Город, похороненный в горах

Эта школа, кажется, представляет из себя не что иное, как гигантскую паутину опустевших коридоров. Из-за этого у Крэйга волосы дыбом. После апокалипсиса прошло уже десять лет, и за всё это время он мог видеть устройство школы только в старых фильмах, которые ему удалось спасти, но, если память его не подводит, то коридорам положено быть тесными и шумными (хотя фильмы настаивают, что они заполнены смазливыми двадцатилетними актёрами, изображающими старшеклассников). Дети должны толкаться возле шкафчиков, как сардины в бочке. Но не сейчас. Апокалипсис высосал жизнь из этих коридоров много лет назад, превратил их в зачахшие тоннели, вглубь которых его теперь ведут Кенни. Они прыгают по унылому линолеуму чуть впереди Крэйга, и рассеянный свет фонаря скачет туда-сюда. Он освещает коридор короткими, размашистыми всполохами. Дверца шкафа тут. Угол настенного плаката там. Вправо отходит ещё один коридор, и слабый лучик света, который Кенни направляют в ту сторону, теряется в темноте. Крэйг наблюдает, как их тело двигается в одном ритме с фонариком. Тихое, непрерывное сияние наводит его на мысль о маяке, обводящем своим взором безжизненное море. Что это значит для Крэйга, как для того, кто полагается на маяк? Что он — доверчивая душа, обречённая погибнуть в кораблекрушении? Стыдно пипец, думает Крэйг. Он никогда не отличался любовью к метафорам. Он просто жалкий недоумок, которому какого-то чёрта приходиться полагаться на всяких чокнутых, чтобы выжить. Вот и всё. Кенни то и дело снабжают его бессмысленными комментариями по поводу всего, что попадается на пути. Например, «тут был гардероб». — Что? — Крэйг не припоминает, чтобы что-нибудь в этом духе было в его школе. — Четыре комнаты. Поделены по возрасту — детские и взрослые, и по времени года — летние и зимние, — говорят они, как будто это что-то проясняет. Внезапно они останавливаются. — О, слушай, я могли бы вернуться и захватить тебе куртку получше. Крэйг теребит воротник своей ветровки, немного оскорблённый. — Эта нормальная. — Ты дрожишь. — Я… неправда, не дрожу, — Крэйг внутренне пинает себя за то, что расслабился. Он слишком сосредоточился на боли в коленях — там будто иголками кололи — чтобы следить за тем, что поделывает остальное тело. Оказывается, дрожит как собака. Он расправляет плечи, половчее перехватывает топор двумя руками и говорит: — Странники не чувствуют холода, в отличие от Оседлых. — Не уверены, что это так работает. Видишь ли, генетически… — Ты Странник? — Нет, но… — Ну и откуда тебе знать тогда? — огрызается Крэйг. И тут же жалеет об этом, потому что Кенни смотрят на него, подняв бровь. Как бы не чесались руки им врезать, они сейчас — единственное, что спасает Крэйга от голода и холода. Наверное, ему пока стоит быть повежливее. Эх. К счастью, Кенни только пожимают плечами и говорят: — Ну, дело хозяйское, — и снова топают по коридору. Крэйг идёт рядом. — Так, какие ещё диковинные комнаты у тебя тут есть? — спрашивает он. — Только с одеждой, или ещё что найдётся? — О, у меня куча всего припасено! — Кенни упирают руки в боки. — Я собрали инструменты, оружие, технику, старьё всякое, еду… ух! — они щёлкают пальцами. — Смотри-ка! — они делают шаг в сторону и толкают плечом дверь. Крэйг подходит ближе, и Кенни поднимают фонарь, освещая комнату. В ответ настоящая гора консервных банок, громоздящихся до самого потолка, серебристо блестит. Крэйг не может сдержаться — у него падает челюсть. — Какого хера? — шепчет он. Глаза Кенни сияют, словно в глазницах у них тоже вставлено по паре банок. — Нехило, а? — Как ты всё это достал? — Крэйг настолько ошарашен, что забывает подбавить в голос безразличия. — А, да так, — Кенни неопределённо разводят руками. — Там-сям. — Там-сям? — Ну да, там-сям, — они засовывают руку в карман и добавляют не без хвастовства, — Это остатки. Всё, что не влезло в столовую. Крэйг ерошит волосы и чувствует, как сжимается желудок. Пустой, прямо как город, в котором он застрял. От голода крутит кишки. Ему не терпится зайти дальше, заглянуть глубже, взять блестящие банки в руки, только чтобы убедиться, что они не растают, как мираж. А потом, если не растают, он треснет Кенни по голове консервированной печёной фасолью, нагребёт столько, сколько уместится в руках, и удерёт отсюда нахрен. Но чего он добьётся? Всё ещё без карты, всё ещё замёрзший, всё ещё голодный. Потому что его хитрожопая сестрёнка сбежала, прихватив с собой грёбаную открывашку для банок и всё остальное добро, верно? Мразь мелкая. Крэйг уверенно отступает на шаг назад. — Круто, — говорит он, будто видит такие горы еды в каждой задрипанной деревушке, — Мда, и правда довольно круто. — Ну и намаялись же я, пока расставляли всё, — пыхтят Кенни, не догадываясь о кровожадных замыслах Крэйга. — Банки пиздец тяжёлые, чувак. — А, представляю, — говорит Крэйг. — Если одной можно вырубить человека, то понадобится немногим больше, чтобы надорвать спину. — Э… Наверное? — Кенни выгибают бровь. — И за сколько ты всё это собрали? — Крэйг переводит тему прежде, чем Кенни примутся размышлять о его словах. — В плане, только эти банки или все мои запасы? — Всё. — Блин, не знаю даже. Довольно долго. — Сколько? — Я перестали считать. — Считать дни? Считать недели? — спрашивает он. Кенни отворачиваются, чтобы ещё раз обвести кабинет ленивым взглядом, поэтому Крэйг продолжает: — Месяцы? — Ещё пара секунд проходит в молчании. Оказывается, у Кенни избирательный слух. Крэйг повышает голос. — Годы? — Ладно! — они хлопают в ладоши и улыбаются, — Топаем дальше! — они трусцой выходят из класса и направляются дальше по коридору. — Если видел одну банку, считай, видел все! Крэйг на секунду замирает в растерянности, прежде чем пойти вдогонку. — Разве не стоит запереть дверь? — спрашивает он. — Не, — отмахиваются Кенни. — Но там же полно еды. — Угу. — Еда — довольно ценная штука. — Угу. — Так ты не хочешь перестраховаться? — От чего? — Кражи. — Кто станет красть? — Ну, не знаю даже, — Крэйг пожимает плечами. — Кто угодно. Я, например. — Ты? — Кенни смеются. — Ты бы ни за что у меня не украл! — Я мог бы! — ощетинивается Крэйг. Кем этот пацан себя возомнил? Это не у них смертоносное оружие в руках, в конце концов! Всё, что у них есть — это фонарик. Здорово это им пригодится, думает Крэйг, фонариком только и сделаешь, что осветишь неминуемое поражение. — Не, — Кенни хлопают его по спине с такой силой, что у Крэйга от неожиданности вырывается слабый кашель. — Мы же друзья! Крэйг так искренне недоумевает по этому поводу, что не знает, что и ответить. В Кенни есть что-то глубоко тревожащее, и, хотя Крэйг не может точно выразить, что именно, у него от этого желудок скручивается. Может, дело просто в дурацком чувстве юмора. Все Оседлые свято верят, что их шутки смешнее, чем на самом деле. Кенни продолжают показывать Крэйгу школу, но больше ничего не поясняют по ходу экскурсии. Тем не менее, их путь, кажется, ведёт к определённой точке, вот только что там — остаётся загадкой. Крэйг уже готов требовать объяснений, когда Кенни вдруг останавливаются. — Вот и пришли! — они пинком открывают дверь, на которой выцветшей синей краской написано «Кабинет медсестры». — Доктор в кабинете, войдите! — объявляют они, ставя фонарь на пол. Крэйг оглядывается, но в крошечной комнате нет никого, кроме него и Кенни, и ни один из них не подкован в медицине достаточно, чтобы быть достойным звания доктора. Крэйгу однажды довелось накладывать сестре шину, но этим его знания ограничиваются; и потом, это его вина, что она вообще сломала руку, так что он уже нарушил клятву Гиппократа. Не навреди. Это никогда не входило в заповеди Крэйга. Предотвращение травм — не его конёк. Достаточно посмотреть на его колени. Кенни роются в ящике одной из тумбочек и достают маленький коробок, вытаскивают спичку и зажигают. На долю секунды их с Крэйгом взгляды пересекаются на кончике горящей спички. Потом Кенни зажигают первую свечку и ставят на стол, и внимание Крэйга переключается на комнату, в которой он оказался — теперь освещение позволяет рассмотреть её как следует. Это заурядный медицинский кабинет со всеми положенными причиндалами. Кушетка, стол, обучающие плакаты, на которых заботливые мишки наклеивают друг другу пластырь. Сваленные в углу аптечки — штук тридцать, не меньше — уже менее привычное зрелище. Как и гигантские башни из пластиковых контейнеров в углу, в которых виднеются сотни стаканов. Крэйгу жутко даже представлять, какая неведома хрень спрятана в шкафчиках. Парень явно тащит сюда всё, что плохо лежит. — Присаживайся, Крэйг, — говорят Кенни, указывая на кушетку с таким авторитетным видом, что Крэйгу тут же хочется возразить. — Я вернусь через минуту. Не зная, чем ещё заняться, Крэйг опускается на кушетку. Он начинает было болтать ногами, но прекращает, потому что боль жалит колени. Джинса на них порвалась и уже затвердела от запекшейся коричневой крови. — Зачем мы сюда пришли? — спрашивает он. — Тебе что-то нужно? — О, я-то как раз в полном порядке, — хмыкают Кенни. Они уже открыли одну из многочисленных зелёных коробочек и теперь копались внутри. — Это о тебе следует беспокоиться, Крэйг. — Беспокоиться? — Крэйг тянется к топору, который лежит рядом. — С чего бы это? — Ты можешь схлопотать заражение крови! Но ничего не бойся! — Кенни поворачиваются к нему, размахивая пинцетом. — Я займусь твоими боевыми шрамами! — А, — Крэйг немного отодвигается назад. — Слушай, тебе правда не обязательно это делать, я бы не считал это… эй! Эй! Кенни протягивают руку к штанине Крэйга, видимо, чтобы закатать её и добраться до этих самых боевых шрамов. — Что? — говорят они с невинным видом. — А можно, блять, без этого?! — восклицает Крэйг и тут же добавляет, — Пожалуйста! — потому что он честно пытается сохранить хорошие отношения, какая бы дурость не взбрела Кенни в голову. — Я просто пытаюсь помочь. — Что ж, можешь отойти подальше и помогать оттуда? — Я уже так делали, я настоящий профессионал, — они опускаются на корточки и располагаются между ногами Крэйга. — Эй, что… — Крэйг в ужасе пытается остановить их, ставя руку им на голову. Кенни умоляюще моргают. — Пожалуйста? На секунду Крэйг абсолютно потрясён. Глаза у Кенни всегда были немного великоваты по сравнению с остальным лицом, а с этого ракурса они кажутся огромными, как у лани, и влажно блестят. Крэйг закрывает глаза, отчаянно пытаясь не поддаваться чарам Кенни, но их лицо так и стоит перед глазами, словно отпечаталось под веками. Никто на него ещё так не смотрел. Никто никогда у него ничего не просил. У него никогда не было ничего, что можно было бы отдать. Пронизывающая, резкая боль вырывает его из задумчивости. — Ау! Бля, прекрати сейчас же! — Ты же сам сказал «ладно», — возражают Кенни, перекатываясь на пятки. Штанина Крэйга почему-то закатана до бедра. Когда только успели?.. — Я… Я сказал? — Крэйг дотрагивается до своих губ. Они немного дрожат. Всё его тело немного дрожит. Жужжит, скорее, как будто под кожей у него — рой пчёл. — Давай-ка сюда, — он забирает у них пинцет. — Я и сам справлюсь. Это довольно противно, копаться в открытой ране и вытаскивать камешки, но ему уже приходилось этим заниматься, и нет никаких сомнений, что ещё придётся в будущем. Хуже того, чтобы застрять в глуши, может быть только застрять в глуши с гнойниками на коленях. Всё время, пока Крэйг возится, Кенни заглядывают ему через плечо и выглядят более не в своей тарелке, чем Крэйг, чем тот втайне гордится. — Найдётся в твоей сокровищнице антисептик? — спрашивает он, когда вытащил всё, что можно было. Кенни сочувственно кивают, склоняются над открытой аптечкой и вскоре извлекают серый пакетик. Они открывают его зубами. Морщинка появляется между бровями, как только неприятный запах антисептика ударяет им в нос. Доставая салфетку, они трут нос о плечо, не переставая морщиться. Ясно всё с их хвалёными практическими умениями, поэтому, когда они делают шаг к Крэйгу, тот двумя пальцами вырывает у них салфетку. — Благодарю. Кенни выглядят разочарованными, но не возражают. Когда он проводит салфеткой по разодранному колену, Кенни дёргаются сильнее, чем сам Крэйг. Он сделал над собой усилие и только с шипением втянул воздух сквозь зубы, но бля, это было правда, сука, больно. Изо рта Кенни вырывается тихий свист. — Ты как? — они заламывают руки. — Чел, — хмыкает Крэйг, — Не парься, это просто царапина. Он вытирает левое колено, причём боль в нём пульсирует с новой силой, и готов перейти к правому, когда Кенни вскрикивают: — Не думай даже! Крэйг бросает на них испепеляющий взгляд. — Чего ещё? Кенни сводят ладони вместе. — Может начаться это, как его, перекрёстное загрязнение, — то, как они произносят эти слова, медленно и неуверенно, заставляет усомниться, что им раньше доводилось произносить их вслух. Хорош «доктор». Они открывают второй пакетик, на этот раз пальцами. Крэйг наблюдает, с каким усердием они пытаются порвать его ровно по линии. Теперь они хотя бы не кидаются сами обработать рану, а протягивают салфетку Крэйгу, склонив голову, будто участвуют в каком-то священном обряде. — Эм, спасибо, — говорит Крэйг, чуть щуря глаза. Он вытирает и правую коленку, а когда поднимает глаза, то Кенни, сложив ладони чашечкой, протягивают ему моток марли. Вид у них довольно мрачный. — Да всё и так нормально, — говорит Крэйг, но всё же накладывает повязку, покоряясь неожиданной серьёзности Кенни. — Это царапина, не укус. — О, придумали! — чирикают Кенни, улыбаясь во весь рот. Крэйг не различает, какое из их настроений — маска, или Кенни всегда вели себя искренне. А те уже переместились к двери, пока Крэйг расправлял закатанные джинсы и вытирал руки о бёдра. — Отлично! Едем дальше! — Есть ещё комнаты? — спрашивает Крэйг, выходя вслед за ними. — Ну, самое время поужинать! — говорят он. — Ты не проголодался? Крэйг старается отвечать невозмутимым тоном. — Я бы перекусил. — Что скажешь на счёт супа? Желудок сжимается при словах о еде. — Скажу, что это… хорошо, — говорит он. — Вот и славно! Кенни проделывают путь до столовой вприпрыжку. Крэйг следит за их кривляниями, сжимая топор у груди двумя руками. То, как Кенни смотрели на него, сидя у его ног в медпункте, не выходит из головы. Столовая тут же, за углом. Крэйг, которому уже надоело таскаться за Кенни, прибавляет шагу, стоит ему увидеть типичные высокие двустворчатые двери. Он уже готов их открыть, сжимая в кулаке по ручке, но тут Кенни выскакивают между его руками. — Стой! Крэйг хмурится. Их лица очень близко, но он не собирается уступать первым. — Чего ещё? — Не заходи туда. — Почему? — Потому что, эм… — Кенни прочищают горло. — Там бардак! — Бардак? — Да! — они торопливо кивают головой, так, что волосы лезут в глаза. — Ты мой первый гость за такую кучу времени. Если бы я знали, что ты придёшь, я бы хоть немного прибрались! — Кенни ставят руку Крэйгу на грудь, и тот машинально отшатывается. — Конечно, — говорит он. — Но мне неважно, чисто там или не очень. — Ох, но это так неловко. — Уверяю, я видел вещи и похуже. — Честно? — глаза Кенни на мгновение вспыхивают заинтересованностью, но они тут же возвращают им суровое выражение. — Что ж, тогда расскажешь за ужином. А пока можешь подождать здесь, пока я всё приготовлю. — Они указывают на парочку банкеток, стоящих по обеим сторонам от дверей. — Я доложу, когда ужин будет подан. — Они делают ужасно неграциозный реверанс и подмигивают Крэйгу. — Сэр. — Предлагаешь мне просто сидеть тут? — Крэйг озирается. Три зловещих коридора расползаются во все стороны. — Без тебя? — А, да не бойся! Тут нечего бояться, когда попривыкнешь. — Да я и не боюсь! — Давай достану тебе свечку, — они приоткрывают двери на один дюйм. — Никуда не уходи, я быстро. Крэйг поворачивается и всматривается в темноту. Темнота, непостижимым образом, всматривается в него. Со вздохом он опускается на ближайшую скамейку у стены. Ёрзает немного по гладкому дереву, пытаясь устроиться поудобней, но на школьной скамейке по определению нельзя сидеть удобно. Со стоном раздражения Крэйг закидывает голову, чтобы рассмотреть потолок. Обычный подвесной потолок из белых квадратов, хотя в темноте они не разглядишь хорошенько. Он думает: а пусто ли там, за этими панелями? Он думает: а что, если там что-то прячется? Он спрашивает себя, уж не собирается ли оно вылезти? Пальцы сильнее сжимаются на древке топора. В этом месте спрятано много всякой херни, о которой он теперь не может не думать. Когда Крэйгу надоедает отсиживать задницу на твёрдой банкетке, он снова вяло поднимается. Аккуратно ставит свечку и отправляется осматривать двери. Слабо толкает их одним пальцем. Они даже не приоткрываются. Вот вам и «дружба», про которую твердили Кенни. Он пытается заглянуть в щель между ними хоть одним глазом, но двери слишком хорошо подогнаны. Поэтому он прижимается к деревянной поверхности ухом. Из столовой доносятся всякие шорохи и звоны. Сколько бы Крэйг ни напрягал слух, он не может расслышать ничей голос, кроме голоса Кенни, которые что-то напевают себе под нос. Песенка звучит задорно, но он разбирает лишь отдельные слова. Что-то про… кальсоны? И садовых гномов? Крэйг морщит нос. Боже, ну не псих ли этот Кенни. Он отлипает от двери — наслушался достаточно. Незачем и дальше издеваться над своими ушами. Крэйг снова обращает внимание на зияющую черноту, обступающую со всех сторон. Думаю, говорит он сам себе, что сейчас самое время для стратегического отступления. Он не простит себе, если злоупотребит гостеприимством. И ещё — если не прихватит чего-нибудь на память с этой чудесной экскурсии. У Кенни столько хлама, что если что-нибудь пропадёт, они не сильно расстроятся, если вообще заметят. Крэйг поднимает свечку и топор и отправляется в путь. Ориентироваться здесь без Кенни непривычно — кругом слишком тихо. Каждый вдох-выдох кажется оглушительным и звенит в ушах. Воздух вырывается сквозь зубы маленькими порциями, будто Крэйг запыхался, и ритм дыхания не совпадает с пульсом, который ускоряется с каждой минутой. Стыдно, право слово. Коридоры пусты, и он знает, что они пусты. И не может отделаться от чувства, что он не один. Он косится на свечку — она испускает тусклое сияние. Он поворачивает голову, чтобы взглянуть через плечо на свою длинную, одинокую тень, тянущуюся далеко от подошв. Пожалуй, он вынужден признать, что привлекает внимание, топая тут в тяжёлых походных ботинках. Но что поделаешь? Снять их, что ли? Свечку задуть? Остановить сердце, приказать воздуху не покидать лёгких? Вряд ли это поможет, хотя этим можно решить гораздо больше проблем. Так что он продвигается вперёд, каждый следующий шаг громче предыдущего, как будто говоря: «да, вот он я, и что вы теперь сделаете, твари?» Он мельком заглядывает во все кабинеты, попадающиеся на пути. Большинство пусты, если не считать паутины там и сям, и от стен, покрытых крапчатой плесенью, отслаивается краска. В некоторых валяется какой-то бесформенный мусор, и про все комнаты можно сказать, что они одинаково запущенны. Цель Крэйга — гардеробные, которыми хвастались Кенни. Он больше не в силах подавлять дрожь, так что он был бы не против приодеться перед уходом. Но, мать вашу, это место — настоящий лабиринт. Можно только гадать, как первоклашки тут выживали до апокалипсиса. Похоже, он в мёртвой зоне — во всех кабинетах зияющая пустота, будто Кенни вспороли им животы и выпотрошил. Темнота нависает по углам, густая и тяжёлая. Да ещё пыль, кажется, обволакивает всё здание — да что там, весь чёртов город. Крэйг размышляет об этом, проверяя комнату за комнатой, приоткрывая двери на дюйм, просто чтобы спокойно двигаться дальше. Пустая, кивает он сам себе всякий раз. Он уже подумывает развернуться и попытать счастья в другой стороне, но он уже свернул не туда на стольких развилках, что обратного пути нет. Он повидал парочку городов-призраков на своём веку. Пустая. Они довольно часто встречаются, что не удивительно. После стольких смертей смешно ожидать, что выживших хватит, чтобы снова до краёв наполнить Америку. Пустая. А выжившие зачастую не расположены оставаться в родных местах. Легче бросить прежнюю жизнь, чем смотреть, как она сама собой разваливается у тебя на глазах. Пустая. По крайней мере, Крэйг так считает. Под лежачий камень вода не течёт. Если последние десять лет и научили его чему-нибудь, так это тому, что от прошлого, что бы там ни говорили, можно убежать. Пустая. Даже запросто. Некогда тосковать по родине, когда убегаешь от полчищ зомби. Во всём свои плюсы. Пустая. Пустая. Пустая…

Полная.

Полная комната людей. Нет… детей. У Крэйга кровь стынет. Во всех кабинетах в дверь вделано окно с матовым стеклом. Через него Крэйг видит ряды парт. Маленькие тельца за каждой партой. Куртки, набитые чем-то и крепко зашитые — попытка сделать человека. Выше воротника — ничего. У некоторых со спинок стульев свисают шапки. Тетрадки и карандаши разбросаны на крышках парт, будто кто-то пытался создать реалистичную картину. Пальцы Крэйга сами собой тянутся вперёд и обхватывают ручку двери. Он медленно, двумя пальцами, поворачивает её. Дверь открывается беззвучно. Затаив дыхание, Крэйг делает шаг внутрь. На стене висит громадная доска. На ней столько всего написано, коряво, смазано, одно поверх другого, что он ни слова не разбирает. Возле доски стоит учительский стол, со спинки стула свисает твидовый пиджак, запорошенный мелом. На столе — яблоко, червивое и полугнилое. Рядом — табличка с именем: мистер Маккормик. Крэйг переводит взгляд обратно на доску. Почерк совпадает. Когда он вновь смотрит на этих детей-кукол, то замечает, что у всех свои таблички, прилепленные к партам каким-то разбрызгавшимся жидким клеем. Кайл Брофловски. Эрик Картман. Стэн Марш… — Тебе здесь не место. Крэйг едва не выпрыгивает из собственной кожи. Кенни стоят в дверях. В руке у них — свечка без подсвечника. В тени их глаза совсем погасли. — Что это такое? — спрашивает Крэйг. Шёпотом. Они оба говорят шёпотом. Он не знает, почему. Кому здесь можно помешать? Детям? — Что это за место? Лицо Кенни бледное и застывшее. Губы едва дёргаются, когда они отвечают: — Эта комната не для гостей. — Но… — Крэйг, — Крэйгу не нравится, как Кенни обращаются с его именем — будто нож наставляют. — Пожалуйста. — Что-то зловещее, властное остаётся в Кенни, но сквозь поверхность этого слова проглядывает что-то другое. Пожалуйста. Он не уверен, что именно. Крэйг сглатывает. Воздух душный и сухой. В рот будто напихали пыли, и она покрывает язык. — Хорошо, — говорит он. Делает шаг в сторону Кенни, и те отходят, выпуская его из комнаты. Крэйг бросает последний взгляд на доску. Кайл Брофловски. Эрик Картман. Стэн Марш. Крэйг делает усилие, чтобы не закашляться, когда разбирает слова на доске. Это не записи, оставшиеся после урока. Это имена, и они покрывают доску одно за одним, как строки страшного заклинания. Имена набитых, безголовых детей. Кенни запирают за ними дверь; она даже не скрипит. Тишину нарушают только их резкие выдохи. Кенни стоят в коридоре, приклеившись лбом к стеклу в двери. Крэйг не видит их лица. — Кенни? Он слышит, как воздух замирает у Кенни в горле. Они медленно оборачиваются. На лице наклеена улыбка. Кривая, она не отражается в глазах. — Кушать подано! Пожалуйте жрать! — неровным голосом сообщают они и устремляются по коридору. Крэйг идёт за ними, не говоря ни слова. Он пытается поймать их взгляд, но Кенни смотрят только вперёд с беспричинно весёлым выражением на лице. Крэйг смотрит на свечку, зажатую у них в руке — воск уже начал таять. Он покрывает их костяшки. — Эм, Кенни? — Да, Крэйг? — отвечают они приподнято, но напряжённо, сквозь зубы. — Твоя рука. Они опускают взгляд и вдруг вскрикивают, роняя свечку. Свет гаснет. Тени вползают в коридор. — Ты как? — спрашивает Крэйг. Он подносит свою свечку ближе, чтобы Кенни было лучше видно; те спешно соскребают горячий воск со своих ладоней, потом поднимают с пола упавшую свечку. После секундного колебания Крэйг протягивает им свою, в подсвечнике. — На, бери. Кенни делают шаг к нему, но вместо того, чтобы взять свечку, они наклоняют свою и подносят к фитилю. Огонь раздваивается. Кенни встречаются глазами с Крэйгом и молчат. — Прости, — говорит Крэйг. Голос у него тихий и хриплый. Он извиняется не от всего сердца, он просто не знает, что ещё сказать. — Ты ведь не знал, — говорят Кенни. Переводят взгляд на свечку. Ресницы у них светлые, длинные и густые, и они отбрасывают тени на щёки. Крэйг прослеживает за его взглядом. — Тебе ничего, что подсвечника нет? — спрашивает он. — Ничего, — говорят Кенни. — Столовая тут за углом, там полно подсвечников, — они возобновляют путь и шумно выдыхают носом. — Я просто испугались, что ты исчез, и схватили её впопыхах. Не знали, куда ты делся. Я боялись, что ты… ушёл. Боялись. Так вот что они чувствуют? — А, ну, — Крэйг нервно смеётся. — Да куда мне идти?