Жеребёнок

      Парни в соседних камерах ржали как кони.       Оруо умудрился пронести с собой губную гармошку и заунывно тянул чумную песню. Винс вяло ворчал, критикуя игру Оруо и пение Эрда. Эрд же нарочно фальшивил и голосил громче.       

… Денег нет, счастья нет

Всё прошло, Августин!

Ах, мой милый Августин,

Всё прошло, всё!

      Петер молча сидел в своей камере и мрачно смотрел на крысу в углу. Серая гадина пискнула и скрылась в дырке в полу, когда в неё полетел ботинок. С тяжелым вздохом Петер лег обратно на скрипучую кровать с отсыревшим матрасом и отвернулся к стене.       Гюнтер назвал Винса ослом — парни опять заржали. Оруо отвлекся от игры, чтобы заявить, что они все тут ослы и остолопы. Караульных слышно не было — наверное, они играли в карты где-то в подсобке.       Петер крепко зажмурился и закрыл голову подушкой, чтобы заглушить смех и музыку. Похоже, только он чувствовал себя наказанным.       Всё очень плохо: он подрался, подвёл парней, подвёл капитана. А самое нелепое, что Петер до конца не помнил, как всё получилось.       Кретин Винс произнёс что-то оскорбительное в адрес Леви, Петер сжал кулак и через секунду у Винса хлестала кровь из носа. Если бы Оруо не оттащил его, он изметелил бы Винса, так что его останки долго пришлось отскребать от пола в бараке. А потом мозг напрочь отключился, он слышал крики, но не понимал значения гневных слов, чьи-то руки хватали его, он отбивался и наносил ответные удары. Остыл Петер только, когда комендант объявил приказ командора отправить всех участников драки на «губу».       Душу бередила тревога: Леви всё это не понравится. Он не страшился никаких наказаний, но боялся её гнева и ещё больше — её разочарования в нём. Тренировки, добрые дела, самообладание, которым он до недавнего времени гордился, место в элитном отряде — всё, над чем он старательно трудился, пойдёт прахом, если Леви отвергнет его.       Захотелось малодушно, как в детстве, попросить помощи у доброго Бога. Петер давно перестал в него верить, но, видимо, привычка обращаться к невидимым силам, способным развеять страхи и уныние, крепко привязалась к нему. Всё же молиться он не стал, а вместо этого зацепился за образ прекрасной воительницы, что поселился в его сердце.       В мыслях он вернулся в тот день, когда увидел настоящее чудо.       Зеленая равнина с рекой. Небо чистое, летнее. Старая мельница вдали. Сам он — шестнадцатилетний новобранец — заступил в наряд помогать конюхам следить за лошадьми на выпасе.       Приветливые крестьянки угостили его молоком и свежим хлебом. Смешливые девушки оставили ему целую крынку: разведчикам положено быть сильными, а он чего-то мал да худоват — такой титану на один зубок.       Он побрел обратно к лошадям представляя, как скоро ступит за стены и испытает себя. Он вовсе не собирался попасть титану в пасть. Он ускользнёт от всех чудовищ, облетит сзади, вырежет шмат титаньего мяса — сделает всё так, как его учили, и тогда, может быть, его заметят, а если он окажется достаточно силён и удачлив, продвинется по службе. Да, всё так и будет. Он выживет и встанет в один ряд с отважными бойцами человечества — героями и героинями их времени.       Он заметил издалека шевеление — капитан Леви чесала свою лошадь. Та сначала спокойно стояла, принимая ласки, а потом медленно подогнула ноги и легла на землю. Леви присела рядом, поглаживая любимицу по шее. Двести килограмм живой мощи и скорости довольно размякли под маленькой ладонью. Маска невозмутимости капитана треснула, по её губам скользнул намек на улыбку. Лошадь приподняла голову и забавно фыркнула, Леви легко улыбнулась, что-то пробормотала — наверняка, какую-то нежность в адрес лошади. Её лицо расслабилось, его озарил свет и тепло.       Петер ступил ближе, чтобы убедиться, что зрение его не подвело, солнце не ослепило и не разыгралось воображение. Но нет, всё так и было: богиня спустилась с небес. Холодная воительница стала похожа на обычную девушку — совсем как те крестьянки, только более притягательная и удивительная.       Когда он оказался совсем близко, она уже не улыбалась. Подняла на него вопросительный взгляд. Преодолевая волнение, он протянул ей крынку молока — подношение богине за крупицу её внимания.       Их пальцы соприкоснулись, когда он передал ей сосуд. Леви отпила немного, благодарно кивнула, вытирая губы кончиками пальцев.       Он присел рядом, приминая высокую траву. Она покосилась на него, но не возражала.       — В кадетке нам говорили, что, если лошадь сбросит тебя с седла за стенами, ты труп. Как сделать, чтобы такого не произошло?       — Убеди её, что таскать на спине твою тушу не бессмысленно. А как ты это сделаешь — твоя забота, думай сам. От лошади тоже многое зависит. Иная кляча за сухарь выведет тебя из-под удара, а кого-то хоть до крови исхлещи — не будет слушаться. Последних, впрочем, заранее отсеивают.       Лошадь у ног Леви захрапела — уснула, спокойная рядом с хозяйкой и доверчивая к миру. Петер подумал, что не стоит особо испытывать пределы капитанского терпения и не надо докучать ей, но она неожиданно продолжила разговор сама:       — Боишься вылазки?       — Боюсь умереть зазря. Надо успеть убить хотя бы одного титана.       — Это вряд ли, — она вновь стала холодной и серьёзной. — Такое редко бывает. И не вздумай действовать без приказа. Тебя, кажется, приписали к отряду Ульрайха?       Петер кивнул.       — Хорошо. Слушайся его и наблюдай. Я тоже присмотрю за вами.       — Буду брать пример с капитана Ульрайха и вас, — он выделил «вас» мягкой интонацией, легко улыбнувшись.       Она посмотрела на него пристально и сосредоточенно. Под этим тяжелым взором, который с трудом выдерживало большинство мужчин, Петер опять ощутил волнение, но вместе с ним влечение. Он быстро скользнул взглядом по её сжатым губам, вниз, по расстегнутому вороту белой рубашки, по обнаженной шее, которую капитан так редко показывала. Представил, какой она будет на вкус — солоноватая от пота, жаркая, восхитительно нежная и ароматная, как и все другие места на её гибком сильном теле.       Он смутился собственным мыслям и поспешно отвёл глаза.       Когда-нибудь он прямо скажет капитану, что она очень красивая, даже если она накажет его за дерзость, но это будет потом, а для начала нужно хотя бы пережить вылазку.       Богиня, убивающая титанов, благоволит только сильным и смелым — он будет достоин её улыбки.       — Петер, — позвал его знакомый голос, на который всегда отзывался по первому требованию.       Он открыл глаза, убрал подушку и встал, краем сознания отметив, что стало тихо. Ни дурацкой музыки Оруо, ни голосов остальных парней…       Леви призывно смотрела на него по ту сторону решетки. Её кожа сияла снежной белизной. Губы раскрылись. Кончик языка облизнул верхнюю и увлажнил.       В два шага Петер пересек камеру, и вот они уже целовались сквозь железные прутья. Он просунул руки, касаясь её тела. Белая рубашка на ней уже была расстегнута, он добрался до грудей, охватил их ладонями, прервал поцелуй и опустил взгляд, чтобы полюбоваться на цвет и форму сосков, запомнить и сохранить в памяти и сердце прекрасное мгновение страсти.       Она прижалась ближе к нему, насколько позволяла преграда, расстегнула ширинку. Палец за пальцем её рука сомкнулась на члене, пока его ладони оглаживали упругий накаченный живот, талию, легли на голые ягодицы и сжали их. Куда только пропали её брюки?       Он облизал пару пальцев, глядя ей в глаза, полез в промежность. С тем же темпом, с каким она двигала рукой на члене, он шевелил пальцами в скользкой горячей щели, а второй рукой мял ягодицу. Её взгляд изменился — стал ласков и безжалостен. Она убрала руку с члена ему на затылок.       Повинуясь её воле, Петер встал на колени на холодный каменный пол, уперся лбом между прутьями, готовый несмотря на все неудобства и препятствия порадовать её. Она просунула между прутьями стройную крепкую ногу и пристроила её на его плечо, теснее и ближе вжимаясь в клетку.       Между ног у неё так душно, словно его обдало жаром из печи. Язык прижался к темно-розовым складкам, бережно нажал и стал лакать дивные соки самого сокровенного места на её теле. Вкус стал меняться, по мере того как росло её желание. Теплая, густая влажность, размазанная по самой сердцевине, поглотила его дух без остатка.       Он зависим от неё, если его прекрасная богиня отвернётся от него и позабудет — миру настанет конец. Она — его истинная вера, мечта и цель.       От жара их тел холодные железные прутья стали нагреваться и плавиться.       По её позвоночнику прокатилась судорога удовольствия. Вздохи и стоны сотрясли стены камеры, с потолка посыпалась пыль. Новый стон — здание тряхнуло, и оно стало рассыпаться. Решётка раскалилась до красна и оплывала, как свечной воск.       Когда преграды между ними больше не было, он встал с колен и они вновь целовались. Крепко и восхитительно, пока на Петера не обрушился удар.       Он рухнул с кровати на каменный пол, больно ударившись локтем, отчего зашипел.       — Петер! Ты там дрочишь, что ли?       — Балда ты, Оруо! — огрызнулся Петер, недовольно подумав, что подрочить и впрямь было бы неплохо — уж очень тесно в штанах. — Я уснул.       — Что, коротышка, кошмар приснился? Так стонал во сне, — издевательски встрял Винс.       — Мама твоя приснилась. Сам же сказал, что я люблю постарше.       — Ах ты, мелкий…       — Тихо, заткнитесь, — прервал Эрд. — Караульные идут.       Звякнули ключи, но вместо караульных к ним пришла капитан Леви. Молча, под их настороженными взглядами, стала открывать камеры одну за другой.       — Мне доложили, что в замке развелась куча крыс, — сказала она, подойдя к камере Винса. — Куча гадких заразных тварей, которых надо вытравить, и вы этим займётесь. Это ясно?       — Да, капитан, — мрачно отозвался Петер в один голос с остальными. Впереди их ожидали изнуряющие дни уборки под чутким надзором Леви, ворчание, придирки, ругань.       — Топайте мыть свои задницы и готовиться к построению, — приказала Леви на выходе. — А ты, Петер, задержись.       Оруо обернулся, глянул на него через плечо, как ему показалось, сочувственно, и пошёл вслед за остальными в душевые.       Они стояли во дворе на улице. Солнце уже начало подниматься — скоро объявят подъём.       Петер решился посмотреть на Леви и заметил перемены в ней, какую-то легкую небрежность. Чуть влажные растрепанные волосы на висках, наспех повязанный платок, спокойные серые глаза и выражение в них такое знакомое — довольство сытой демоницы, которую он долгими часами охотно кормил собственной плотью и всячески ублажал.       — Обычно ты разнимаешь драчунов, а не бьёшь морды, — заметила Леви. Она протянула руку к его подбородку, чтобы приподнять голову — рассмотреть разбитую губу, но он, неожиданно для себя, резко отвернул лицо в сторону, не дав себя тронуть. Её рука замерла и опустилась.       — Я виноват, капитан, — произнёс он серьёзно и смиренно. — Я доставил вам и ребятам проблем, мне очень жаль. Такого больше не повторится.       — Ты говорил это и в прошлый раз, — в голосе появилась сталь, но дальше она заговорила мягче: — Не показывай им своих слабостей. Дурак Винс сказал, что ты спишь со мной и выслуживаешься? Так и ответил бы, что добился всего через постель.       — Нет. Я никогда такого не скажу.       — Почему? Переживаешь за свою честь? Или за мою? Это лишнее.       — Не считаю допустимым терпеть оскорбления. Ни в свою, ни в вашу сторону, — зажав челюсть с упрямством, которое отдавало чем-то подростковым, произнёс: — Никто не смеет вас обижать.       — Меня можно обидеть?       — У командора же получилось.       Прохладный воздух вокруг будто стал плотнее. Леви прищурилась. Он молчал, ждал приговора. Без страха — его вытеснило отчаяние и возмущение.       — Спроси у меня.       Он удивленно моргнул.       — Что?       — Спроси у меня напрямую всё, что ты там сейчас катаешь в голове. Я отвечу на любой вопрос, даю слово. Можно не прямо сейчас, успокойся и подумай. Если после нашего разговора ты захочешь прекратить нашу…       Она осеклась, сделала паузу, видимо, подбирая другие слова.       — … наши встречи, то никаких последствий для тебя не будет. Ты хороший добрый парень. Сильный и смелый. Разведкорпусу повезло с тобой. И мне тоже, — уголки её губ приподнялись. — Давно за меня не дрались. Но наказать тебя всё равно придётся, мелкое отродье.       Он уставился на неё.       — Чего молчишь? Я же оскорбила тебя. Будем драться?       — Леви, поедем со мной в Хлорбу, — выпалил он. — Познакомлю тебя с родителями. Мама вкусно готовит.       Она усмехнулась, глядя на него с одобрением.       — Иди, давай.       Уходя он подумал о том, какой же он всё-таки глупый.       Он ведь с детства ходил на службы в храм, слушал наставления пасторов, проникался атмосферой богобоязненности, видел экстаз и слезы неистовых верующих. Как он мог забыть простую истину: богиня может одарить своей милостью избранных за их молитвы, но она никогда не свяжет судьбу со смертным. Можно порадоваться, что она не изгнала его из своего храма, благословила на подвиги, но без новой жертвы ему не подступиться ближе.       Из Леви вышла справедливая и прекрасная богиня, хотя и не добрая в общепринятом смысле. Впрочем, другой ему и не надо.       Он окончательно примирился с судьбой и улыбнулся вспомнив, как туманным летним утром лежал на боку в высокой траве у её ног, дремал, впитывал тепло и ласку от маленькой ладони.       За такое и жизни не жалко.