Луны кусок

Осознание, что именно я натворил, пришло почти сразу — стоило мне выйти в коридор. Бродяга с Лунатиком смотрели на меня как на инфернала — со смесью брезгливости и недоверия, как будто не верили, что я сдал Эванс добровольно. Находясь в трезвом уме. Я бы не сказал, что мой ум в присутствии Эванс вообще бывает трезвым. Мне кажется, что всякий раз, стоит ей оказаться на расстоянии вытянутой руки, мой мозг мигом отмирает, и начинают действовать идиотские инстинкты, которые превращают меня в животное. Тупое безвольное животное. — Что, бля? — прорычал я, останавливаясь и пихая Бродягу в плечо. — Ты выбрал самый дерьмовый способ забыть Эванс из всех существующих, Сохатый, — оскалился тот, не делая ни единой попытки ударить меня в ответ. — И самый провальный. Теперь ты ее точно не забудешь. И, даже подыхая, будешь думать о ней. В тот момент — и на протяжении последних двух лет — я был в этом уверен. — Про Найджела Минерве Сьюзен рассказала, — лаконично сообщил Лунатик. — Лили ей поперек горла стоит. Думаю, она чувствует себя… неуверенно. — Думаешь, да?.. — процедил я, делая шаг к нему. — А Фоули с радостью подлила масла в огонь, потому что имеет виды на Свиззарда, — буркнул Бродяга, — и хочет подлизать семикурсницам. Но ты, — он ткнул в меня пальцем, — превзошел обеих, дружище. — Вы на чьей стороне вообще? — поморщился я. Хвост попытался съежиться до размеров крысы без всяких превращений. — Я на стороне здравого смысла, — заявил Сириус в несвойственной ему пафосной манере. — Я целиком и полностью на стороне Лили, — сказал Ремус, глядя мне в глаза. — А ты жалок в собственной беспомощности. Неужели так сложно признаться самому себе, что ты с ума по ней сходишь? И что ты сам загнал себя в угол? — Сохатый не признается, — ответил за меня Бродяга, будто я не стоял в паре футов от них. — Эванс может гордиться собой. Она окончательно его сломала. Пускай даже ценой своей учебы в Хогвартсе. — Что ты так смотришь? — добил меня Лунатик. — Минерва до вашего прихода предупредила, что если слова Кэндис подтвердятся, Лили вылетит из школы быстрее, чем успеет сказать слово «зельеварение». — Это очень длинное слово, — прошелестел Бродяга. Не знаю, на что он намекал. В раздевалке я прислонился лбом к стене и завыл. Горло распирало от боли, я чувствовал, как бессилие и презрение к самому себе пожирает меня изнутри. Я так отчаянно хотел, чтобы мне стало легче, чтобы Эванс прекратила мозолить мне глаза, что забыл о том, как мне будет паршиво, если ее не будет рядом. Я не считал себя виноватым в том, что ей грозило исключение из Хогвартса. Она долго и упорно клянчила у Макгонагалл внеочередной билет на Хогвартс-экспресс. Но в эту секунду я готов был на коленях выпрашивать у Минервы помилования для Эванс. После тренировки я не пошел в гостиную. Вместо этого отправился к озеру, уселся под березой (кажется, когда-то у этой самой березы Эванс орала на меня. Впрочем, покажите мне березу в Хогвартсе, которая избежала этой участи — быть свидетельницей наших перепалок) и закрыл глаза. — Я искала тебя, любимый. Не знаю, сколько я просидел так, прежде чем Сьюзен нашла меня. — Я не терялся, Сьюзен, — нехотя ответил я. Мне казалось, она догадывается о причинах моего побега из замка. Она вообще не дура. Сьюзен. Умеет читать крупный шрифт. — Ты сильно переживаешь? По поводу того, что из-за меня вот-вот отчислят девчонку, которую я без устали (любил) трахал все лето? Да нет, не сильно. Не сильно, блядь, а просто до смерти переживаю. Это все равно что своими руками взять и утопить ее в этом сраном озере. Лишь бы стереть воспоминания об августовских ночах, которые я проводил между эвансовских ног. Но, похоже, я лишь обвел их несмываемыми чернилами. — Гриффиндорцы не предают. А я предал. Как, ты думаешь, я себя чувствую? — Предают кого-то, только когда верны ему, — заявила Сьюзен, усевшись рядом. — А вас с Эванс ничего не связывает. Ведь так? — после секундной паузы спросила она. Я дал понять, что все так. Не знаю, поверила мне Сьюзен или только сделала вид. — Бродяга с Лунатиком от меня отвернулись, — зачем-то пожаловался я. — Считают, что я должен был держать язык за зубами. (Я теперь тоже так считаю, но не признаваться же в этом вслух) — Люпин вообще очень странный, — фыркнула Сьюзен. — Он же староста, должен пресекать такие вещи, иначе зачем вообще нужны старосты?.. Чтобы прикрывать таких долбоебов, как мы с Бродягой, это же очевидно. И таких дур, как Эванс. Странно, что Сьюзен ничего не сказала про Сириуса. Скорее всего, считает его безнадежным. — Прекрати себя винить, Джеймс, — она коснулась моей руки и потянулась к губам. — Знаешь, там, в кабинете Макгонагалл, я загадала, что, если ты не станешь защищать Эванс, то летом мы поженимся. — Сьюзен раскраснелась и опустила глаза. Это чо такое, она мне типа предложение делает? Или намекает, что я его должен сделать сию минуту? — Выходит, сбудется, — добавила Сьюзен, так и не дождавшись ответа. Это очень длинное слово, зазвучал в башке вкрадчивый голос Бродяги. — Лето еще нескоро, — я через силу улыбнулся. — Побыстрее бы, — выдохнула она, расчесывая пальцами мои волосы. — Ты не замерз? Может, в замок пойдем? — Я еще посижу, ладно? Я дождался, пока Сьюзен пропадет из вида, и поднялся на ноги. На пути в кабинет Минервы я гадал, прогонит она меня или нет. Лучше бы сочинял, о чем буду говорить, потому что в голове было пусто. «Извините, мэм, я передумал». «Кажется, мне пора сменить очки, я перепутал Эванс с сигаретой и уродца-пятикурсника». Да она меня нахуй пошлет. — …как вы узнали, Гораций? — притаившись под дверью, я услышал раздраженный голос Минервы. — Юный Блэк приходил ко мне. Я, признаться, уже собирался почивать… — И что же такого наговорил вам юный Блэк, — перебила Макгонагалл, — что вы не поленились покинуть ваши апартаменты? — Сказал, что вы хотите исключить Лили Эванс! Я подумал, что ослышался. — Странно, что вы не заподозрили Блэка в попытке пошутить над вами, — хмыкнула она. — Такими вещами не шутят, — надулся старик. — Вы не ослышались. Эванс перешла все возможные границы. Я не представляю, сколько еще всего, о чем мы даже не догадываемся. До меня дошли слухи, Гораций, и вам, я уверена, необходимо об этом знать, что Эванс готовит зелья из списков E и F, а после продает их. Даже Поттер не стал выгораживать ее. Это о чем-то да говорит. — Это говорит лишь о том, что он потерял от нее голову, — отрезал Слагхорн. Я представил, как раздулись его усы. — Боль, — воскликнул он, — толкает мальчишек на немыслимые поступки. Необъяснимые! Безобразные! Особенно боль в сердце. Зачем Бродяга пошел к нему? Ему-то что за дело? Ради Челси старается? Я перестал понимать, что происходит. И никакая боль меня ни на что не толкала. Я просто… (я потер грудь, пытаясь понять, болит сердце или нет) — Смею напомнить, Гораций, что решение принимает декан факультета, на котором учится студент. — Помилуйте, Минерва, мы с вами оба знаем, что Шляпа совершила чудовищную ошибку, отправив девочку к вам, — брюзгливо отозвался Гораций. — Ее ждет великое будущее, а вы собираетесь разрушить его одним своим росчерком. Большинство чародеев считают зельеварение смешной наукой, ведь мы почти не используем палочки. Вы думаете, что мы лишь смешиваем ингредиенты, дабы получить простенький Уменьшающий раствор, а сами боитесь той чудовищной силы, которой обладают зелья и люди, способные их приготовить. — Вы в своем уме, профессор? — прошипела Макгонагалл. — Ваша протеже нарушила не только школьные правила, она нарушает закон, и я не могу закрывать глаза… — Однако глаза на деяния других семикурсников мы все закрываем, Минерва, — сказал Слагхорн с несвойственной ему прямолинейностью. — Время сейчас такое. Неудачное я выбрал время, чтобы просить за Эванс. Макгонагалл даже Горация послала. Если ворвусь в кабинет, и меня пошлет. — Что там происходит? Я подскочил на месте и круто развернулся. Последнее, что я услышал — шаги к двери. Я схватил Эванс за руку и потащил за собой. Мы нырнули в потайной лаз за секунду до того, как Гораций вышел в коридор. — За тебя приходил просить, — буркнул я, уверенный, что Эванс узнала профессора по звуку шагов в мягких тапках. — А тебя в качестве прокурора пригласили? — она дернула уголком рта, и с натяжкой это можно было принять за улыбку. Я не знал, кто такой прокурор. — Ты зачем пришла? — Узнать, когда мне паковать чемоданы. Ее будто бы не слишком волновало отчисление. — И куда пойдешь? — Не к Батильде, не волнуйся, — фыркнула Эванс, сняла значок с рубашки (я невольно посмотрел на ее грудь) и сделала шаг к кабинету Минервы. Я машинально схватил ее за руку и прошептал: — Лучше не ходи туда сейчас. Она в бешенстве. Эванс медленно перевела взгляд с моего лица на наши руки, и я почувствовал, как она гладит мой большой палец своим. Это было всего лишь мгновение, но оно было. — В каком же ты отчаянии, Поттер… — Эванс не договорила и вместо этого закусила губу, нехотя улыбнувшись. Я успел расстегнуть две пуговицы ее блузки, прежде чем она продолжила: — Если для того, чтобы преодолеть желание трахать меня, тебе приходится делать вещи, за которые ты себя ненавидишь. Она как будто вывернула меня и прочла это на изнанке моей грудной клетки. — С чего ты взяла, что я ненавижу? — прохрипел я, расстегивая еще две пуговицы и сдирая рубашку с ее плеча. Да когда уже Эванс начнет носить белье? Впрочем… нахрена? Она не сопротивлялась. Может, она за этим и явилась. Еще раз продемонстрировать мне, что я не могу бороться с собой, когда речь идет о ней. Эванс наслаждалась этим. Она прислонилась спиной к стене, позволяя мне прижаться к ее голой груди своей, и прикрыла глаза. — Ты ненавидишь себя за то, что не можешь любить Сьюзен. Я мешаю тебе любить ее. — Ты не мешаешь, — обессиленно признался я. Стало так насрать, что эти слова дались мне без усилий. — Мы не можем выбирать, кого любить. Эванс открыла глаза, и я ее поцеловал. Этот поцелуй показался глотком воды после изнурительной тренировки. Не прерывая его, я расстегнул штаны и подхватил бедро Эванс рукой, чтобы войти в нее. Здесь, в коридоре, недалеко от кабинета Минервы. — Да блин, ты чего такая дура, Эванс? — я не сразу понял, что мы больше не одни. Челси выскочила будто из пустоты. Я подтянул штаны и обернулся. Челси не смотрела на меня, она обращалась к подруге: — Он же тебя сдал. Урод. А ты опять перед ним ноги раздвигаешь. Эванс замерла, весь ее вид кричал о том, что она смертельно устала. Она так и осталась стоять с оголенными сиськами и задранной юбкой. Я поправил ее. В тот момент я понял одну вещь, за которую готов был простить Челси ее наезды. Я не одинок в своей одержимости. У Эванс та же самая зависимость.