На коленях

Оно приятно для глаз и вожделенно (с)

Закат догорает алыми всполохами за цветными витражами с ангелами. Антон уже и тело своё не держит, падает на колени, потом садится на пятки и только может что задрать голову, чтобы кровь из носа не так сильно хлестала. — Антон, зачем ты ввязываешься в это… Снова всё в крови, — тёплые, такие необходимые сейчас руки мягко проходятся по щекам, стирая копоть и засохшую кровь. Арсений с каждой минутой всё больше начинает волноваться, находя новые порезы на шее, плечах и запястьях. — Во что «это», Арсений? Нет уже ничего другого, только «это», остались только церковь и война, — говорит Антон, пытаясь следовать за ускользающей ладонью. Арсений отходит в сторону, смачивает какой-то платок в ведёрке на подоконнике, возвращается и опускается рядом на колени. — Пути Господни неисповедимы, — повторяет он в который раз и начинает вытирать Антону лицо, скользя по чёрным разводам под глазами. — Боже, даже глаза подвёл… — Все в армии подводят, — отстранённо говорит Антон, гипнотизируя колоратку перед самым носом. Чуть выше — лицо, родное, спокойное, но глаза полны боли и слёз. — Пожалуйста, не говори, что ты теперь в армии… — Арсений, всё уже, нет разделения, деревни горят, королевская семья мертва, война идёт ради войны, а не во спасение. Не хочешь сдохнуть — защищайся. У Арсения губы кривятся, будто заплачет сейчас, но Антон знает — отец Арсений попусту слёз не льёт, он силён духом, и даже сейчас, когда разбитый и ослабленный Антон на грани сознания вваливается в двери церкви, продолжает держать себя в руках. — Тебе необязательно умирать. Ты можешь остаться тут. Церковь принимает всех, а Бог нас защитит, — шепчет Арсений, только вот он сам себе не верит наверняка. Не потому что не верит в Бога. А потому что Бог не защищает таких, как Антон. — И меня тоже? Ты меня даже пускать не должен был на порог. Арсений поджимает губы и томно опускает ресницы. Признаётся так тихо, словно на исповеди: — Не могу в тебе демона видеть, Антон. Должен, а не могу. Антон через боль приподнимается на коленях, тянется к Арсению и врывается языком в податливые губы. Кровь из носа новым потоком льётся в рот, придавая лихорадочному поцелую привкус отчаяния. — Не надо, Антон. Пожалуйста, — Арсений отстраняется едва-едва, но его «не надо» равно что побегу в соседнюю деревню. — Я не могу, я раб Божий… — дышит тяжело так, Антон видит, как ему хочется обратно вернуться в плен металлического вкуса греха. Даже кровь с губ стирает так неловко, словно хочет продлить срок её пребывания на своём теле. — Арсений, священники имеют право на семью. Вы можете заниматься любовью. Ты же не монах и не обещал держать целибат. Почему ты раз за разом меня отвергаешь? — жалостливо тянет Антон. В груди бу́хает сердце, внутри затапливает жаром и горем. Он ответ на этот вопрос знает уже столько лет, но мятежная рваная душа всё надеется на что-то. — На семью, Антон… А мы… — Что? Что «мы»? Я пацаном был, ты учил меня — «Возлюби ближнего своего», и я полюбил. Полюбил тебя беззаветно, глубоко и искренне. Даже когда меня убили и вернули в этом демоническом обличии — чудовищем, инструментом смерти, — я потерял всё, что во мне было, но чувства к тебе остались, сохранили во мне человека, и я до сих пор тот же пацан, что взгляд от тебя отвести не может. Так почему моя любовь не такая, неправильная? Потому что мы детей не можем иметь? Поэтому? Арсений молчит, смотрит пристально, только руки его нервно собирают в гармошку подол тёмной пыльной рясы. — Там в деревне десяток детишек сиротами остались, хочешь, их усыновим, так за семью считается? — продолжает Антон. В глазах Арсения мелькает испуг. Руки взлетают по запястьям, проходятся по Антоновым плечам, по шее и вплетаются в грязные засаленные волосы. — Антон!.. Найди их! Приведи в церковь, мы найдём им место! Спаси их! Приведи сюда детей, — голос у него взволнован так сильно, что губы не успевают за словами — воздух толчками выходит изо рта, Арсений задыхается, задыхается от ужаса. Антон распахивает глаза и ошарашенно смотрит на панику на любимом лице. Ещё несколько секунд, чтобы осознать просьбу — Арсений так отчаянно ерошит его волосы и закусывает губы. — Поцелуй меня, и я сделаю всё, что ты скажешь, — хрипит Антон, и Арсений не думает, прижимаясь всем телом. Неисповедимы пути Господни. *** Антон находит их быстро — дети прячутся в здании разрушенной школы. Конечно, тут не все, так что ещё придётся побродить по деревне, но большая часть высовывает крохотные носики из-за чудом уцелевших штор и перевёрнутых столов. — В церковь, малята. Отец Арсений о вас позаботится, там и еда, и кровати, и главное — безопасно. — Вы — демон! — испуганно пищит мальчишка, которому бояться надо не демонов, а скорой смерти от огромной язвы на шее. — А ты сдохнешь, если сейчас со мной не пойдешь. Много вас ещё по городу? — Около кладбища в доме смотрителя ещё прячутся, — доверчиво сообщает девочка, на которую начинают отчаянно цыкать, только вот дети такие уставшие и наверняка голодные, что сил на большее проявление негодования у них нет. Ладно, сначала этих, потом на кладбище. *** Антону требуется неделя — гораздо дольше, чем он обещал Арсению — чтобы привести всех найденных по разрушенной деревне сирот. Двоих он несёт на руках: они слабы настолько, что не могут идти сами. Арсений, священники и прихожане, которые живут при церкви — с началом войны тут разбили и сельское хозяйство, и приют, достроив маленькую церковушку до небольшого поселения, — бросаются ко входу, принимают в объятия перепуганных детей, мгновенно беря их в оборот. Антон видит, как мужчины таскают бочки с водой, а женщины разливают бульон по деревянным кружкам. К мальчику с язвой кидается лекарь. Арсений дожидается, пока все разойдутся, занятые каждый своим делом, и поворачивается к Антону. И Господь всемогущий, все эти грязные и муторные дни окупаются благодарностью в его глазах. Антону, кажется, теперь уже ничего и не надо большего, только бы Арсений и дальше смотрел на него так. — Антон. Ты хорошее дело совершил, — улыбается он и вжимается неожиданно в пропахшую гарью рубаху. — Оставайся здесь. Ты нам нужен. Детям нужен. Всё полезней, чем бессмысленно рубиться за прогнившие идеалы и умереть просто так… Антон накрывает лопатки руками, гладит по спине в неизменной черной рясе, прижимает к бьющемуся наперекор судьбе сердцу дрожащее тело. — А тебе? А тебе нужен, Арсений? Молчит святой отец. Антон понимает, что ведёт себя как настоящий дьявол-искуситель. Что заманивает, совращает чистую душу, заставляет её маяться от внутренних распрей и конфликтов. А ещё он знает, что любит Арсения больше собственной жизни. И что тот тоже любит его в ответ вопреки всем духовным скрепам. — Нужен. И мне нужен. Живым, — шепчет Арсений в самое сердце, обдавая промозглую душу теплом домашнего очага и объятий любви. — Будешь моим — останусь. По-другому не смогу, Арсений. Суть моя не выдержит, — честно признаётся Антон. Он готов мир Арсению приволочь и к ногам кинуть, и сам стоять там же, на коленях, утыкаясь в рясу годами. Что сказать, он даже стёр подводку с глаз, рискуя быть убитым в деревне своей же стороной, пока собирал детей по сгоревшим домам и прогнившим подвалам. Но быть рядом в платоническом плане с человеком, чью душу хочешь держать в руках безраздельно — выше его сил. Пусть даже сил этих волей рока у него за глаза. Арсений цепляется за его грязную одежду, возит лицом по груди и вдруг всхлипывает так обречённо, вздрагивая плечами. — Оставайся. Со мной оставайся. *** Арсений в рубахе белой до пят, Антон пристально вглядывается в это пятно в тёмном углу кельи. Или это просто комната аскетичная — Антон в церковь с детства ходил, но все эти разделения до сих пор не понимает. Узкая твёрдая кровать, пустой стол, книги в шкафу, таз с водой около узкого окна — вот и всё, что тут находится. И Арсений, главное, что тут Арсений. Остальное Антону вообще не важно, он последний год вообще спит в казарме, там из своего только желание выжить. Арсений пытался предложить соседнее помещение для проживания, но Антон, хмыкнув, лишь перетащил такую же узкую койку в арсеньевскую коробушку. Такое себе супружеское ложе, но и у них всё впереди. Арсений жмётся в угол, терзает в руке ворот: Антон видит тусклый отблеск крестика от лунного света из окошка. — Вместе спать будем? — говорит он тихо и ещё сильнее крестик сжимает. — Вместе, Арсений. Ночь любви. Если не сможешь через себя переступить, скажи, я всё сделаю, чтобы ты счастлив был. Моя очередь тебе в душу входить, ты мою уже всю вдоль и поперек расчертил. Арсений кивает заторможенно и на койке двигается, когда Антон на колени встаёт рядом и целует руки на кресте. Он хоть теперь и дитя тьмы, но крестов и Бога не боится. А вот осуждения в любимых глазах — да. — Я сегодня тебя любить буду. Так, как могу. Так, как хочу. Но чтобы ты не забывал, кто перед тобой. Я хочу, чтобы это был твой осознанный выбор, Арсений. — Все мы дети Божьи. И даже вы — дети свергнутого ангела Люцифера. Значит, и вы под крылом Божьим, — бормочет Арсений пересохшими губами, и Господи Боже, он же действительно в это верит. Антону достаточно даже такого оправдания — если оно позволит быть с тем, во чьё имя он ещё остаётся человеком. — Иди ко мне, святой отец, — Антон обхватывает за талию Арсения, который изваянием застыл с прямым позвоночником. — Расслабься. Я буду делать только приятное. Тебе понравится. — Я знаю это. И этого и боюсь, — доверительно делится Арсений, но крестик отпускает и кладёт руки на голые Антоновы плечи. — Ты боишься получать удовольствие? — Блуд — грех, — выдыхает Арсений. — Хорошо, что у нас не блуд. У нас любовь, Арсений. Я люблю тебя. А любовь — это Божий промысел, — Антон медленно поднимает полы длинной рубахи и приникает губами к обнажённому колену. Арсений вздрагивает, а пальцы его лёгкими касаниями порхают по волосам — наконец-то чистым и без разъедающего запаха гари. — Я тоже люблю тебя, Антон, — Арсений всхлипывает, а в Антоне сердце дьявольское дубасит в упоении. Губами двигается по ноге, всё выше задирая рубаху, пока не доходит до мягкого члена, сжатого бёдрами. — Раздвинешь для меня ноги? — спрашивает Антон, понимая, как одними словами сейчас заставляет Арсения провалиться в ад и вспорхнуть до рая. — Ты уверен? — шёпотом. О, Антон-то точно уверен. Сегодняшняя ночь станет показателем того, насколько Арсений честен перед собой, а, значит, и перед Богом. Антон давить не хочет, но он был честен с Арсением до предела — остаться рядом верным псом не получится. Возможно тогда, в прошлой жизни, тем пацаном, что бегал на причастия и учился письму у молодого священника. Но не сейчас, уставшей демонической душой, по ошибке судьбы сохранившей в себе то лучшее, что только могло быть. — Более чем. Я описать не могу, сколько раз мысли эти меня посещали, святой отец. Греховные, грязные. Но грели меня страшными ночами, жизнь мне спасали, потому что верил я, что если окажешься ты в моих объятиях, то и не зря всё это я прохожу. Арсений медленно раздвигает ноги и шумно выдыхает. Рубаха собирается на поясе, окончательно обнажая пах. Антон вжимается в курчавые тёмные волосы носом и тянет воздух в лёгкие. Так пахнет грех. Так пахнет его любовь. Антон аккуратно вбирает в рот мягкий член, чувствуя, как пальцы в волосах сжимаются в кулаки. Арсений тонко стонет и словно пытается сомкнуть бёдра обратно, но Антон уже занял там своё законное место — на коленях и носом в чужом лобке. Да будет так. Член крепнет во рту за секунды, к слюне добавляется незнакомый привкус, и для Антона он как патока. Вкус арсеньевских запретов. Нежная кожа под языком, поджатые яички в ладони, сколько бы Антон не представлял себе тепло тела Арсения, до боли жмурясь редкими тихими ночами, реальность перевешивает всё, дополняясь сладким долгожданным стоном и тихими причитаниями. — …Господи Боже… Спаси и сохрани… — различает Антон знакомые слова молитвы и выпускает изо рта влажный член, который точно не поддерживает арсеньевских моральных устоев. — Сегодня только мы вдвоём, Арсений. Сегодня без Бога, согласен? — Антон ведёт носом по паховым складкам, поднимается к животу и втыкается в пупок. — Бог всегда с нами, Антон, — Арсений всё же сдавливает ногами его голову и вдруг неосознанно трётся о подбородок стоящим членом. — Хорошо. Но зови меня по имени чаще, чем его? Арсений не отвечает, но и заполошный шёпот молитв сверху не возобновляется. Антон целует вздрагивающие мышцы живота и кладёт ладони на напряжённые бёдра. — Можешь перевернуться на живот? Хочу рассмотреть тебя сзади, — намерений он своих не скрывает, пусть Арсений и дышать перестаёт совсем. — Ты… В-войти в меня хочешь? — он спрашивает так жалостно, но Антон и слышит, как неуловимо меняются интонации на томное придыхание, и видит, как дёргается член, и сползает вязкая капля по розовой головке. — Очень хочу. Но только когда сам попросишь. А пока приласкаю языком. Хорошо? Арсений точно так задохнётся без воздуха, поэтому Антон решает за него — переворачивает за бёдра и приподнимает задницу кверху, пока тот, поскуливая, устраивает голову на предплечьях. — Антон… Грязно так… Не могу. — Можешь, Арсений. Твоё тело — самое чистое, что вообще существует на этой земле, — и даже такой порочной душе, как Антон, не удастся его очернить. Язык несмело проходится по расселине, пока пальцы оттягивают ягодицы в стороны. Арсений вздрагивает всем телом и снова начинает нашёптывать что-то в сомкнутые руки. До момента, пока Антон не врывается языком в горячее нутро. — Антон! Господи Боже, пожалуйста, Антон, Антон, — молит он, и своё имя Антон готов слышать из его уст вечность. Остановиться невозможно. Податливое тело принимает в себя язык как родной, Антон разглаживает складочки и жадно присасывается к манящему узкому входу. Такому узкому, что мысль о более серьёзном продолжении тонет в собственном бессилии перед природой. Ничего, Антон свою любовь может подарить и без непосредственного соития. Ладонь обхватывает всё ещё крепкий член и наминает у шёлковой головки. Арсений хнычет внизу: пытается отстраниться от настырной руки, но попадает на язык, пытается избежать грязной ласки — и толкается в кулак. — Пожалуйста! — всхлипывает он в последний раз, прежде чем заглушить долгий стон собственной ладонью. Антон чувствует, как бьётся в захвате плоть, окропляя пальцы и простыню вязкими каплями семени. — Умница, — Антон бережно собирает жидкость с члена и аккуратно укладывает обмякшего вмиг Арсения на бок. — Я думал, ты… Хочешь… — Хочу. Но в другой раз я покажу тебе единение тел, любовь моя. Антон поднимается с колен под пристальным взглядом Арсения из-под пушистой чёлки. — А ты, Антон? Это же так сложно терпеть, — Арсений начинает и тут же запинается. Антон расплывается в улыбке. Сложно терпеть, значит. Святой отец, ц-ц-ц. — Хочешь мне помочь? Я могу найти применение не только твоей очаровательной заднице. Арсений привстаёт на локте и смотрит в упор сверкающими глазами. Белые ягодицы всё так же обнажены и постыдно выставлены напоказ. Нет. Его непорочный ангел даже в таком похабном виде остаётся чистым. — Покажи мне, Антон. Покажи, как я ещё могу любить тебя. Если бы Антон был способен любить ещё сильнее, то этот момент бы точно стал переломным. Но кажется ещё сильнее просто невозможно. Арсений эквивалент слова любовь в жизни Антона уже давно. Он влажной, испачканной в семени рукой мажет по собственному бедру и потом оттягивает пояс тряпичных штанов, высвобождая налитый кровью член. Арсений уже не выглядит таким смелым, как секунду назад — сглатывает взволнованно, рукой снова к кресту тянется. — Страшно, Арсений? — тихо говорит Антон, ладонью сгоняя жар с ноющего от напряжения члена. Арсений молчит долгие секунд десять, мнёт крестик и вдруг спокойно, словно в голове пробормотал все свои молитвы (наверняка так и есть), отвечает, садясь на койке: — Не страшно, Антон. С тобой — ничего не страшно. Антон подходит ближе, гладит Арсения по скуле — смелое, влюбленное дитя Бога. Демоническое сердце снова заходится в грохоте. Тьме внутри нравится. По своим причинам, правда. — Я попробую ласково. Но у меня уже разум в тумане, — быть честным теперь точно его жизнь, пусть даже блеск в прозрачных глазах отображает не испытываемое ранее волнение. — Открой, — палец двигается по челюсти и нежно давит на губы. Арсений распахивает рот неловко, совсем немного — Антон толкается самым кончиком, мажет прозрачными каплями по языку и губам. Глаза огромные следят за тёмной тенью у Антона на лице, впитывают в себя каждое изменение эмоций, такой послушный, такой невинный. И с членом демона в своих губах. Антон, кажется, бёдрами ведёт совсем немного, но Арсений принимает его почти наполовину, щека оттягивается — Антон завороженно трогает собственную головку через тонкую кожу. — Прекрасен. Так прекрасен. Арсений алеет щеками, наконец закрывает глаза и смыкает плотно губы, позволяет Антону скользнуть глубже. Но тут же давится и кашляет натужно. По щекам стекает две одиноких слезинки — святой отец попусту не плачет, так? — Прости, тебе непривычно такое. Больно? — Антон отстраняется и снова гладит Арсения по щекам, смазывая влажные дорожки. — Я… Я не могу, Антон, мне… Господи… — Прости, — повторяет Антон, садится снова на колени перед растерянным Арсением, таким трогательным и испуганным собственной смелостью и неожиданными желаниями. Он просит прощения снова и снова, целуя щеки, губы и мокрые глаза, пока Арсений снова не начинает дышать тяжелее. — Не смотри, — шепчет Антон, вжимает лбом Арсения в собственную шею, а сам рукой пытается закончить начатое, пережимая себя у основания тугим кольцом пальцев. И чуть не кончает, когда чувствует, как тонкие горячие пальцы робко касаются его члена под аккомпанемент влажного сопения в шею. Арсений неловко обхватывает ствол, проходится по выступающим венкам шершавыми подушечками и жарко выдыхает в ухо. Он гладит неопытно, нежно, Антон обхватывает своей рукой его пальцы и ускоряет темп, пока арсеньевское сердце заполошно бьёт его в грудь. Арсений снова нашёптывает что-то неуловимо, но руку не убирает, а второй ладонью до боли сжимает Антоново бедро. Кончить в кольцах обеих рук как придуманная на поле боя фантазия, коей Антон отвлекал себя от боли ранений. Уже засыпая, свернувшись в самых необходимых в жизни объятиях, Антон слышит мягкий шелест ветра и голоса. — Я люблю тебя, мой милый мальчик, всю жизнь люблю, храни нас Бог, храни тебя Господь, родной мой. Я люблю тебя.