Ханбина. Он отчетливо помнил его прикосновения, пряный запах сильного тела и выражение его лица на пике наслаждения: в подобные моменты он напряженно и вместе с тем будто взволнованно чуть хмурился, закрывал глаза и, исторгаясь семенем, приглушенно вздыхал с тихим стоном. Хао находил это чрезвычайно трогательным. Теперь же все эти детали – не для него, не про него, и хрупкая надежда все сильнее угасала, блекла, как звезды поутру на небосклоне. Слушая Мэттью, Хао пытался представить на его месте себя. Он многое бы отдал за то, чтобы оказаться с Ханбином в одной постели вновь – даже остатки собственной гордости. Обида чернела в его сердце выеденными червоточинами, но отринуть свои чувства он не мог. Это с легкостью могли делать неразумные дети, подростки, чей юношеский максимализм позволял разбрасываться близкими людьми и пустыми несбыточными клятвами. Им же руководила слепая любовь, разбитая, оплеванная, но не угасшая ни на секунду. Она сподвигнула его прикоснуться к себе с мыслями о Ханбине. Торопливые, сбивчивые действия сопровождались беспрестанными стонами Мэттью, втрахиваемого в кровать почти так же, как то прежде происходило с Хао, хотя зачастую последний предпочитал позу наездницы, седлая партнера и беря инициативу в свои руки. Судя по прерывистости вздохов и вскриков за стеной, Ханбин то чуть приостанавливался, то принимался вбиваться в любовника снова. Хао подстраивался под их ритм, создавая себе же иллюзию того, будто на деле все происходило с ним. С ним и его Ханбином, которого он все еще безумно любил, которого готов был простить несмотря ни на что, который еще совсем недавно принадлежал ему, а не тому несмышленышу, кто его даже не был достоин. Хао знал, что время, в конечном итоге, залатает любые раны его изможденной души, однако без Ханбина все теряло всякий смысл.