black swan

Рики честно больше плакать не собирался, но когда тонкие ручки Вонён крепко обнимают его, а Сону рядом шмыгает носом, стараясь не дать волю эмоциям, глаза начинают слезиться. Сами по себе, будто Рики не может ничего контролировать. Никого тоже – и себя в первую очередь. В глазах Вонён немая просьба не уходить из её жизни, а её холодные ладошки сжимают ткань куртки на спине. Рики, наверно, выглядел также, когда пришёл к Хисыну попрощаться. Господи, как он ненавидит прощаться. – Не забывай писать нам, оппа, – просит Вонён, – и звонить. И напоминать о себе хоть как-то. Просто…не бросай нас, – прилетает уже шёпотом после долгих объятий, которые Вонён разрывает через силу. Рики тоже не хочет отпускать ни её, ни Сону, ни друзей, ни семью; ни Хисына, который точно затеряется во времени. Там нет никакой судьбы или даже намёка на неё. Есть только реальность с билетом (пока что) в один конец, письмом о зачислении в академию искусств и Чонвон, держащий за руку Сону, которого ему тоже придётся оставить здесь. Брат и папа провожали до такси и обнимали ничуть не слабее Вонён, хотя обещали приехать в следующем месяце. Все близкие люди либо стояли здесь, либо с самого утра прибежали, зная, что ещё долго не смогут почувствовать объятия друг друга. Но. С Хисыном Рики попрощался ещё пару дней назад, чтобы смириться с ситуацией и дать себе время привыкнуть к отсутствию хёна рядом. Рики пришлось сделать выбор между прошлым и будущим. Остаться здесь, не зная, сможет ли удержать то, что уже было в его жизни, или рвануть туда и попытаться найти то, что только собирается появиться. Всегда приходится жертвовать своими желаниями ради других своих желаний. Получить всё сразу невозможно. Хисын, вот, решил, что желает отпустить Рики, чтобы тот прожил свою юность сам, в своём темпе, а не пытался гнаться за кем-то. Хотя Хисын (точно же, точно!) хочет видеть Рики рядом с собой. Хисын говорит громко и ясно, но его действия оказываются куда громче, куда понятнее для Нишимуры, который так и не научился читать между строк. Он видит, а глаза его ещё ни разу не подводили. Нет в мире ничего более понятного для Рики, чем тепло чужого тела, поцелуй в лоб и подарок, оставленный в ответ на его. Вселенная будто смеётся над ними, не давая никак им существовать поблизости. Может, к счастью? – Мы с папой тоже будем ждать звонка в любое время, Рики, – мама нежно проводит ладонью по его щеке, большим пальцем стирает заметные только ей слезинки, которые всё же срываются с глаз, – и бабушку научи пользоваться нормально телефоном, чтобы она постоянно была на связи. – Бабушка больше меня в технике шарит, – цокает Рики, пытаясь отвлечь и себя, и маму от мыслей о разлуке на долгое время. Пусть там будет бабушка с дедушкой, которые Рики любят не меньше родителей; пусть рядом будет Чонвон, который стал надёжным хёном; пусть будут люди, поверившие в его возможности и заметившие усердную работу – не будет ощущения того самого дома. У Рики будто забирают место, в которое он может вернуться и побыть на время слабым и неуверенным в себе маленьким мальчиком, нуждающимся в более взрослом и опытном человеке в силу своего возраста. Рики, может, и хочет казаться старше, не признавая свою слабину, но где-то в глубине души понимает, что на самом деле не вырос. Просто ребёнок – окружающие правы. – И что? – мама осматривает его лицо, пытаясь запомнить сына таким – ещё подростком, который отправляется в свободное плавание раньше положенного, – не взрослей слишком быстро, ладно? – Я не в Неверленд еду, мам. Я продолжу расти. Рики оттуда билет купил и забрал с собой Чонвона, который там задержался. Со временем многие вещи становятся понятнее и проще. Оставаться ребёнком, потерянным мальчиком, душа никогда не желала. Хоть все и говорят наслаждаться своей юностью – Рики жалеть не будет, когда этот мир откроет ему двери, до ключей от которых он не доставал будучи маленьким. Достанет ли он до ключа от души Ли Хисына, если ещё вытянется в росте или встанет на цыпочки? – Знаю, Рики, я знаю. Но для меня ты всегда будешь ребёнком. Для него – тоже? – Дети для родителей всегда остаются детьми, – госпожа Ян притягивает Чонвона к себе, и тот автоматически кладёт голову ей на плечо. Она не выглядит расстроенной или взволнованной, как, к слову, и её сын. Кажется, оба понимают, что эта поездка может стать шагом к кому-то чему-то новому, – в этом и есть смысл: чтобы вы могли прийти к нам, когда запутаетесь или устанете быть взрослыми. – А чужие дети? – тихо спрашивает Сону, не поднимая головы. – Для меня чужих детей нет, – качает головой госпожа Ян, – есть потерянные, которые не знают, куда им идти, но никак не чужие. Поэтому, Сону-я, если ты вновь не найдёшь дорогу домой, ты можешь прийти к нам. И ты, Вонён-а. Для вас наши двери всегда открыты. У них дома, куда вернулся Сону ради сестры, полный хаос, вызванный сразу миллионами нерешённых проблем, которые потянулись вслед за Сону. Их к нему прицепили, он не сам их насобирал. Положили всё в один чемодан, с которым он скитался всё это время и который скоро треснет от содержимого: то ли замок не выдержит, то ли Сону, когда кто-то потянет за молнию. Вывалится всё и сразу. А на Сону уже свалилось немало; каждый грамм может стать решающим. Хочется помочь, но Рики даже не будет рядом. Сможет ли Сону потом назвать Рики хорошим другом, если он его, по сути, бросает? – Пожалуйста, береги себя, – Сону прикусывает губу, чтобы не расплакаться, когда видит еле заметные слёзы друга, – и Чонвон-хёна тоже. Ты ему нужен, как никто другой, потому что…знаешь, Рики, он сказал мне, что мы слишком похожи. Как отражения друг друга, и поэтому…не хочу однажды посмотреть в зеркало и увидеть его осколки. Рики не хочет вновь найти кого-то своего в рассыпанных осколках тоже. Говорят, что израненный человек такого же израненного вытащить со дна не может. Однако исключения есть всегда – правильный человек сам приходит, когда уже не ждёшь спасения, и протягивает руку. Так у Сону с Чонвоном и получилось. – Кто соберёт твои? – Мои? – задумчиво тянет Сону, – я сам? Если такое произойдёт ещё раз, я позову на помощь. Оказывается, это проще, чем пытаться всё сделать самому. Ты был первым, кто показал, что я не один, даже если я этого сразу не понял. Рука Чонвона, которая оказывается поверх своей, напоминает о том, что и Рики не будет один. – Страшно? – старший устраивается в кресле поудобнее и прикрывает глаза. До взлёта считанные минуты, и шанса передумать уже нет, – мне, вот, пиздец как страшно. Улетать в неизвестность, в другую страну. Начинать сначала, будто не было уже пройденного пути и всех созданных воспоминаний. Делать вид, что я спокойно отношусь к переменам, хотя это не так. – Почему тогда согласился, когда я предложил тебе? – Чувствую, что так будет...правильно? Прабабушка однажды сказала мне, что никто не заставляет отказываться от воспоминаний, но иногда лучше их оставить в прошлом, пока они не начали забирать твоё будущее. Как прочитанную книгу или просмотренный фильм: сделай выводы или выпиши цитаты, но не зацикливайся и не живи в одном моменте, когда впереди других моментов куча. С людьми, наверно, также. Некоторых надо оставить в прошлом, как воспоминание, а не брать с собой в будущее. И почему только Хисын решил вписаться в эту категорию сам? – Так сказать, – продолжает Чонвон, – вступаем в новую главу нашей жизни. Готовь ручку, чтобы записывать. Коробка на коленях, в которой оказывается блокнот, твердит о том же. «Помнишь, я сказал, что смогу однажды найти книгу, которая заставит тебя написать положительный отзыв? Я отступлю от своих принципов и предложу тебе не классику, которая остаётся неизменной, а то, что будет близко именно тебе. Оставь здесь свою историю. Словами или нет – решать тебе.» История Рики – недорисованный комикс. А Ли Хисын для него – всё ещё классика.

° • 🦢 • °

– Чонвон попросил меня прочитать это, когда он уедет, – Джей вертит в руках конверт, – сказал, что ты не против. Что это значит? – Просто читай. Рано или поздно ты бы всё равно узнал. Чонвон позавчера спросил разрешение у Джейка на открытие секрета, который не мог больше хранить в себе, пусть и был рад (как он говорил) за них обоих. И кто Шим такой, чтобы отказать своей потеряшке? Чонвон мог и не спрашивать, но он спросил, потому что боялся навредить. Джейк ведь и сам не смог жить с подобным секретом, когда чувства рвут изнутри, а желание прикоснуться к человеку сводит с ума. Он срывается с места, чтобы попасть в руки того, кто прочно засел в сердце, и ищет его, пока над головой гремит гром и сверкают молнии. Первая любовь – диагноз. Мнение о Яне поменялось стремительно: от злого «хочу, чтобы он ушёл» до жалобного «хочу, чтобы он остался». Как и Джей, как и Сону, как и то незримое счастье, которое появляется в душе рядом с ними. Страх перед быстрым темпом города отступает, глядя на то, как Джей замедляет шаг, чтобы взять руку Джейка в свою и гулять неспешно там, где хочется. Умиротворение – так же можно описать его состояние? – Что вы от меня скрываете? – хмурится Пак, откидываясь на диван. – Ничего из того, что может капитально навредить твоей психике, Джей-я, – заверяет Джейк, хотя в своих словах не уверен, и идёт к двери, чтобы забрать Джинсоль, с которой его попросили посидеть. Этого человечка он любит всей душой – девочка вываливает на Шима всё, что появляется в её голове, одновременно смеша и заставляя задуматься над чем-то важным. И вот, наверно, почему с детьми ему проще: они говорят, а не молчат, – привет, пупс. – Здарова, – она отбивает пять и проходит в квартиру, держа перед собой рюкзак, – мне нужна помощь с математикой, я никак не могу понять эти глупые задачи. – О, Cчастье, это к нему, – Джейк указывает на лежащего Джея, – когда он закончит со своими глупыми задачами. – А у него какие задачи? – шепчет Джинсоль, – тоже математика? Высшая? Если бы. Потому что цифры он считать умеет бесподобно; понимать чужие чувства, оказывается, не очень. Впрочем, как и Джейк. – Хуже, – так же шёпотом отвечает Джейк. – Хуже математики ничего нет. В её недавно исполнившиеся девять – наверно. А, судя по сосредоточенному лицу Джея, после двадцати математика покидает пьедестал главной проблемы и уступает место куда более серьёзным вещам. Например, чьим-то хрупким чувствам, на которые ты никогда не смог бы ответить. Потому что приходит осознание, что сердце не может впустить всех. И дело тут даже не в лимите. Джинсоль устраивается за столом, выкладывая тетрадки, и кидает заинтересованный взгляд на Джея, пытающегося переварить написанное. Джейку хочется пальцем провести по нахмуренным бровям, чтобы разгладить их, успокоить и подбодрить Пака, оставить поцелуй в опущенных уголках губ в надежде, что те поднимутся. Но. Некоторые вещи ему надо пройти без Джейка. Потому что это только между Джеем и Чонвоном. – Что заставляет страдать вас? – спрашивает Джинсоль, пока открывает страницы с полями, на которых живого места не осталось из-за рисунков, – учёба в универе? Боли в спине? Моя мама говорит, что жизнь – это череда событий, из-за которых в итоге страдает спина. С одним только дополнением: жизнь – череда событий, из-за которых страдает всё. Сердце в особенности. – Не только, – Джейк, смеясь, пожимает плечами, – там много всего. И сразу. Знаешь, когда бежать хочешь, но то ли некуда, то ли не с кем, а одному…одиноко. Потому что привязываешься к некоторым людям и уже не можешь без них. – А если они сами от тебя уходят? Детская ручка задумчиво вырисовывает какие-то каракули. Напоминает психологический тест, когда тебя спрашивают «что здесь видишь ты?», а всё, что может придумать твой мозг – те самые «банальные каракули», но, чтобы не вызывать подозрений, ты отвечаешь – «тучи, они же предвестники грозы». Потому что это тебя волнует в данный момент, а не потому, что твоё воображение вдруг решает разыграться. И начинаешь обратный отсчёт после увиденной молнии. В этот раз Джейк не успевает назвать даже единицу. Зато Джею хватает времени открыть над ними зонт, а Джейку – закрыть его уши руками. – Значит, нам надо их отпустить. Джей поднимается с кровати, складывая бумагу в карман, и зарывается пальцами в волосы, взъерошивая их. Джейк, как по привычке, тянется, тут же поправляя маленький беспорядок на чужой голове, восстанавливает образ золотого мальчика, который к Джею приклеился когда-то давно, и ласковыми прикосновениями обещает, что поможет смириться с неизбежным – чужим выбором. Чонвон сам выбрал исчезнуть из жизни Джея для себя и для него. Джейк сделал бы то же, если бы Джей не стал его искать. Потому что, к счастью или нет, никто из них не стал бы эгоистично просить остаться, когда другой этого не желает. – Ты знал? – одними губами произносит он. Кивка достаточно, чтобы Джей беспомощно опустил голову и усмехнулся: – А я не знал. Я, оказывается, вообще мало что знаю. – Ты не можешь знать всего, Джей. Его ошибки; свои – то, с чем мириться сложно, но не невозможно. Как Джей ему тогда и сказал: все неидеальности Джейка для него идеальны. Взаимно. – Он будет в порядке? – тихо интересуется Джей. Для человека, как Джей, узнать, что он сам навредил тому, кого он пытался защитить и уберечь от боли – крах, к которому он не был готов. Ни в одном из сценариев, крутящихся в его раздумьях. Это становится неожиданностью, оставляющей рану на сердце. Однако невозможно защитить всех. Можно только предупредить или помочь с выздоровлением после. Шрамы – часть любого пути; падать иногда тоже нужно. Не зря же Джейк таскает с собой цветные пластыри, чтобы однажды заклеить ими паковские болячки, одаривая заботой в ответ. Если маленьких пластырей не хватит, Джейк обязательно отыщет самый большой, чтобы завернуть Джея полностью, пока он не почувствует себя лучше. – Конечно, это же Чонвон. Он же один из моих близнецов. Они с Сону поклялись друг другу, что увидятся живыми и здоровыми. А это для них – непреложный обет. К тому же Чонвон пообещал Джейку вернуться однажды, когда отпустит прошлое и будет жить настоящим. И Джейк совсем не сомневается в его силах. – Сону грозился его покусать, да? – усмехается Джей. – И принести в жертву всю серию его любимой манги. Сону, как и все остальные, просто переживает за Чонвона. Как за своего спасителя и важную найденную потеряшку. – С чем тебе надо было помочь, Счастье? – Джейк, дождавшись соглашение от Джея, поворачивается обратно к девочке, – гений математики к твоим услугам. – Прям реально гений? – Джинсоль недоверчиво щурится, заставляя, наконец, Джея улыбнуться по-прежнему, – не верю. У нас даже ученики с первых мест мучаются. – Давай поспорим, карапуз, – предлагает Джей. – Давай, – Джинсоль протягивает руку, пожимая чужую, – на мороженое.

° • 🦢 • °

      «...Хён, всё, что ты дальше прочтёшь – не твоя вина. И не моя. Ничья, вообще-то. Просто так случилось. Не получилось, не фартануло. Или это не из этой оперы? Плевать.       Я, конечно, спросил у Джейк-хёна, могу ли рассказать об этом, когда уже не буду рядом, но…мне всё равно не по себе. Будто лезу в чужие отношения, а вы ещё и мои друзья. Чувствую себя разлучницей, даже если и не собираюсь никого уводить и сваливаю далеко и, наверно, надолго. Хотя, кто знает. Будущее – странная штука. И страшная тоже. Потому что контролировать не получается, как бы ты ни старался.       С чувствами история та же.       Как говорится, сердцу не прикажешь, вот и я своему не смог. Потому что хочется верить в сказку с прекрасным принцем, который увезёт тебя в прекрасное далёко. Но ни принца, ни прекрасного далёка не существует. Увы. Зато, знаешь, что существует? Первая любовь Шим Джейка. К тебе, хён. Для него ты не принц, который обязательно спасёт, а такой же человек, которому иногда нужна помощь.       Для него ты не идеальная картинка, но он всё равно полюбил тебя. Поэтому я и отступил – понял, что мне нравится твой образ, который я сам выдумал, а не ты. Я не знаю тебя, ты не знаешь меня – всё просто. Возможно, потом у нас ещё будет шанс узнать друг друга, когда ты перестанешь видеть во мне человека, нуждающегося в помощи, а я в тебе – проводника в светлое будущее.       Ты сказал не терять надежду, Рики – что нужный человек сам меня когда-нибудь найдёт. Что ж, поверю вам и подожду. А ты, хён, не упусти своего человека сейчас. Надеюсь, у вас всё будет хорошо.       И, пожалуйста, господи, не дай Джейк-хёну выбросить его скрипку. У него правда отлично получается…»

° • 🦢 • °

Очередной щелчок камеры и на экране появляется любимая улыбка, которая преследует теперь не только во снах, но ещё и наяву. Сону рад, что постепенно постоянные кошмары, после которых он просыпался в панике, сменяются обычными снами; а он – Сонхуном. Его протянутой рукой, его объятиями и его смехом. Пусть мелочи, но для Сону кажется – брошенный спасательный круг, когда он почти уже утонул в тёмной воде. Это…влюблённость? Сонхун не тащил Сону из воды, а предлагал помощь, терпеливо ожидая, когда Сону сам примет решение. Ведь...спасение утопающего – дело рук самого утопающего, так? Сонхун просто как заветный берег вдалеке, до которого ты будешь плыть, чтобы почувствовать тот самый дом. Потому что в настоящем доме всё настолько беспокойно, что, даже закрывшись в своей комнате (которая таковой уже и не ощущается), Сону не может отделаться от мысли – его снова заперли. Теперь окончательно: без права выбора и возможности сбежать вновь. Вырвали крылья, оставив на лопатках шрамы, а ходить он не умеет – только летать. Говорят, жертва нередко возвращается к своему тирану, потому что устаёт бороться или не видит другого выбора. Тут примерно также: Сону не может оставить сестру одну, боясь, что его история повторится с ней. Если бежать, то только с Вонён; если её рядом нет – только к ней, чтобы забрать и доставить туда, где всегда будет лето и мифическое счастье, как в глупых сказках. – Хорошо получился? – Ты никогда плохо и не получаешься, – (почти) обиженно бросает Сону, – это нечестно, хён. Нечестно быть таким, что сердце вырывается из оков и начинает чувствовать то, что раньше казалось недостижимым и невозможным. Сону представлял, что его первая симпатия точно окажется невзаимной и, скорее всего, разобьёт сердце или заставит ненавидеть себя ещё больше. Сонхун, однако, привносит в жизнь только свет и спокойствие, как солнечный день, во время которых они с сестрой и Рики катались на великах или ездили на море. Теперь Рики улетел, а Вонён почему-то не радуется больше тому, что так любила, и не улыбается так ярко, как раньше. Почему не рассказывает она? Вместо этого отчаянно хватается за Сону, когда он уходит из дома, и слезливо просит остаться, будто не верит его словам. Ён-и [20:35] Ты придёшь домой?

кимсон [20:36]

Скоро буду

Я же обещал тебе

Ён-и [20:36] Знаю Просто Жду тебя, оппа Что заставляет её не верить словам Сону? – Не заметил, чтобы ты вышел хоть раз плохо, – Сонхун подхватывает камеру и неожиданно делает снимок. – Эй! Я не был готов. – В этом и прелесть, – довольно улыбается Сонхун, – смотри. Когда человек не позирует, а остаётся собой. На экранчике Сону замечает себя и свою улыбку, которую не видел давно. Потому, что хочется улыбаться, а не пытаться изображать, не выдавать странное подобие улыбки, которое стало привычкой. Знать бы ещё, какой Сону на самом деле, если снять абсолютно все маски: те, которые на него надели остальные; и ту, что он надел на себя сам поверх тех, что уже были, в попытке перекрыть. Какой Сону на самом деле? – Мне нравится твоя улыбка. Вот эта, – Сонхун прикладывает большой палец в уголок губ и тянет вверх, задерживая его в таком положении, – когда ты даже не замечаешь, что улыбаешься. – А ты замечаешь? – Каждый раз, – кивает Сонхун, – искренняя улыбка – самое красивое, что вообще может быть в человеке. Счастье всем идёт. Тогда понятно, почему Сонхун красивый настолько, что захватывает дух. Иногда Сону забывает, что старший – обычный человек, такой же как и он сам, а не какой-нибудь ангел. Даже тогда, когда он делится переживаниями или грустно кивает в ответ на расспросы Сону. Непривычно было видеть его слёзы после трудной недели, когда он сам пришёл к Сону и попросил молча посидеть в объятиях, пока Ким гладил его по спине, успокаивая. Сонхун даже в ужасном состоянии оставался тёплым. Пока свои конечности Сону приходилось засовывать под горячую воду или прятать под одеялом. Ничего не помогает. Однако сестра говорит, что больше рядом с ним не мёрзнет – почему только? – Вонён почти не улыбается в последнее время, – Сону перелистывает получившиеся фотографии, пока не натыкается на те, где стоит с Чонвоном прямо перед отлётом. Так трудно было отпустить руку Яна и засунуть свою в карман, чтобы не ощущалась пустота, – и очень-очень боится, что я снова уйду. Сону теперь боится, что кто-то ещё уйдёт тоже. Хоть и знает, что Чонвон с Рики всегда будут в его жизни, только чуть дальше. Просто будет не хватать разговоров под звёздами на потолке в комнате Рики и ночёвок у Чонвона, во время которых они дурачились, будто были маленькими детьми. Сону уже скучает. – Как она? – спустя пару секунд тихо интересуется Сонхун. – Не знаю, ничего мне не говорит. Не хотел отдаляться от неё, но вот…так вышло. Кажется, что я подвёл её, потому что обещал не уходить. Но не сдержал слово. Плевать было на игнор и холодные взгляды, которыми награждала мать с того момента, когда Сону вновь переступил порог места, в котором вырос; плевать на то, что отец даже не пытался понять, что с ним случилось; но не плевать было на то, что сестра будто растворялась в воздухе и становилась невидимой для Сону. – Мы тогда... – вздыхает Сонхун, – не уверен, что могу это рассказывать, но ты её брат. К тому же втянут в этот вопрос. Косвенно, конечно, но... Может, разгадка всегда была под носом, просто Сону никак не хотел её замечать? – Что? – осторожно спрашивает Сону. – Она хотела узнать, нравится ли мне кто-то, и я почти назвал твоё имя, потому что думал – она имеет право знать. Но потом…она призналась мне и попросила больше ничего не произносить. И вот, наверно, почему Вонён скрывала знакомство с Сонхуном; почему всегда тянулась к нему; и смущалась, когда была рядом с ним. Сонхун был её секретом, которым она не хотела делиться ни с кем, потому что боялась, что и он уйдёт тоже или его заберут. А Сону, сам того не зная, забрался в чужое сердце. И впустил Сонхуна в своё. Теперь отчасти было понятно, почему Чонвон так и не решился признаться (пусть сделал это на бумаге – не то), особенно после знакомства с Джейком: выбирать между важными людьми – непосильная задача, потому что сделаешь больно всем и сразу. В конечном итоге всегда надо выбирать себя. Больно будет всё равно, даже если попытаешься принять правильное решение. Оно для всех таковым не станет. – Как ты себя чувствуешь, хён? – всё же спрашивает Сону. – Сбит с толку, – Сонхун садится на стул и раскрывает руки для объятий – ждёт, когда Сону подойдёт вплотную, чтобы обвить руками талию и прижать к себе, – всё думал, как рассказать тебе, чтобы не потерять. Потому что знал, что Вонён – самый родной для тебя человек. А я, получается, встал между вами. Казалось, Сону повезло встретить Сонхуна, чтобы пройти первые отношения вместе с ним в доверии и спокойствии, когда тело само расслабляется, не напоминая о страшном опыте с ним. Но. Всегда есть «но». – Не хочу, чтобы ты ненавидел меня из-за этого, Сону. Сону не хочет, чтобы его ненавидела сестра из-за того, что он собирается сделать. – Я не буду тебя ненавидеть, хён, – Ким пропускает мягкие волосы через пальцы, чувствуя, как наконец согревается от близости Сонхуна, – почему я должен? Никто даже не догадывался о чувствах Ён-и. Сону хочется стать эгоистом – подумать и о себе тоже. Если он перечеркнёт всё, что у них может быть с Сонхуном, разве сделает кого-то счастливее? Вонён не из тех людей, которым в радость наблюдать чужие падения, хоть ей и говорили быть менее человечной, чтобы выжить в этом мире, где главная роль – одна. Несмотря на жестокость воспитания, в ней всегда была природная мягкость и тяготение к доброму. Вонён из тех людей, из которых вытравить эту самую человечность невозможно. – Я поговорю с ней, – обещает Сону, – уверен, она поймёт. Всегда меня понимала. – А если нет? Сону даже думать о таком не будет. В конце концов, они всегда работали в команде. – Я верю своей сестре, – кивает Сону, – а ты, хён, пожалуйста, поверь мне.