Галина тишина

В ту ночь Ларисе Волковой не спалось. После вечернего разговора с Полей остался неприятный осадок в душе. Было видно, что та ушла расстроенной. Но дать надежду ей она была просто не в силах! В который раз прокручивала в голове подробности этого разговора. Что она сказала неправильного? Они действительно с мужем не готовы взять на себя такую ответственность. И все же совесть не давала ей покоя. Припомнилась причина ее бесплодия - аборт в двадцать лет, на третьем курсе. Она послушала мать: доучись сначала, стань на ноги, а потом уж дети. Сережа был тогда в армии. Знал обо всем, но не заступился, не защитил ее. Думалось: дети ещё будут, вся жизнь впереди. Но нет. Уже и мать умерла, в позапрошлом году от рака, так и не дождавшись внуков. Умирая, просила у Ларисы прощения. Страшно, но изменить ничего нельзя. Сколько б ей было уже, ее неродившейся дочери? Семнадцать, почти как Поле. Стала злиться на себя. Зачем снова растравила свою душу? Завтра у нее первый урок, да ещё в этом трудном восьмом классе, где учатся "привилегированные". Будет невыспавшейся, раздражительной. Зеркало неумолимо покажет морщинки возле глаз, нездоровый цвет лица, который она будет пытаться исправить заграничным тональным кремом и румянами. Волосы выкрашены в черный цвет "Иридой" - Лариса панически боится седины, боится старения, гонит прочь мысли о неотвратимом. Но разве можно обмануть время? Разве можно надолго заставить замолчать свою совесть? Нет, старая рана будет кричать по ночам, когда муж мирно сопит, отвернувшись к стене, и даже не догадывается о ее терзаниях. Будильник раздражающе тикает на тумбочке. Хочется разбить его, выбросить куда-нибудь, никуда не идти завтра, отдохнуть от рутины, спать... Прошло несколько недель, приблизился новый год, который медики в смене отмечали всегда с удовольствием, устраивали в отделении сабантуй, сбрасывались на него заранее. Поле было не до праздника. Галочку на днях забрали в специализированный детский дом для детей-инвалидов. Это конечно было неизбежно. Но почему-то ей теперь так тоскливо, ощущалась какая-то потеря. Да, она успела к ней привязаться. И в этом вся беда. Утром относила в прачечную грязные пеленки и встретила старенькую кастеланшу бабу Любу. Та, как всегда, приветствовала ее ласковой улыбкой: - Как дела, Полюшка? Что-то ты грустная сегодня. - Ничего, все нормально. Вот только Галочку уже забрали. Буду по ней скучать, - призналась девушка, отзываясь душой на доброту старушки. Та покачала головой: - Мученики эти детки! Да, мученики. За грехи родительские. Но таковых есть Царство Небесное! Странными и непонятными показались ее слова комсомолке Полине. Хоть она и раньше догадывалась, что баба Люба верующая. Дети-мученики? Как это объяснить? Жаль не было времени остановиться на лестнице, поговорить. Зато на другое утро, сменившись, она не поспешила домой. Ноги ее будто сами понесли в маленькую церковь неподалёку. Зачем - и сама не знала. Может быть потому, что искала ответ? Это был один из немногих действующих храмов в городе, переживший лихолетье, не превращенный в склад или руины. Служил в нем престарелый священник в очках с толстыми стеклами, плохо видел. Но голос его был молодым и звонким. Ему помогали, пели две женщины - пожилая и помоложе, в платках, ненакрашенные, будто фигуры из прошлого. Поля отстояла молебен до конца, ничего толком не понимая, но чувствуя, что так нужно. Батюшка окроплял святой водой в конце всех присутствующих (а их было немного - Поля, те две женщины и ещё одна старушка-свечница). Пожелал всем весело Ангела Хранителя, напомнил, что Литургия в воскресенье на восемь. Давал целовать крест, но Поля не подошла, постеснялась. Она заприметила большую икону Божьей Матери в храме и потом подошла к ней одна. Образ казался ей очень знакомым. Но где и когда она могла его видеть? Дома икон у них не было. Повинуясь неизъяснимому порыву, девушка опустилась на колени перед образом и стала рассказывать Богородице обо всем, что так мучило ее в последнее время - равнодушие окружающих, боль за брошенных деток, собственная злоба, обида и бессилие - на отца, на мачеху, на все черствое, жестокое, эгоистичное человечество. Она не знала, сколько прошло времени. Может быть совсем и немного. Это не имело для нее значения. В этот момент Полина почувствовала, что ее нескладное детское излияние услышано. Мудрым, строгим и одновременно ласковым был взгляд Богородицы, проникал в самую душу и веяло от того образа каким-то нездешним покоем и теплом...Не хотелось уходить. Но она понимала: уходить нужно. Не зная, что сделать ещё, как подольше задержаться, Поля спросила у старушки, можно ли купить и поставить перед иконой свечу. - Можно, милая. А что, случилось что-нибудь? - участливо спросила та. Не хотелось обманывать, но и рассказывать о личном тоже не хотелось. Свечница поняла это и не стала больше расспрашивать, спросила только: - Ты крещенная? Девушка ответила утвердительно, так как знала, что бабушка в детстве крестила ее тайком от родителей. - Тогда, девонька, подай записку в алтарь о здравии, - посоветовала старушка. Но та и не знала, что такое алтарь, как подать записку. Что писать в ней? Выяснилось, имена крещенных людей - своих близких. Решила, что напишет позже, обязательно напишет. - Ты приходи на службу-то, - пригласила свечница, она же и староста баба Надя, добавила шепотом многозначительно, - наш отец Димитрий - исповедник. Спустя время Поля узнала, что батюшка отбывал срок в лагерях за веру. Он уходил и прощался с ними, давал благословение - крестил воздух над их головами. В потертом пальто, ветхом шарфе - обыкновенный бедный старичок. А в храме в облачении он был совсем другим, преображался будто. Баба Надя быстро сунула ему в авоську буханку хлеба и банку варенья - приношения с панихидного стола, сказала негромко: - Крыша опять протекать стала, надо бы мастеров вызвать да денег нет. Помолись, батюшка. - Ты и сама молись, Порфирьевна, - ответил он, усмехаясь в бороду, - и увидишь: Господь все управит! "Господь все управит"- эти слова Полина стала часто повторять себе, ещё не понимая до конца их смысл, но от них стал приходить покой и какая-то другая, прежде неведомая уверенность в том, что все в жизни устроится, все будет правильно - так, как надо. В конце января ей позвонила тетя Лора, просила прийти. Побывала в восточном Берлине, привезла гостинцев - чем не повод? На самом же деле она хотела сказать девушке кое-что важное. А именно - сообщить о своем твердом решении удочерить девочку. И попросить адрес того дома малютки для детей-инвалидов, хотелось взглянуть на Галочку. "Чтобы искупить грех", хотелось добавить Ларисе, но она побоялась произнести эти сакральные слова вслух. Они поехали туда вместе в феврале - Волковы и Полина. Поговорили с заведующей, та была очень удивлена: - Вы знаете, к нам так редко обращаются по подобному вопросу, что... я даже не знаю, что сказать! Осознаете ли Вы весь груз ответственности, который на Вас ляжет? - Лариса кивнула. Ей казалось тогда, что все по плечу. Стоит только захотеть. Муж Сергей - добрый, мягкий, во всем поддерживал потому, что любил. И в какой-то мере тоже сознавал свою вину в случившемся тогда. Увидев Галочку на руках дневной няни, пустой рукавчик детской кофточки, он отвернулся и было видно, как на щеках задвигались желваки - он был крайне взволнован. Потом овладел собой, взял жену за руку и проговорил ободряюще: - Мы справимся. Строгая чиновница - последняя инстанция в деле удочерения, которую Лариса подкупила с помощью нескольких немецких "дивандеков", прежде чем поставить свою подпись в документе, изрекла: - С Вашим достатком могли бы взять ребенка и получше. Не понимаю, зачем Вам инвалид? Ларисе хотелось огрызнуться: "Не Ваше дело". Но она вовремя сдержалась, промолчав, и получив желанную подпись. А трехмесячная Галочка стала Галиной Сергеевной Волковой, их дочерью. Директор школы в свою очередь, подписывая документ на отпуск по уходу за ребенком-инвалидом, тоже не удержалась от комментария: - И зачем тебе это нужно, Лариса? Все у Вас с мужем есть, жили бы друг для друга. Зачем Вам этот чужой ребенок - калека? Зачем такой хомут на шею вешать? Уставшая от всех этих пререканий, женщина ответила ей на удивление спокойно: - У Вас, Ольга Семёновна, есть дети и внуки. А у нас с мужем никого. Мы выбрали девочку - инвалида потому, что хотим подарить ей свою любовь и сделать её счастливой. Что в этом странного? - Та не ответила. Ведь и в самом деле, что тут странного? В июле 1988 года Лариса катала по скверу прогулочную коляску. Восьмимесячная Галочка в панамке улыбалась и гулила, когда к ней с ласковыми словами обращалась мама. Навстречу им шла быстрой походкой молоденькая симпатичная девушка. Не сразу Лариса узнала в ней Полину. За тот месяц, что они не виделись (шла усиленная подготовка к вступительным экзаменам), та изменилась: лёгкая завивка, синее летнее платье в ромашку, белый поясок на талии, белые клипсы, белая сумочка через плечо и белые босоножки на каблучках. - О! Какая ты стала! - восхитилась Лариса, - Сама вся как ромашка на твоём платье - светлая, летняя, лёгкая! - Та счастливо засмеялась, показав ямочки на щеках. - Тетя Лора, поздравьте меня, я наконец-то поступила! - Поздравляю! Рада за тебя! Искренне рада! Ты- молодец! - Правда, мне помогли. Наш главврач Михалыч посодействовал, предупредил там кое кого, и меня не стали валить на экзаменах. Наоборот, даже подсказали ответ по химии, когда я совершила небольшую ошибку в задаче. Ну, словом, теперь я студентка! И она, присев, весело защебетала с малышкой, протянула ей игрушку - резинового Карлсона. А для тети Лоры извлекла из сумочки коробку конфет, ее любимых, с ликёром. - Ох, Полина, стоило ли так тратиться? - Ерунда! Я теперь богата - получила расчет! - Правда? Ты уволилась? - Да, - девушка немного погрустнела, - ведь я буду учиться на стационаре. Я и знала, что это только на год, а все равно как-то тяжело на душе... Но кардиологом или кардиохирургом я не буду. Решила стать педиатром. Деток лечить, - и она легонько ущипнула Галчонка за щёчку, - так что будете обращаться ко мне! - Это здорово! - согласилась Лариса, - а пойдем к нам пить чай! Галочке пора давать кашу, а потом укладывать на дневной сон. - Что я все про себя да про себя! Как вы? - расспрашивала Поля по дороге, - Как малышка спит? Даёт вам отдыхать ночью или когда как? Зубки режутся? А температурка бывает? Лариса отвечала обстоятельно на все вопросы, как доктору из детской поликлиники: зубки режутся, Галочка становится тогда беспокойной, спит плохо. Один раз была и температура, вызывали неотложку. Иногда к ним приезжает помогать Сережина мать из пригорода, ходит на базар, по магазинам, в аптеку, готовит им еду на целую неделю, убирает в комнатах - ее помощь нужна и неоценима. И оказывает свекровь ее вовремя и без лишних слов, только лишь из любви и жалости к сыну. Это дома уже она судачит с соседками про обузу - свою приемную внучку, которую ей трудно полюбить как родную, как других своих внуков - детей дочери. Об этом, впрочем, Лариса в разговоре умолчала. Зачем Поле знать такие подробности? Сергей безропотно стирает грязные пеленки Галчонка, встаёт к ней по ночам чаще жены, переодевает, купает. Он уже полюбил и принял этого ребенка без тени сомнений. "Младенчество пройдет, а в воспоминаниях остаётся только хорошее", утешает он Ларису. У них много цветных фотографий, уже целый альбом. Дома за чаем его показывают Поле. Досмотрев, она говорит с улыбкой: - Мне пора, не хочу вас больше задерживать. Самого главного-то я и не сказала ещё... Давайте Галчонка покрестим! Я готова стать крестной! Кстати, по-церковному меня зовут Аполлинария! - Аполлинария, - задумчиво повторяет тетя Лора, - удивительно красивое, старинное имя! И кстати, очень даже тебе подходит! - Позвоните мне, пожалуйста, когда надумаете. Только прошу, не откладывайте в долгий ящик! Лариса обещала. Крестили девочку через месяц, накануне праздника Преображения. Аполлинария стала крестной.