Предназначенная свыше

Он осознал происходящее с неизменно дрожащим на губах словом "Лань". Самый разгар войны, тысячи трупов и бесконечная Мара, принесенная в этот мир лепестками гинкго. Иньсинь шла вперед, рубить Древо Амброзии на корню, окруженная порождениями Изобилия, уже израненная и готовая сдаться. В его руках оружие, сила, но не было достаточно решимости. – Лань, прошу... Призрачной дымкой на левое плечо легла ладонь, ему в затылок будто на мгновение задышал сам космос. Пальцем второй руки божество указало ему, куда следует нанести решающий удар, и древо рушится под корень от одного замаха его копья, за которым следует кара Громового Лорда. Лань исчезает, но каждый воитель был уверен - он все еще среди них. Следующее, что он помнит – Иньсинь на его руках, заходится кашлем, тело покрыто золотыми листьями. Шепчет короткие извинения и рассыпается прахом в его руках, когда мужчина срывается на отчаянный крик, царапает руки до ран, в надежде, что это заставит его понять нереальность всего этого. *** – Юань! Юань, успокойся! Дыши. Генерал словно сквозь дымку чувствует на себе тяжесть чужого тела, женские руки крепко держат его плечи. Предплечья горят от царапин, легким больно от одышки, когда он нерешительно открывает глаза. На лице Иньсинь – ужас и растерянность, длинные светлые волосы растрепаны, ночнушка неосторожно свисает с одного плеча. Она напряженно выдыхает, заметив его пробуждение. – Ты кричал. Напугал меня, я уже думала не проснешься. Жди здесь. Юань осмотрел свежие раны на руках, под ногтями осталась кровь от царапин. Должно быть, в стрессе и под влиянием медикаментов организм перенес происходящее от сна в реальность, не в силах отличить, где явь, а где нет. Через минуту супруга возвращается уже с бинтами и стаканом простой воды. Внутри зарождается неловкость за то, что это о нем заботятся, а не наоборот. Движения мечницы выверенные во всем, она методично убирает лишнюю кровь вокруг ран, обрабатывает каким-то болючим раствором и перевязывает бинтами. Придерживает стакан сама и помогает отпить из него, не пролив ничего на себя. – Больше снотворного не трогаешь, раз тебе так плохо из-за него становится. Сам будешь засыпать. Для него не было новостью, что Иньсинь все-таки способна на нежность, несмотря на ее бесконечное ворчание, колкости и нетерпеливость, но в этот раз от ее искренности все внутренности переворачивались кубарем. Прижимая к своей груди, давая слушать мирное биение сердца, чуть раскачивала их обоих в объятиях и пела давно забытый мотив, будто убаюкивала ребенка. Целовала в макушку, перебирая пушистые белые прядки между пальцами. Показывала, что она жива. – Что именно я кричал? – обычно мягкий голос сейчас звучал тихо и хрипло, удивляя обоих. Иньсинь немного замялась, думая над ответом. – Мое имя. В первый раз шепотом, я подумала, что ты меня просто зовешь и рассердилась, ночь вообще-то. Потом были какие-то разбитые хрипы и ты много ворочался, пока не смогла разбудить. Правда напугал, дурень, и не смей извиняться. Она с сожалением смотрела на перебинтованные руки и усеянный шрамами торс, как будто с большими усилиями могла бы это предотвратить. Гладила широкую спину с обещанием самой себе, что события сна не повторятся, и Иньсинь сделает для этого все.