Луны кусок

— Отличный финт, Сохатый! — Ты смотри-ка, Хвост начал разбираться в финтах, — поддел Бродяга. — Тебя там вообще не было, — не остался в долгу Питер и надулся. — Да-а, я был занят, — небрежно ответил тот, потрепав Хвоста по макушке. — Мой гол был единственным, но зато каким. — Кому забил? — поинтересовался я для порядка, хотя догадывался, и Бродяга тут же подтвердил мои предположения: — Моран. И ты знаешь, Сохатый, я был прав: о приличиях она слышала только от подружек. Уселась на меня так шустро. Я штаны спустил, а она уже тут как тут. — А тебе как надо было? — развеселился Лунатик, до того пребывавший в своих мыслях. — Да меня все устроило, просто… она так красноречиво рассуждала в поезде о том, какой должна быть нормальная девушка, что-то там про труднодоступность и белье-е-е, помнишь? — Бродяга повернулся ко мне и раскатисто объявил: — Да на ней трусов не было! А я ее, между прочим, звал прогуляться. Вокруг озера прогуляться. А она без трусов пришла и сразу после озера мы пошли в пустой класс. Я хотел спросить, не потому ли это, что она боится застудить себе там что-нибудь, раз она в таком виде, но не успел, потому что она меня оседлала. — Звучит так, будто Моран тебя силой взяла, — давясь смехом, заметил Лунатик. — И обесчестила, — хихикнул Хвост. Я обдумывал его слова и все еще прикидывал, шутит он или всерьез. — Да меня это лицемерие на каждом шагу достало уже. Говорят одно — делают другое. Почему нельзя как-то… ну, я не знаю… чтобы слова хотя бы примерно совпадали с поступками? Из всего курса нормально общаться можно только с вами и с девками нашими. В смысле с гриффиндорскими. Эти хоть прямо скажут, чтобы шел к лешему. Ну, или «я хочу секса, давай переспим». — Ты откуда знаешь? — эти слова вырвались прежде, чем я успел сдобрить их безразличием. — Неужели Челси наконец заговорила? — Эванс заговорила, — передразнил Бродяга, скривив губы, — но только не словами. Думаешь, она в этом наряде, который вызвал завистливое негодование компании Моран, просто так приперлась? Это все равно что надпись на лбу: «Хочу трахаться». — Он уткнул палец себе в переносицу и, с силой надавливая, чиркнул над бровью. — Вроде вслух не скажешь, но догадаться несложно. Лунатик едва заметно покивал, соглашаясь. Хвост раскрыл рот и ляпнул: — Так желающих полно, какие проблемы? Сириус искренне расхохотался: — Вот поэтому у тебя и нет девушки, дружище. Ты ни черта в них не смыслишь. Мы подошли к портрету Полной Дамы, и Лунатик назвал пароль. В гостиной как обычно стоял гвалт, шныряла туда-сюда мелкота, четверокурсники кучей сидели у камина, девчонки с седьмого лениво ворковали в ближайших к лестнице креслах. Бродяга махнул им, Лунатик говорил что-то про эссе для Слагхорна, я гнал от себя мысль, что Эванс явилась на платформу с намерением подцепить кого-нибудь в поезде. (вдруг меня, а я, получается, облажался. Не облажался, а остался верен своему решению. Сколько можно унижаться) — …Эва-а-анс, я умру без этой потрясающей блузки… Я не понял, почему мы оказались у окна, а не в спальне. Посмотрел на Хвоста, тот кивнул на Бродягу, который, сунув руки в карманы, встал перед диваном и навис над девчонками. — Эванс, дай зелья списать, — нагло попросил он без всяких предисловий. Она нехотя оторвалась от разглядывания ярких каталожных страниц и одарила Бродягу снисходительным взглядом. Я тихо фыркнул. Тоже мне, важная птица. Эванс покосилась на Челси, та невозмутимо подняла брови. Я все больше убеждался, что насчет ее письма Сириус насвистел. — Дай денег, — с той же интонацией ответила Эванс, закинув ногу на ногу и криво улыбнувшись. — Тогда получишь свиток. — Да это не мне, — возмущенно пояснил Бродяга, не вынимая ладони из карманов, зато передернув плечами. — Лунатику. Как будто это что-то меняло. Похоже, права была Моран, и Эванс за лето научилась оценивать свои услуги в денежном эквиваленте. — А у Лунатика нет языка попросить? — ехидно хмыкнула она, как будто Ремуса здесь не было. Как будто все мы были пустым местом. — Да я сам справлюсь, — дружелюбно сказал Лунатик. — Правда. Пойдем, Бродяга, — он легко хлопнул его по руке и первым попятился к лестницам. Сириус с Эванс еще пару секунд смотрели друг на друга, не моргая, затем Бродяга развернулся и пошел за Лунатиком, а Эванс меланхолично вернулась к каталогу. Челси выглядела растерянной. В спальне я стянул с себя форму. В ушах шумело, и я услышал лишь обрывок фразы Питера: — …просто способ проверить, как отреагирует Челси. — Самый умный, что ли? — фыркнул Бродяга, избавляясь от рубашки. — Ты этот состав видел? Ах да, тебя же не взяли на курс Слагхорна из-за низких баллов. А я тебе скажу: Лунатику понадобится два вечера, чтобы написать это эссе, если не больше. Завтра, друзья мои, как вы все помните, полнолуние, так что помощь Эванс была бы как нельзя кстати. Но раз мое посредничество оказалось лишним, не буду препятствовать вашим академическим успехам. — А сам ты его писать не собираешься? — хмуро уточнил Ремус. — Да я вообще не хотел идти на зелья, — буркнул Бродяга. — Знал, что будет вот такая задница. Только отработок из-за домашки нам не хватало. — Зачем тогда продолжаешь? — спокойно спросил Лунатик. Сириус неопределенно пожал плечами и свалил ссать. Я промолчал. Дураку ясно, что он пошел на зелья только из-за меня. Может, зря я его уговаривал. Иногда мне казалось, что подземелья и все, что связано со Слизерином, вызывает у него судороги. — Так что, Хвост ошибся? Челси здесь ни при чем? — тихо спросил я, когда Бродяга вернулся. Он тряхнул головой, как пес после помывки, и сотни капель полетели в разные стороны. Значит, мыл башку под краном, в раковине. — Уж она-то точно оседлает тебя даже быстрее, чем Моран. Сколько, думаешь, у нее уже было? — А я об этом не думаю, — усмехнулся Сириус. — Иногда действия — это просто действия, Сохатый, без задней мысли. Мне нужно было эссе по зельеварению, я попросил эссе по зельеварению у человека, который смыслит в зельях. Все, Сохатый, никаких тайных намеков. Если я захочу подкатить к Челси, я сделаю это как обычно. Она и так по мне сохнет. Будет легко. — Он отбросил со лба мокрые волосы и завалился на кровать. Бродяге всегда легко. Он к девчонкам не привязывается. И отказывают ему редко. Я лег на соседнюю койку, закрыл глаза и попытался вспомнить, о чем мы со Сьюзен говорили сегодня после ужина. Кажется, о том, что у Равенкло нет шансов в первом матче. Это я говорил, а она внимательно слушала. Под утро мне приснилась Эванс. Она молча сняла с себя (равенкловский почему-то) галстук и почти беззвучно — я скорее догадался, чем услышал — сказала, что на ней нет лифчика. Спросила, хочу ли я посмотреть. И, не дожидаясь ответа, спустила рубашку с одного плеча. Я внимательно следил, как белая ткань скользит по коже, вот-вот должен был показаться сосок. Но в эту самую секунду я проснулся.