Счастье шепчет твоим голосом

Я весь хотел бы клавишами стать,

Чтоб только пальцы легкие твои

Прошлись по мне, заставив трепетать,

Когда ты струн коснешься в забытьи.

Уильям Шекспир, сонет 128.

───── ◉ ─────

Было что-то сокровенное в том, как ложился лунный свет на бледную кожу, рисуя графитом теней и белилами молочных лучей знакомые, но от того не менее пленительные изгибы, подчёркивая их изящность и не пряча неровности и шрамы, которые превращали безукоризненный холст в живую, полную контрастных красок историю. Было что-то до замирания сердца родное в том, как каждый дюйм тела покрывался шёлком исступленных прикосновений, знаючи двигающихся по скульптурным рельефам, по укромным точкам, соединяющим звенья незамедлительной реакции: сокращение мышц, шёпот, запинающийся об уста, смятая меж фалангами ткань. Неровный выдох, более походящий на полустон, встретился с волнами колыхающихся занавесок, затерялся среди складок простыни и растаял в промежутках между переплетенными пальцами. Естественное освещение было скудным, не дотягивающимся до всех уголков, но его было достаточно, чтобы Уильям имел приятную возможность созерцать неистовый танец вожделения и нежности в штормующей синеве радужек и терять рассудок в расширенных от сумрака и эмоций зрачках — где-то там, в их глубине, трепыхались сломленной бабочкой его самообладание и выдержка. Образ беспорядочного, утратившего скромность Уильяма Джеймса Мориарти был воплощением эстетики в своеобразном понимании Шерлока, приводить же его в переполох ощущений — виртуозной игрой на натянутых до предела струнах, где каждое движение было тщательно выверено, чтобы лишь чистые ноты сладким сиропом стекали с губ. — Ты мешкаешь. — Я любуюсь. Уильям мягко улыбнулся. Лёгкая, как пёрышко, сконфуженность окрашивала кончики ушей и задевала полупрозрачными мазками скулы, но он не желал прикрывать наготу и зарываться лицом в подушку. Напротив, внимал взгляду и касаниям. Осязание готово было пасть ниц пред гибкими пальцами, которые вели счёт позвонкам, скользили по контурам лопаток с незначительным нажимом, будто надеялись найти заросшие рубцы отрезанных крыльев, и щекотливо плясали по рёбрам и талии, выписывая круги и ломанные линии, из коих можно было собрать творение абстрактного экспрессионизма. Они были везде. Они переносили карту ночного неба на его тело, рисуя созвездия на непокрытой коже и заставляя их пылать там, где оставались призрачные следы губ. Нервы будто оголили, от ласки выгибался стан и запрокидывалась голова, выставляя на показ матово-белую шею, соблазняющую расцеловать от пульсирующей жилки под челюстью до яремной ямки. Тонкая плоть на выпирающих ключицах подвергалась остроте игривых укусов, а слух услаждали нестройные сбивчивые речи. Уильям почти не отвечал: разум был приятно пуст, а вся его красноречивость — видно, заимствована через поцелуи. Шерлок отпрянул. Лиама будто окатило ледяной водой, и он неразборчиво промычал что-то протестующее, цепляясь за его плечи. — Ты теряешься. — Нет. — Да, — Шерлок с неуместной целомудренностью прижался губами меж его бровей, которые тут же покорно расслабились. — Ещё рано... Уильям на секунду смежил веки и сглотнул. Это походило на зависимость, и ему, одержимому, хотелось с каждым мгновением всё больше, однако Шерлок дозировал удовольствие, наливая его до тонкой плёнки, не дающей перелиться через край сосуда, и выжидал наилучший момент, чтобы добавить последнюю решающую каплю. — Можешь посчитать, — предложил он, грея дыханием мочку уха и поднимая тем самым все волоски дыбом. — Сколько там чисел Фибоначчи? — Бесконечное множество... — Чудно! — Я не стану этого делать, — фыркнул бывший профессор. — Ты опошляешь математику. — Я делаю её интересной. Шерлок самодовольно улыбнулся, и Уильям испытал непреодолимую тягу ощутить эту улыбку с её согревающим излучением, поэтому он самозабвенно описал очерк расцветших маком губ от одного вздернутого уголка до другого. Поймав его руку, Холмс поцеловал кончики пальцев, почти невидимые полосы на ухоженных ладонях и узкое запястье. В приватной тишине желание перестало туманить взор и висеть над пропастью неги — спокойные касания заземляли, — но всё ещё накаленное нетерпеливо юлило в венах и наполняло нутро чадом. Потому, стоило Шерлоку, нахально не известив, двинуться вниз, оно вспыхнуло сухими осенними листьями, намереваясь оставить лишь пепелище... Было что-то от искусства в том, как переплетались конечности в нужде найти опору друг в друге, падали пряди белокурым ореолом вокруг лика, сталкивались бёдра и пересекались тонущие один в другом взгляды, не дающие и крупицы важности всему сущему за пределами их личной вселенной. Было что-то сладостно заботливое в том, как произносились имена, возвышенно, словно слова из святых писаний, но по-человечески любовно, и как они не отпускали друг друга ни на секунду, даже когда картинка перед глазами утратила чёткость и каждая клетка взвыла от восторга...

───── ◉ ─────

Уильям как в наваждении ступал по молчаливым коридорам. Несмотря на ранний час, он был удивительно бодр, потому не смог без дела лежать в кровати, пусть в ней и было искушающе тепло. По-кошачьи мягкие шаги, почти не издававшие шума, направляли в гостиную — самую просторную комнату, — которая была изобильно залита светом, проникавшим сквозь большие окна и маленькие квадратные стекла дверей, ведущих на задний двор. Мирная обстановка и скромный интерьер задевали какую-то тонкую ниточку в груди. Здесь было сказочно спокойно. С неомраченной сожалениями тоской Уильям окинул взглядом лишённые лоска стены и старинные шкафчики с запыленными полками как что-то давно потерянное и вновь обретенное. Он, словно спрашивая разрешения, аккуратно прошёл вглубь комнаты и открыл двери, впуская утреннюю свежесть и позволяя тюлю взлетать в воздушном потоке. Яркое солнце, не скупясь, одаривало своим сиянием, вынуждая с кроткой улыбкой прищуриваться и покрываться мурашками от согревающих лучей. Уильям вновь обратился к комнате, но уже не блуждая по ней глазами, а целеустремленно направляясь к стоявшему позади роялю. Это был великолепный инструмент, как подметил Мориарти ещё в первый день их пребывания в снятом коттедже, и чем-то напоминал тот, на котором рождались его первые мелодии в детстве, когда он учился музыке вместе с братьями. Он поднял крышку, оголяя стройный ряд чуть пожелтевших клавиш — сказывалось время, оставившее отпечаток и в нескольких царапинах на гладкой чёрной поверхности, — и перелистнул позабытые кем-то на пюпитре ноты, шурша выцветшей из-за падающего на нее света бумагой. Какой-то немой зов проходил через грудную клетку и покалывал в нетерпеливо сгибающихся пальцах. Уильям присел на лавочку перед роялем, задумавшись, оглянулся, словно решая, не будет ли кощунством нарушить тишину, и, придя к отрицательному выводу, занёс руку над клавишами, в предвкушении дернув уголком губ, прежде чем нажать на одну из них. Звучало до неправильного громко, эхом разносилось вокруг и сплеталось с птичьим щебетом, но осчастливило Уильяма как ребёнка. Его глаза одобрительно сверкнули, и он продолжил с большей уверенностью.

───── ◉ ─────

Шерлок презирал ранние подъемы. По крайней мере, в большинстве случаев. Он с хриплым стоном перевернулся, обнаружив вторую половину кровати прискорбно пустой. Бесцельно оглядев потолок и сфокусировав зрение, он откинул чёлку и прислушался. Приглушенные ноты сказочно красивой композиции вполне могли бы быть частью сна, но их растущий темп и четкость, доказывали реальность бытия. Одеяло быстро утратило своё привлекательное тепло, удерживающее в неволе хлопковой ткани. Необычайно чарующе было идти по следу становящегося слышимей мотива, всё равно что полагаться на прозванную путеводной звезду, кажущуюся слишком эфемерной — не ровен час, потухнет, — но отчего-то внушающую непоколебимое доверие. Все застыло, перестало циркулировать в постоянном потоке, растянулось до вечности, а потом в одночасье безудержно двинулось, схлопнувшись в одной точке и рассыпавшись снопом искр. Шерлок, безусловно, догадывался, какая картина предстанет перед ним — по привычке, острый ум работал оживлённо, даже если рассвело совсем недавно, — однако действительность всегда поражала, не идя ни в какое сравнение с воображением, будучи в такие моменты крайне скудным, чтобы передать истинное обличие. Остатки грёз улетучились; от золотистого сияния, бликующего на рояле и орнаменте мебели и окутывающего фигурку в белом одеянии, хотелось прикрыть глаза, но Шерлок держал их распахнутыми, с упоением впитывая всякий контур и движение, замерев на пороге и прислонившись к косяку для устойчивости. Лиам не был ангелом — он забавно хмурился, когда это слово проскакивало в речи детектива по отношению к нему, отрицая сию глупость, — но уж точно выглядел по-ангельски. На фоне него меркло всё сущее, будто он, благословенный Авророй , был источником особого света, невидимого, призрачного, но проникающего в саму структуру мира, расщепляющего до атомов и прогоняющего затхлую тьму, малодушную рядом с ним. Полупрозрачные занавески, как крылья, взлетали и плавно, волнами опускались, вальсируя под высекаемую тонкими пальцами сюиту. Они элегантно порхали по клавишам и, можно было подумать, совсем невесомо, как будто его душа, обретя мнимые очертания, танцевала по черно-белому ряду и говорила нотами о возвышенном. Потерявшись в созерцании рук, Шерлок ощутил неясную дрожь и — неправильно отчётливо — удар сердца. Субтильное, как шёлк, скользящее иллюзорное прикосновение играющих сейчас пальцев зажглось на коже. То, как самые их кончики рисовали по телу палитрой тёплых оттенков, как скручивали меж собой полуночные пряди, как в порывах надавливали на плечи иль искали в сцепленных руках оплот... Всё, что они делали, было преисполнено величия и грациозности. И Шерлок не страшился без утайки заявить об этом во всеуслышание, крупным почерком вывести откровенное "все" и обвести его алым. Его взгляд упал, скорее опьянено свалился, на треугольный вырез ночной рубашки Лиама, окантованный рюшками. Шнуровка была небрежно развязана, оттого распахнутый ворот не скрывал утончённых ключиц, но оставлял под тканью любовный оттиск, лишь при некоторых движениях показывающий стыдливо свой багрянец. Солнце плавилось медью на слегка загоревшей вследствие их прогулок шеи, пятнами прыгая, призывно, маняще, целуя там, где целовал его Шерлок. Но его вседозволенность продлится недолго, стоит тучке собраться, и не дотянется уже луч до прекрасного создания, а Холмс денно и нощно мог воспевать его и касаниями расписывать свои тирады, пользуясь уникальными привилегиями. Шерлок, кажется, даже не осознавал, что всё это время улыбался по-юношески восхищённо. Стрелки напольных часов — старинных и несуразных в милой обстановке — кружились лениво, медлительно, словно цепляясь за чёрточки делений, спотыкаясь об одно и вразвалку шагая к следующему. Каждая секунда проходила насквозь вместе с композицией, уже достигшей своего апогея и теперь идущей на спад под трепет светлых ресниц, прижимающихся к щекам. Лиам был погружён в музыку, проживал её, да с такой вуалью эмоций на лице, что Холмс на мгновение смешался, будто вторгался в саму святыню, куда нет хода простому смертному. До дурмана в голове интимно... ...Уильяму не нужно было открывать глаза и рыскать ими по комнате, чтобы понять — он больше не один. Он был увлечён своим занятием, но не настолько, чтобы упустить связующую с внешним миром нить, всё равно что пригубив напиток, смаковать вкус, но не осушать его залпом. Словно что-то изменилось в самом воздухе, словно по нему прошла рябь от вибрации, быть может, исходящей из чужой груди. Но не это было самым главным. Мориарти ощущал направленный на него взгляд... Всепроникающий, жгучий, такой настойчивый, что его можно было счесть за признак моветона, если бы не соседствующая деликатность и его самозабвенная природа. Лиам не терпел пристального внимания, но во внимание Шерлока облачился бы как в бархат. Пальцы неспешно покинули клавиши, стоило сюите подойти к своему заключению, и Уильям, сделав глубокий вдох, будто вынырнув на поверхность, повернулся к своему благодарному слушателю. Если бы он был спичкой, тут же сгорел бы, свечой — растаял бы до восковой лужицы, камешком — утонул бы в океане, цветком — прикрылся бы лепестками. Лицо пылало не от солнечного жара... — Ты так смотришь... Шерлок усмехнулся. Его эмоциональные глаза были поводом сотен шуток, в частности от Билли, видно, черпающего силы в недовольстве детектива. Но он и правда, к своему стыду, владел ими не так профессионально, как порой хотелось, выдавая истинные чувства, зато Уильяму нравилась честность небесных очей. — А ты краснеешь, — парировал он, добавляя подчеркнутое: — По сей день. Уильям колко взглянул на него, но промолчал. — Красиво. Было очень красиво. Жалкое слово, по мнению детектива, чтобы описать хоть толику им услышанного, а главное, увиденного. Но было бы нелепо распинаться в поэтичных эпитетах, чтобы попытаться передать всё, что тлело внутри, поэтому он вложил в сказанное, что смог. — Что именно? — дразнящим тоном, чуть ли не мурча, спросил Уильям. — Всё, что касается тебя. Лиам снисходительно улыбнулся — в Шерлоке говорила любовь, и кто имел право его осудить?... Сердце, разнеженное фразой, довольно встрепенулось. — Иди уже сюда, — Уильям взмахнул рукавом, и Шерлок, не мешкая, приблизился к нему, занимая предоставленное на банкетке место. — Ты ведь не умеешь играть? — Пробовал, — воспоминание кольнуло в груди. — Мама пыталась научить меня, но безрезультатно. Может быть, мне не хватало усидчивости, но, так или иначе, экспрессивная скрипка привлекала больше. Уильям удостаивался чести слушать скрипичные концерты Шерлока, иногда помогающие ему мыслить, иногда разыгрываемые во имя него. Он управлялся со смычком безупречно, уважал классику, не гнушался импровизировать, потому девичья душа скрипки в его руках не плакала, а пела. Дьявольское мастерство. И Мориарти понимал инструмент, понимал, как покорно хочется подчиниться искусному скрипачу... Сомкнутые браслетами вокруг запястий ладони, перетянувшие его руки на клавишный ряд, на минуту удивили Шерлока. — Мы с братьями часто поочерёдно играли в четыре руки, — с мягким выражением на губах начал Уильям, как каждый раз, когда упоминал родных, — а порой и во все шесть, хотя это уже больше походило на баловство, — он смолк, чуть подумал, а потом с хитрецой подтолкнул своим коленом его. — Пару нот, Шерли? Ничего сложного. Я не стану удручать тебя гаммами. Взор детектива сменил своё изумление на теплоту. Он кивнул. — Хорошо, но, если что, ты сам предложил эту затею. Уроки музыки были сущим кошмаром в детстве Шерлока, которые он сносил только из любви к матушке, но, сидя бок о бок с Лиамом, тесно соприкасаясь, позволяя руководить собой, он чувствовал всю прелесть инструмента, когда-то бывшего трехногим чудовищем в фантазии ребёнка. Первые пробы не увенчались успехом — фальшь резала слух Шерлока и притом забавляла Уильяма, — однако горе-пианист схватывал на лету и сыграл нечто складное спустя недолгое время. Заслуга Лиама, подумал Холмс, спокойного и терпеливого. — Félicitations, — с некой профессорской гордостью похвалил Уильям. — Ты только что воспроизвёл маленький отрывок из ноктюрна Ференца Листа "Грёзы любви". Он перекинул одну ногу через банкетку и, придвинувшись к детективу, быстро поцеловал в щеку, будто даруя ему своё поощрение. Шерлок на мгновение зарделся, но его нахальная сторона стремительно развеяла секундное смущение. — Тебе достался способный ученик, — он отзеркалил чужую позу. — Хотя и мне — учитель. Уильям закинул руки на его плечи, тут же сам попадая в ответную хватку на талии. — Льстец... Шерлок без дальнейших слов прильнул к изводящим его губам. Лиам улыбнулся сквозь поцелуй, безропотно опускаясь спиной на мягкую скамью, когда его настойчиво к этому подтолкнули. Благо, ширина мебели позволяла лечь, но положение было едва ли устойчивым, потому упертые с обеих сторон руки стали хорошей поддержкой. Отпрянув, Холмс под подбадривающим взглядом скользнул по краю выреза рубашки Уильяма и наклонился, чтобы покрыть обнажённый участок кожи непорочным поцелуями, поднимающимися к шее. — Кстати, — произнёс Уильям, отвлекая Шерлока. — С добрым утром, Шерли. Шерлок посмотрел прямо ему в глаза, сейчас такие бесхитростные, такие влюбленные, и с доброй усмешкой, прежде чем втянуть в ещё один глубокий поцелуй, ответил: — С добрым, Лиам.