Аффинити

      Сквозь сладостную сонную дымку перед закрытыми, еще любующимися сказочными пейзажами царства Морфея веками задвигались неясные тени, и безмятежно лежащая на белых шелковых простынях огромной двуспальной кровати темноволосая девушка с двумя косичками проснулась от ласкового бережного поцелуя в висок. Теплые солнечные лучи просачивались сквозь раскачиваемые легким ветерком тюлевые занавески, наполняя просторную спальню на втором этаже частного особняка мирным, утренним, еще пока неярким светом, и брюнетка машинально попыталась потянуться, с благоговением обнаруживая, что не может пошевелиться из-за сжимающихся вокруг нее стальным обручем женских объятий. Всю ночь с момента их нахождения в этой спальне она чувствовала обвивающие ее стан сильные руки, таяла от согревающего каждую клеточку ее кожи дыхания, изнемогала от мучительной, сверхъестественной, беспощадной, сводящей с ума близости и отчаянно молилась о том, чтобы это мгновение, эти сладкие, заветные и волшебные миллисекунды не заканчивались никогда… Неважно, каким образом, какими мерами и какой ценой.       Особенно сейчас, по факту наступления утра – первого, особенного, незабываемого и по-настоящему счастливого за все ее прожитые практически в полном одиночестве и внутреннем запустении двадцать лет жизни; прожитые без особой цели, желания, радости и интереса к чему-нибудь; прожитые лишь потому, что их нужно было прожить, – утра, которое она заслуженно, великодушно и благодарно встречала рядом с самой лучшей, неповторимой, красивой и любимой абсолютно всей ее сущностью женщиной.       – Доброе утро, моя девочка.       Девушка наморщила носик от игривого, плавно пробуждающего организм почесывания чужими ноготками за ухом и, не сдержавшись, потянулась к разглядывающему ее почти вплотную лицу, чтобы слиться с ним в долгом, многозначительном и максимально чувственном поцелуе. Без того крепкие властные объятия Ларисы усилились по мере того, как их языки все глубже и настойчивее входили в полость друг друга, сплетаясь во все более активном, страстном, будоражащем воображение и натуру танце, и, ощутив стремительно подкатывающее к низу живота сексуальное возбуждение, женщина заставила себя мягко прервать поцелуй, чтобы немного успокоиться и глотнуть свежего воздуха.       – Доброе утро, – Уэнсдей улыбнулась – той самой удивительной, редчайшей, почти что феноменальной улыбкой, лицезреть которую изредка выпадала честь лишь ее родителям в далеком детстве и пустой комнате во время самозабвенной игры на виолончели, когда ее никто не видел и никто не мешал, и женщина не смогла подавить в себе личную потребность улыбнуться в ответ. Обычно серьезное, хмурое, мрачное и безэмоциональное девичье лицо под темной прямой челкой магическим образом преображалось и расцветало в ее присутствии, и Лариса не могла нарадоваться происходящим с этой невероятной, фантастической, непохожей ни на кого девушкой прямо на ее глазах переменам.       Происходящим, как ей искренне хотелось верить, все же отнюдь и не только благодаря ей.       – Надеюсь, тебе хорошо спалось? – учтиво поинтересовалась она, расправляя спутанный кончик длинной черной косички.       – Ты даже не представляешь, насколько… – Уэнсдей осеклась, осознав, что впервые за все время позволила себе обратиться к женщине на «ты», но ввиду всего произошедшего между ними этой ночью привычная вежливая субординационная адресация казалась ей теперь попросту неуместной.       Она уловила мелькнувшее на холеном породистом молочно-белом лице польщение и удовольствие, как уловила и моментально насторожившее ее задумчивое, виновато-смятенное и определенно отсутствующее ранее в глубине любимых участливых небесно-голубых глаз выражение.       – Все в порядке? – немного хриплым ото сна голосом уточнила девушка и уронила робкий, нуждающийся, едва весомый поцелуй чуть ниже линии изящного зауженного подбородка.       – Да, солнышко, просто… – Лариса запнулась, крепче прижимая хрупкое обнаженное девичье тело к себе и зарываясь носом в мягкую, пахнущую душистым хвойным шампунем макушку, – Эрик сегодня возвращается.       Уэнсдей поежилась и спрятала свое лицо на чужой шее, таким простым и будто бы совершенно случайным жестом показывая все свое нежелание, уклонение и протест думать и вообще вспоминать об элементарном существовании ее супруга.       Супруга, который, конечно же, не сможет куда-либо деться и исчезнуть из ее жизни сам по себе. Не сможет уйти, испариться, забыться, пропасть, найти в одночасье любовницу, новую работу и жилье и просто… не возвращаться в этот дом к своей завидной, привлекательной, занятой мыслями о другой девушке жене никогда.       Никогда.       – Это… ничего, – наконец пробормотала она, теребя крошечный золотой нательный кулон Ларисы и до последнего отталкивая от себя мысль о том, что грядущей ночью ее уютное место рядом с ней самым что ни на есть законным образом займет ее муж. Этот глупый несчастный Эрик – чтоб ему пусто было. – Мы можем…       – Уэнсдей, – гладкие, мягкие, как королевский шелк, кончики пальцев рук легли на пухлые губы девушки, пресекая готовую сорваться с них альтернативу. – Нет.       Ощутив, как сердце испуганно екнуло, покачнулось и оборвалось на своих тонких венообразных нитях, а затем рухнуло куда-то в темную глубь живота, мгновенно свернувшись там в мерзкий, скользкий, почти змеиный комок, младшая Аддамс заставила себя оторваться от объемной теплой фактурной груди, к которой так отчаянно и маниакально льнула на протяжении всех последних восьми часов, и вопросительно взглянула на женщину. Утонченные черты лица пепельной блондинки оставались спокойными и расслабленными, но глубоко-глубоко в чистых, блестящих, еще немного заспанных глазах блестела твердая женская непоколебимость вкупе с немым однозначным подтверждением озвученного только что слова, испугавшие ее больше, чем сама его суть.       – Нет – то есть…       Уэнсдей знала, что может не продолжать.       – То есть мы так не сможем, Уэнсдей, – такая простая и вроде бы самая обычная фраза звучала для неумолимо падающей с райских высот в бездонные недра своего самого страшного жизненного кошмара девушки, как смертный приговор, и где-то в глубинах девичьей головы, гудящей внезапным осознанием истины, зазвенел противный издевательский голосок: «Добро пожаловать в реальность, дурочка!». – Не сможем, потому что я – замужем.       Окаменевшая и шокированная девушка неловко привстала с Ларисы, укрываясь теперь не ее руками, а почти не понадобившимся им двоим в эту ночь одеялом, что теперь, однако, было единственным сподручным предметом, способным хоть как-то скрыть ее наготу, стыд, ошеломление и элементарное неверие того, что в какой-то опасный поворотный момент она – сознательная, серьезная, трезвомыслящая двадцатилетняя девушка – дала себе такую дичайшую и непростительную слабину, позволив наивно развестись и поверить в то, что между ними – такими разными, несравнимыми и далекими по своей сути людьми – действительно может что-то быть.       Третий – лишний и им была именно она. До смешного банально и предсказуемо. И тем больнее от того, что она позволила себе всего на секунду всерьез задуматься о том, что когда-нибудь сможет занять в жизни Ларисы Уимс центральное место.       Что когда-нибудь сможет действительно быть по-настоящему ею любима.       Что когда-нибудь сможет связать с ней свою судьбу.       Просто не верится.       – Меньше всего мне хотелось, чтобы все так вышло, – чуть слышно продолжила женщина, но понявшая все и так девушка ничуть не чувствовала себя нуждающейся в ее оправданиях, в ее объяснениях, в ее словах. Словах, что были жалким ничем по сравнению с тем, что она четко, красноречиво и доходчиво прочла только что в самой глубине ее глаз. Прочла то, что нельзя было оправдать, смириться и отныне забыть. Только не после того, что между ними было. – Я не думала… даже представить себе не могла, что в моем возрасте смогу так пропасть из-за одной-единственной переписки… что так быстро обнаружу тебя кем-то гораздо бóльшим, чем просто случайным другом… что начну буквально бредить тобой.       Узкая женственная ладонь попыталась утешающе коснуться виднеющейся из-под небрежно накинутого одеяла части спины, но Аддамс ожидаемо увернулась и сбросила ее руку, давая понять о стремительно растущем расстоянии между ними, что всего пару недель назад ровно с той же самой скоростью так желанно и головокружительно начало сокращаться. Женщина понимала, что девочка обескуражена и безутешна, однако остановить себя от необходимого им обеим разговора уже не могла.       В конце концов, это было вполне предсказуемо.       – Все, что было этой ночью… и все, что было до нее, – Лариса сглотнула, чувствуя, как горло сдавливает и щиплет от предательски накатывающих на нее слез, которые она уже едва сдерживала, – было настоящим, Уэнсдей… и я никогда… никогда не смогу этого забыть. Но я также не могу просто так взять и забыть… фактически вычеркнуть из своей жизни человека, который преданно и упорно добивался меня на протяжении целых пяти лет и которого я уже дважды только за последние две недели тупо предала.       Она помедлила, собираясь с духом и, даже не глядя больше на сидящую к ней спиной хрупкую темноволосую девушку, понимая, что она плачет.       – Я знаю, что моему поступку в отношении тебя нет и не может быть никакого оправдания… поскольку я предала и тебя тоже, первой проявив инициативу, позвав тебя за собой – позвав тебя к себе, – подарив тебе самую большую надежду, радость, счастье и тепло, а потом в одну секунду подло забрав все это. Вместе с тем очень многие вещи тебе пока будет сложно понять и принять потому, что ты еще очень молода и наверняка не обременена серьезными отношениями… серьезными обещаниями и клятвами, которые нельзя развязать и выбросить одними только желаниями и наличием новых жизненных обстоятельств… это сложно, Уэнсдей. Сложно настолько, что даже я, много чего повидавшая за свою жизнь, много через что прошедшая, не знаю, как с этим справиться и что делать… Но пока я знаю лишь то, что я не могу обманывать Эрика… хотя даже в этом я уже с треском провалилась и не уверена, что еще хоть раз смогу улыбнуться и прямо посмотреть ему в глаза… как и тебе. И я так же знаю то, что для нас обеих будет лучше, если все это я озвучу тебе сейчас, по факту, а не по прошествии еще какого-то мучительного и ложного периода времени… когда станет уже слишком… слишком поздно.       Как если бы сейчас было еще не поздно.       Лариса закрыла слезящиеся глаза и одними губами прошептала:       – Пожалуйста, прости меня…       Вот и все. Сидя на краю огромной, белой, остывающей под ними кровати, кажущейся теперь разводящим по разным концам света самолеты судеб аэродромом, дрожащая, безмолвно рыдающая и ненавидящая себя пуще прежнего Уэнсдей Аддамс понимала лишь то, что холодная, злостная, пустая, жестокая и безжалостная реальность, фантомно опутавшая ее своими проклятыми черными нитями едва ли не с самых первых дней жизни, на самом деле никуда от нее не девалась. Спонтанная ошибочная смс-переписка, затем звонок, невинная встреча в кафе и дома и наконец яркий кульминационный секс с женщиной, чья сущность и красота не укладывались ни в одни стандартные понятия и рамки человеческой мечты, оказались лишь сарказмом судьбы, насмехательством, розыгрышем, спектаклем. Жалкой, показной и корыстной милостыней на грязной, разбитой, истоптанной тысячами чужих равнодушных ног паперти жизни… Мнимым одолжением и подарком в долг, который теперь эта злобная и коварная судьба-хозяйка собиралась не только с концами вернуть себе, но и спросить за его аренду с одинокой, потерянной, не нужной ни себе, ни другим и напрочь отчаявшейся в людях девушки вдвое больше, чем он того стоил.       И знающая теперь цену мимолетного счастья и любовного забвения, как никто другой, Уэнсдей Аддамс чувствовала, что отплачивать этот необъятный и непрошеный долг ей придется без малого до конца своих дней.       Если не больше…       – Я понимаю, что сейчас у тебя вряд ли есть аппетит и все же… давай мы с тобой позавтракаем и я отвезу тебя домой в Джерико?       Немного оправившись наконец от шока, Уэнсдей поднялась с кровати и, начав торопливо одеваться, чуть слышно промолвила:       – Спасибо вам, Лариса, но в этом нет необходимости. Я доберусь сама.       Глядя на ее торопливые хаотичные сборы с выпадением даже крупных вещей из рук, Лариса до глубины души ненавидела саму себя и свою гребаную, злополучную, будто проклятую злой диснеевской ведьмой жизнь, не способную в полной мере никому принести полноценного и заслуженного счастья. Сначала был первый муж – харизматичный интеллигент-ровесник Роберт из знатной и уважаемой семьи, с которым они познакомились еще в педагогическом институте и уже на третьем курсе сыграли свадьбу. Казалось, ничто было не в силах омрачить молодое семейное счастье, пока однажды не настал плачевный…       Итог: смерть Роберта в тридцатилетнем возрасте в нелепой автокатастрофе на машине, которую Лариса, заведомо зная о неисправности, поленилась отвезти накануне с помощью эвакуатора в ремонт.       Потом появился Эрик – молодой горячий амбициозный парень, до безумства и одержимости влюбленный в нее и не упускающий ни единого шанса добиться внимания и расположения яркой эффектной блондинки, по воле случая оказавшейся одним ясным погожим днем вместе с ним в страховой фирме за покрытием несчастного случая после пожара в доме.       Итог: обман и двойное предательство со стороны жены – сначала виртуальное, по переписке, а затем реальное, в их же с Ларисой доме и их же с нею постели.       И наконец одинокая, нелюдимая, стеснительная и замкнутая девушка по имени Уэнсдей Аддамс, с которой ее свела одна-единственная неверная цифра в телефоне и которая в считанные дни завладела ее сознанием, телом и душой настолько, что Лариса находила себя неспособной сделать без нее ни вдоха.       Итог: обман, введение в заблуждение, предательство и разбитое на кусочки сердце, которое она не сумеет склеить обратно никакими силами, объяснениями, извинениями и мольбами.       Со всеми ними ее отношения развивались стремительно, захватывающе и феерично, с головой увлекая, пленяя, порабощая и не давая ни малейшей возможности вовремя ударить по тормозам, чтобы избежать плачевных последствий, и всех их женщина по имени Лариса Уимс так или иначе предала, бездумно и одномоментно разрушив в щепки любовь, понимание, доверие, уважение, а в ряде случаев и саму жизнь своих ничем не заслуживших этого партнеров.       И одному только Богу было известно, как ей теперь с этим жить, что делать, куда бежать, чем спасаться и где найти средство от собственной глупости, ветрености, беспечности и неспособности определиться с собственными личными потребностями и желаниями.       Быстро накинув на себя куртку и захватив рюкзак, Уэнсдей коротко попрощалась с женщиной и выбежала из ее дома на залитую ярким утренним солнцем, но кажущуюся гротескно темной и зловещей лужайку. Бросившись в сторону автобусной остановки, девушка ни разу не оглянулась на возвышающийся за ее спиной роскошный величественный двухэтажный дом, всего несколько часов назад подаривший ей столько тепла, любви, страсти и наслаждения, а теперь не вызывающий ничего, кроме паники, отторжения и страха. Не разбирая дороги она бежала, пока не споткнулась и не упала на асфальт, трясясь и сгорая в незримой агонии и больше не скрывая разрывающих всю ее изнутри нестерпимой обиды, отчаяния, боли и поражения.