На коленях

Любовь никогда не перестаёт ©

Вода ледяная, пальцы привычно покалывает. Арсений хлопает мокрыми ладонями по щекам и шее, чтобы проснуться окончательно. Воздух ещё прохладный, но даже лёгкий ветерок не спасает от стойкого запаха гари. Рассвет застаёт его едва лишь задремавшим, тело такое тяжёлое, что кажется даже огромные бочки с водой и связки досок не так давят на плечи и живот, как собственный груз невыносимости происходящего. — Отец Арсений! Утро светлое! — Михаил! Утро! — устало отзывается Арсений, вглядываясь в рассветное зарево. Диакон Михаил становится рядом и так же задумчиво всматривается в небо. — Дымно, — выдыхает он. — Деревня снова горит, — подтверждает Арсений с тоской и прикрывает глаза. Уныние — грех, и Арсения мучит это состояние, рвущее на части: печальные, разрушающие дух мысли тяготят, но даже молитвы от них уже не спасают. Арсений уж знает не понаслышке.

…Господи, услыши молитву мою, и вопль мой к Тебе да приидет. Не отврати лица Твоего от мене…

— Святой отец, — осторожно начинает диакон, — скажите, почему вы пустили демона под крышу церкви? Люди волнуются. Арсений мрачнеет лицом. Вопрос времени был, когда люди начнут спрашивать его об этом, и он вроде и готов был, а вроде и всё равно чувствует, что оправдывается. — Все мы дети Божьи. Церковь никому в приюте не отказывает. — Даже детям Люцифера? — с сомнением тянет Михаил, опуская глаза к земле и терзая руками крест на груди. — Даже детям Люцифера, ежели они преисполнены раскаяния и чисты душой, — говорит уверенно Арсений. В этом душа его спокойна, Бог милостив, и лишь людям свойственно заблуждаться и делить на чёрное и белое. — Я же Антона с детства знаю, я его читать и писать учил. Как мир любить, как верить во Всевышнего. Нет в его душе злого умысла, лишь печать происходящего. Он не виноват в смерти своей, как и в своём перерождении. Он все силы отдаёт, чтобы быть человеком. Даже некоторые люди столько для спасения своей души не делают… Диакон Михаил снова испускает вздох, который вряд ли можно рассчитать как согласие. Арсений его не винит. Он и сам этот путь не один день преодолевал. — Ежели демоническое над ним верх возьмёт? Церковь защищать клянётся, а тут в стенах святых само зло. — На всё воля Божья. Ежели что, я смогу вас защитить, — тут Арсений уже не так уверен в своей способности влиять на Антона. Но за те два месяца, что тот провёл в стенах церкви не было ни единого момента, когда он позволил бы в себе сомневаться. И сомневаться в искренности своих чувств. Диакон Михаил молчит — ну точно не верит — ещё немного топчется рядом и снова задаёт вопрос. — Он давно ушел, да? Не думаете, что не вернётся уже? Арсений отводит глаза от гнетущего неба. Рассвет рассветом, а тёмные расползающиеся куски дыма со стороны деревни лишь добавляют душе беспокойства. — Три недели как. Он вернётся, я знаю. Ко мне он всегда вернётся, — последние слова шепчет уже скорее себе, ибо сердце стискивает стальным захватом — три недели! Антон, конечно, и месяцами мог не появляться в церкви, особенно когда ближайшие к ней дома и поля были выжжены и стёрты с лица земли. Тогда война шла, и Арсений с тоской лишь мог молиться за грешную Антонову душу, уповая на то, что Господь подарит ему милостивую смерть и защитит от пекла возмездия. Но сейчас всё так перевернулось. Арсений и не понимал, как простая близость любимого человека может так окрылять. И заставлять жить не во спасение кого-то, а в первую очередь и для себя. Потому что не может нести любовь и счастье тот человек, что любви и счастья в себе не испытал. И уже три недели вдали от избранника сердца дарят лишь страх и уныние. Уныние — грех. Арсений устаёт повторять это себе, молится всё дольше до саднящих коленей, просит Господа вернуть ему Антона в целости и сохранности. А ночами, сгорая от того, что опускается до такого богохульства вопреки всем своим словам и внутренним устоям, в слезах умоляет Люцифера позаботиться о своём сыне, ежели так вышло, что часть души его теперь в Антоне навечно. Хоть кто-нибудь. Помогите. *** Антон ушёл в деревню на разведку. Война по слухам потухла, процветали мародёрство и беззаконие, и так как Антон больше не был частью армии, положение дел становилось понять всё сложнее. Церковь от деревни так и не смогла отделиться. Нужны были лекарства, семена, какая-то провизия и одежда. Как и среди деревенских находились те, кому нужна была помощь лекаря или кров. Антон вызвался помочь. Никто отговаривать его даже не думал — все понимали, что нет никого более подходящего на эту миссию среди присутствующих. Все, даже Арсений, который в темноте их кельи мёртвой хваткой тогда вцепился в Антонову рубаху, дрожащими губами бормотал молитвы о спасении от смерти и всхлипывал всё то время, что Антон собирал свои немногочисленные вещи. Антон пообещал вернуться, и у Арсения нет ни единой причины ему не верить. Почему же так неспокойно на душе.

Силою Духа Святого

Спаси и сохрани.

*** Камень холодит колени, пусть Арсений уже и ноги чувствует с трудом — он стоит тут уже несколько часов, губы немеют от шёпота. Каждый день всё больше поводов для молитвы, всё больше тревоги в душе и всё меньше надежды и веры. Арсений Антона зовёт, зовёт обратно — домой. Обещает себе, что в этот раз сделает всё, чтобы больше Антона опасности не подвергать. Оберегать подле себя в маленьком коконе поселения. Отдать всё, что есть и будет. Ежели Антон захочет его тела — Арсений не будет противиться. Цена за душевное спокойствие. Цена за право быть счастливым. Антон же после той ночи так и не воплотил свои намерения. Обнимал жарко, вжимался губами в шею и губы, гладил живот и бока, в моменты, когда Арсений витал между дрёмой и бодрствованием. Но больше не прикасался там, а тем более не доводил происходящее до соития. Арсений не спрашивал, почему Антон поменял своё решение. Но от ласк получал постыдное, но трепетное и окрыляющее удовольствие. Арсений после молитв выходит на залитый закатным солнцем двор, бродит бездумно между телегами с сеном и дровами. Со стороны сараек слышны смех и музыка — сегодня праздник, прихожане устраивают выходной и отдыхают все вместе. Дети визжат задорно — такое счастье. Когда Антон привёл их — измученных, голодных и испуганных, — казалось, что вернуть им веру в жизнь и в будущее практически невозможно. Но Арсений ещё раз убеждается, что люди здесь собрались достойные. Женщины — что за невероятные тут женщины! — детей сразу приняли, окружили материнской лаской и заботой, ведь не только дети на войне потеряли родителей. Ирочка, золото, всё ещё молится об усопших — первая атака забрала всех троих мальчишек. А мужики старших детей к работе приобщают, чтобы те себя чувствовали нужными и важными. Арсений гордится каждым человеком в поселении как собственным ребёнком. И Антоном. Он так им гордится. Это абсолютно другой уровень: сложно стать хорошим человеком в тяжёлых условиях войны, страха, бедности и голода. Но ещё сложнее оставаться хорошим человеком, если ты уже не человек. Арсений обязательно скажет Антону об этом, когда тот вернётся. Когда вернётся. *** Арсений просыпается от крика. Крика и следующего за ним грохота по деревянным воротам. Стена вокруг их маленького поселения стоит чисто номинально — при нападении церковь всё равно не спасётся даже за каменной оградой, а так хотя бы какая-никакая защита от случайных животных из леса и со стороны пустоши. Но пришедшие зачем-то стучат. Если этот грохот можно так назвать. Арсений вскакивает с промёрзшей за ночь постели, накидывает рясу поверх спальной сорочки и через две ступеньки вылетает во двор, где уже скопились мужики: как выполняющие тут роль охраны (опять же, номинально, они скорее следили, чтобы ночью ничего не произошло и не потревожило покой остальных), так и простые работяги. — Что… Что происходит? — бормочет Арсений, просыпаясь уже у ворот окончательно — одна створка висит на последней петле, а в проёме стоит с пято́к мужчин. Глаза у всех подведены чёрным — у Арсения пробегает дрожь по рукам. Одного он даже узнаёт: как и Антон, мужчина посещал церковь с родителями в далёком детстве и также был его, Арсения, учеником. — О-о-о, а вот и святой отец! Ну посерьёзнее разговор тогда будет. Святой отец, армии требуется продовольствие! — И расслабление! — выкрикивает кто-то сзади. — Война закончилась, армия больше не имеет своих привилегий, — неуверенно начинает Арсений, но слышит в ответ только дружный гогот. — Ошибаетесь, война не кончится никогда теперь. И армии всегда нужна будет подпитка. — Мы можем выдать вам хлеба, мяса. И воды, — Арсений всё ещё верит, что сможет решить конфликт — а тут определенно назревает конфликт — миром, но хищные улыбки не обещают такой лёгкости. — Ох, святой отец, если бы всё было так просто. Надо же всегда кушать. И отдыхать. Нам бы ваши замечательные поля да захваченные вами территории очень пригодились. А то в деревне живых домов почти не осталось. — Вашими же стараниями! — вскрикивает диакон Михаил. Арсений поднимает руку — незачем усугублять ситуацию. — Мы ничего не захватывали. Своими руками создали это место для защиты, и готовы взять вас под свой кров. Но тут место миру, а не насилию. — Да вот беда, плевать нам на это, — теперь ржач стоит общий, мужики толкают друг друга кулаками, а один хватает вторую створку ворот и тянет её на себя. Хлипкое дерево едва выдерживает натиск. — Да будьте вы людьми, Бог с вами, — шепчет Арсений, только вот слышат его все — и свои, и чужие. Прихожане и диакон жмутся в единую толпу, кто-то уже держит в руках вилы; незаметно присоединяются и женщины с лопатами. Готовятся защищать свою обитель. Только вот что может кучка деревенщин и пара священников против агрессивно настроенных солдат, увешанных железом? Может, получится уйти без жертв. — План такой, святой отец. Наши люди тут будут жить. Оставляем женщин посимпатичнее и мужиков, согласных под нами ходить. Остальные, уж простите, не нужны тут, особенно старики и дети. Вы сами как, святой отец? Готовы помогать армии? — продолжает наглеть тот, кого Арсений мысленно окрестил главным. — Что значит «не нужны»? — вырывается из Арсения, хотя ему понятна каждая буква и каждый хитрый взгляд. Непонятно только одно: как им самим от себя не тошно и как они ещё могут жить с такими устоями в голове и не гореть одновременно синим праведным пламенем. — Куда же прикажете им идти? — Никуда, святой отец. Тут же могилки им организуем. Лишний рот сейчас — горе в семье. Арсений каменеет телом. Как защитить их маленькую общину? Дело времени, конечно, когда их нашли бы и всех убили — просто так, ради развлечения или вот, за ресурсы, — но время шло, и создалась иллюзия спокойствия и обособленности их маленького островка. Как оказалось, всё же иллюзия. — Позвольте людям уйти! — отчаянно просит Арсений. — Святой отец, не унижайтесь! Мы умрём, но не сдадимся! — вдруг прерывает его один из мужиков, сжимая в руках вилы. — Не прогоним, чертей, так хоть сдохнем с честью. — Не надо убивать!... — лепечет Арсений, понимая, что ситуации он не изменит. Быть кровопролитию. И без разницы, как это назвать — во спасение или защиту — они возьмут грех на душу, и даже учение Божие не остановит никого. Отчаяние захлёстывает, мысли в голове скачут блошками, но ничего придумать не выходит. — Не убивайте детей! — снова умоляет он, понимая, что после их гибели у детей шансов выжить будет примерно столько же, сколько и сейчас, при мародёрстве. — Есть же возможность всё решить без крови? — Чтобы вы нас потом в постелях задушили? Не смеши меня, святоша, — гундит кто-то за спиной «главного». — Примите смерть достойно. — Бегите, отец Арсений, — встаёт перед Арсением широкоплечий Илья. — Негоже вам руки марать, мы сами всё порешаем, а вы бегите да спасите всех, кого успеете. Снова. — Илюша, не надо, прошу тебя! — непослушными губами шепчет Арсений. А что ему предложить? Мученически принять смерть или попытаться защитить свою семью и детей? В глазах Господа первое предпочтительней. Но люди мыслят своей моралью. Сейчас время такое. Наивно верить в мир без насилия. — Вы сделали и так больше, чем могли, святой отец. Спасли нас, когда нам некуда было идти и нечего есть да пить. Считайте, подарили годы жизни. Теперь наше время вас защищать, — его громогласный клич поддерживают остальные одобрительным гомоном. И хоть сердце расцветает от благодарности и любви к этим людям, ничто не перечеркнёт, какой ценой эта благодарность достаётся. Арсений просто хочет мира. Арсений просто хочет жизни. Мужики в проёме всё же доламывают створку и ступают во двор. Огромные топоры и мечи ни в какое сравнение не идут с сельской утварью в руках местных. Этот жалкий бунт закончится быстрее, чем успеет начаться. — Попроливаем святой кровушки, — кровожадно сипит «главный», перекидывая тяжёлую секиру из рук в руки. Арсений пытается кинуться вперёд, немо крича — сплошные рефлексы, что он может с единственным крестом на шее из оружия? — но две женщины, кажется, Ирина и Варя, хватают его за плечи и тянут к себе. Мужики выходят вперёд, закрывая обзор. Арсений видит только длинный поднимающийся над головами меч — таким можно сразу несколько голов снести при нужной силе. Первый лязг железа бьёт по сердцу не меньше настоящих ранений — он здесь, он рядом, и не может сделать ничего, чтобы спасти, чтобы защитить. Даже взять в руки меч и встать стеной перед дверьми церкви — даже этого не может! — Мужики, вы же сильные и волевые, нам такие в армию нужны, — хохочут чужаки, длинными рукоятками отталкивая всё ещё сомневающуюся толпу от себя. — Давайте по-хорошему, времена такие. — Мы живодёрам не прислуживаем, — рычит Илья, получая в ответ только гогот. — Ну что ж тогда… Тогда всех убиваем, ребят, — «главный» закидывает секиру на плечо, а после замахивается. Илья, судя по возгласу — Арсений всё ещё не видит передовую, — бросается вперёд, снова лязг, смех и болезненный стон. В плечи чужие пальцы впиваются всё сильнее — женщины чувствуют, что Арсений готов сорваться и окунуться в гущу событий. — Пожалуйста, прекратите! — кричит он уже в отчаянии. Выход должен быть, он обязательно должен быть, есть правильное решение, но Арсений его не видит, ему бы бежать, спасать детей и кого может, но он словно привязан к огромной секире поводком: уйти сейчас и бросить мужиков умирать за церковь, за него — собственной смерти подобно. Очередной визг железа, ещё несколько мужиков бегут на чужаков, напарываются на мечи, тычут вилами, и Арсений всё же вырывается из захвата и летит вперёд, потерявшись в причинах и в себе самом. Последняя наивная надежда, что не убьют священника — слугу Божьего, гаснет в ту же секунду, что и зарождается. — Святой отец, бегите! — Илюша, жив ещё, за бок держится, но жив, а в глазах паника и ужас, и ничего Арсений не может сделать, чтобы защитить их, а готов, готов уже на всё. Готов на всё, лишь бы спасти. Бог поймёт. Бог милостив. — Остановитесь! — кричит он, ужом проникая в толпу, вскидывает руки, грудью загораживает своих прихожан, словно его одно-единственное тело способно на это. Кругом гомон, Арсений зачарованно глядит, как тяжёлый меч бывшего ученика уже готовится обрушиться на его голову, но вдруг замирает в воздухе, как и всё вокруг. Даже звуки затихают. Арсений не дышит. На нос капает что-то влажное, стекает по губам на подбородок. И ещё. И ещё. Арсений медленно поднимает голову и видит, как огромный меч за лезвие удерживает в воздухе ладонь, по которой и стекает сейчас ручейками тёмная кровь. — Не позволю! — слышит он рык за спиной и даже не успевает обернуться — лезвие над головой раскалывается под давлением пальцев, падает на землю металлическими осколками. Бывший ученик — Арсений внезапно вспоминает его имя, Лёша — вскрикивает испуганно, отпускает искалеченное оружие и делает шаг назад, сбивая стоящих позади товарищей. — Демон! — орёт один из чужаков и тоже пятится к развороченным воротам. Уверенная огромная рука перехватывает Арсения поперёк груди и тянет назад — за спину. За широкую спину Антона, в которую Арсений цепляется пальцами, не смея даже дышать, так и хватая бесполезно ртом воздух. Он живой! Он вернулся! Он смог! — Сколько людей вы успели убить здесь? — не реагирует на возглас Антон, всё ещё не убирая руки с арсеньевского бока — словно тот снова сунется в пекло битвы. — Убирайся, они — наша добыча! — голос в противовес заявлению — такой трусливый, из-за спин — дрожит в остатках бравады. — Я спросил. Сколько. Вы. Успели. Убить. Людей? — у Антона тон спокойный, ледяной даже. Арсений сжимает пальцы на грязной рубахе и шепчет: — Антон, родной, они не успели никого убить. «Главный» отмирает и ухмыляется криво. — Погодите! Это же Антон! Ты же из армии, мы вместе в поле были! Антон! Дружище! — он вдруг расслабляется и даже подходит ближе. — Помнишь? Под рекой сражение? Бок о бок рубились! Антон не отвечает, Арсений лица его не видит и даже представить не может, к чему эти разговоры могут привести. Арсений о военном прошлом Антона ничего не знает. Сердце колет осознание — да что он вообще об Антоне знает? — Точно, Тоха! — откликается Лёша. — Демон армии, «орудие смерти»! Давай с нами! С твоей мощью мы эту церквушку на раз-два разнесём! Тут еды всем хватит! Святошу тебе оставим, если хочешь, он не опасен — всё равно убить не способен. Арсений сжимается в комочек, пряча лицо между напряжённых лопаток. Не способен. Действительно, не опасен и тем самым бесполезен. — Вы правы. Святой отец слишком добр и чист, чтобы себя осквернять таким мусором как вы, — Антон отвечает равнодушно, стальные нотки и успокаивают, и пугают Арсения одновременно. — А мне терять нечего. И я вас всех с лица земли сотру в пыль только за один косой взгляд на эту церковь. Но одного из вас я, пожалуй, оставлю, чтобы донёс до армии… весточку, так сказать. Арсений охает и сильнее цепляется Антону в спину, словно его пальцы смогут удержать такую мощь от праведного гнева. А Антон пышет: кажется, тёмное облако вокруг собирается, чувствуется ярость, он сам будто в размерах увеличивается и раздаётся в плечах. — Мы ж убьём тебя впятером, — неуверенно говорит «главный». — Демон демоном, но ты же не бессмертный и не всесильный. Выбирай правильную сторону, Антон. — Я так и сделал, — тем же нечитаемым голосом отвечает Антон, разворачивается слегка и смотрит в арсеньевские испуганные глаза со знакомой нежностью, так не подходящей происходящему и озвученному только что приговору. — Отойди, Арсений. Не надо тебе на это смотреть. — Антон, пожалуйста! — Арсений сам не знает, о чём просит. Скорее понимает — в грядущем кровопролитии больше всего боится, что чужаки окажутся правы. И Антон действительно не всесилен и не бессмертен против пятерых кровожадных воинов. — Не бойся. Я себе не прощу, если что-то с тобой случится, — шепчет он, но Арсений словно врос пальцами в рубаху Антонову, а ногами в землю рядом с ним. Вертит головой, упирается — как будто время остановилось и можно позволить себе уговоры. — Илюх… Побереги для меня Арсения, — обращается Антон к Илье позади, понимая наконец, что Арсений самостоятельно не уйдёт. И тут же опять ощущаются крепкие руки на плечах, ладони, ласково отрывающие онемевшие пальцы от рубахи. Илья бормочет что-то утешающе, заботливо утягивая в толпу; Антон отворачивается к чужакам, и сердце Арсения снова заходится в ужасе. Кажется, что мгновения, пока он цеплялся за Антона, гарантировали безопасность обоим, а сейчас кошмар возобновился. Диакон Михаил появляется рядом, вжимает голову Арсения в грудь и молится беспрестанно. Гладит по волосам, а сковозь просьбы к Господу Арсений слышит тёплое: — Не бойтесь, святой отец, он справится. Он вас защищать пришёл, никто его не остановит в этом чистом предназначении. Только верьте в него, как мы сейчас верим. Господи, помоги. Гомон чужаков становится уверенней. Илья встревоженно Антона окликает. Жалостливо стонет Иринка, кто-то просит увести прибежавших на шум детей. Арсений зажмуривается. Антона он не слышит. Только ор чужаков, лязг секиры и мечей, нервные вдохи женщин. Руки на голове сжимаются почти болезненно — не дают повернуться к полю боя, не позволяют смотреть. Немой крик в груди стоит, в узел сворачивает внутренности. Мерзкие звуки рвущегося тела. Страждущие стоны. Снова крики — теперь ужаса. Снова лязг. Снова стук. Топот десятка ног. Яркий запах крови. Арсений не помнит, как дышать. Слишком быстро. Слишком долго. Диакон Михаил молится всё громче. В какой-то момент кроме молитв Арсений не слышит ничего. Сам он не вспомнит ни слова из священного писания. Только одно крутится отчаянное

Помогите.

Испуганный выдох Ильи над ухом. Женские причитания. Снова топот. Неожиданная звенящая тишина. Запах крови окончательно перебивает привычный запах гари. — Там женщины и дети, — слышит Арсений через вечность. — Я спрятал их на опушке. Им нужна помощь. Сильные руки отпускают голову, позволяя выпрямиться и наконец оглядеться вокруг. Чужаков у ворот больше нет. Диакон Михаил отодвигается в сторону, и над Арсением нависает тёмная огромная фигура Антона. Чёрные глаза, кровь по лицу, сжатые в нить губы. Чудовищное орудие смерти во всём своём демоническом великолепии. И словно мир вокруг перестаёт существовать. Антон падает на колени, обхватывает Арсения за талию и вжимается лицом в живот, скрутившись в три погибели. За его спиной части того, что уже не назвать телами людей. Осознание накатывает постепенно, толчками, подгоняемое нарастающим гулом вокруг. Люди облегчённо вздыхают. Плачут. Смеются. Наконец, радостно кричат. Спасены. — Испугался? — шепчет Антон ему в грудь, едва касаясь креста губами. Арсений лишь краем глаза успевает увидеть, что группа прихожан уже двигается в сторону леса, женщины рассыпались вокруг, готовясь принимать спасённых, прежде чем мир снова сжимается только до них двоих. — Очень. — Прости меня, — Антон крепче сжимает руки и шумно втягивает носом воздух. — Прости меня. Арсений обнимает грязную со спутанными волосами голову и также крепко прижимает к себе. — С возвращением, любовь моя. *** Когда они последними заходят в растопленную баню, на дворе уже ночь. В дверях встречаются приведённые Антоном девушки — благодарят тихо, неуверенно кланяются. Антон уже в предбаннике говорит, что они боялись идти с ним, но одна из деревенских была на сносях и в очень тяжёлом состоянии. Страх неизвестности был перечеркнут страхом потерять ребёнка. Арсений наполняет кадку водой, готовит тряпочки да нужный в мытье скарб — Антон и одетый выглядит так, будто спал, зарывшись в землю, а под одеждой наверняка немало работы. И это действительно так — на обнажённом теле как грязь и копоть, так и россыпь синяков и подживающих ранок. Арсению каждую хочется исследовать пальцами и забрать себе. Моются в четыре руки: сталкиваясь ладонями, взбивая пену меж пальцев, оглаживая шеи и плечи ласковыми прикосновениями. Арсений мыться не планировал, даже рубаху не снимал поначалу, но теперь мокрый по колено, поэтому терпеливо принимает взаимную услугу. — Тебя не было так долго. Я… Я боялся, что ты не вернёшься, — озвучивает всё же Арсений очевидное. Слова наружу просятся, но они все повторяются: скучал, боялся, волновался, извёлся, мучился. — Больше я тебе боли не причиню, никогда, — отвечает Антон, проводя тыльной стороной ладони по шее и вниз по груди. — И обещаю — никто дальше ворот церкви со злым умыслом не пройдёт. Я жизнь положу, но созданный тобой тут рай сохраню. Арсений всхлипывает, не заметив, что на глаза уже давно давит предательская влага, а нос забит. Словно почти месяц копилось всё, хоронилось в уголках души, а теперь это резко высвободили и вдруг растворили в воздухе. И вроде легко так становится, но от резких перемен сердце заходится неистово и слёзы трудно сдержать. Тело Антона от трения розовеет, чистая кожа скрипит под пальцами. Только синяки да ссадины теперь напоминают про тяготы похода и пережитое вдали друг от друга время. Синяки, ссадины и скулящий внутри Арсения ужас, который медленно и с трудом себя изживает с каждой спокойной минутой рядом с Антоном. — У меня масло есть. Из деревни привозили давно, в обмен на молоко. Говорят, живительное, любые ссадины успокаивает, — Арсений выскальзывает из горячих рук, подходит к принесённой нехитрой утвари: щётки, жёсткая мочалка, кусок тёмного мыла, флакон с маслом, полотенца, рубахи. Возвращается к уже усевшемуся повыше на полку Антону — баня остывает, жар только по верхам остался. — Надо было подтопить, не греет уже совсем, — расстроенно добавляет он. — Я месяц только в реке ледяной купался. Для меня за счастье просто тёплой водой умыться, — улыбается Антон и с интересом смотрит, как Арсений капает на ладонь вязкую жидкость и начинает втирать её в самый глубокий синяк на плече. — Какое полезное масло. — Правда? Чувствуешь что-то? — вскидывает брови Арсений и вглядывается в прищуренные зелёные глаза. Антон расслаблен и, кажется, доволен происходящим, а значит, и Арсению есть повод радоваться и успокоить наконец свою мечущуюся душу. — Руки твои мягкие чувствую да сердце горячее. Сядешь ко мне на колени? Арсений глаза широко распахивает и чувствует — по щекам и шее расползается жар. И перемена обстановки вновь так разительна, что сердце не успевает привыкнуть, переходя на новый ритм. Мир с Антоном и мир без него как реверс и аверс — перевернулось всё в мгновение, и даже дышишь уже другим воздухом. — Я… Я думал, не хочешь ты больше, — шепчет Арсений неуверенно, замедляя касания пальцами на ссадине. Задумывался ли он, почему Антон свои намерения касательно тела его поменял? Конечно. Искал ли вину в себе? Естественно. И даже нашёл. — Ещё больше хочу, Арсений, — Антон снова переходит на уже забытые бархатно-рычащие нотки. — Так сильно, что сам себя бояться начал. Но ради тебя я и не таких демонов в себе усмирю. Так сядешь? Лицом к лицу. Как блудная девка — Господи, прости. Но так тепло и правильно: прижаться животом к животу, прильнуть всем телом, раскрытой душой. Словно нет позы ближе и интимнее, чем руками окутать кудрявую голову и прижать её к измученному страхом сердцу. Так знакомо, так правильно. Антон гладит по спине, скользит по талии и касается невесомо ягодиц. Арсений сжимается от ласки, сильнее пальцы в волосы погружает. — Ни секунды не было, чтобы я не думал о тебе, Арсений. Я клянусь, только мысль о том, что я вернусь к тебе, меня несколько раз из преисподней доставала. — Я мечтал оказаться у тебя в кармане, стать к тебе так близко, чтобы никакие силы не могли нас разлучить, — вырывается трепетное признание. Арсений готов был уже вслед за Антоном идти, лишь бы был шанс ещё раз сжать его ладонь в своей руке, а на губах ощутить влажный поцелуй. Антон легко вздрагивает под ним — слова греют и ласкают уставшую демоническую душу. Руки плотнее прижимают живот к животу. — В кармашек я тебя посадить не смогу, но есть ещё и другие способы стать ближе и воссоединиться душой и телом, — хитро говорит Антон, и Арсений ощущает жар не только на лице, но и, кажется, на всём теле. — Могу показать. По ногам уже холодом веет из-под двери, но Арсению это не помогает — он горит от одних антоновских слов. Не настолько чист и невинен он душой, чтобы не понять направление высказанной мысли. И совсем было бы ложью убеждать себя, что не думал об этом и не ждал горячих ладоней на своей обнажённой коже однажды. Господи, помилуй. — Покажи, — доверчиво и тихо, одними губами, отвечает Арсений, и лёгкие сдавливает от искренней радости в тёмных от вожделения глазах напротив. Антон целует нежно, медленно, водя по щекам и губам носом, словно намечая цель для следующих прикосновений. Арсений закрывает глаза, отпуская все свои сомнения — разлука окончательно показала, каков этот мир без Антона, без его тёплых слов и ласк. И Арсений в этот мир теперь возвращаться не хочет. И в этот раз хочет показать всю глубину своих чувств, чтобы даже доле сомнения в Антоне не оставалось места. — Люблю тебя, Арсений. Люблю безмерно, — вырисовывает дыханием на ключицах и груди Антон каждое слово. — Всё для тебя сделаю, всё, что захочешь. Прикажешь быть подле — останусь навсегда. Изгонишь — уйду. Даже смерть от тебя будет благословением. — Не говори так, — всё-таки вырывается очередной всхлип, по лицу то ли слёзы, то ли пот текут — Арсению всё равно. С Антоном можно быть искренним и окончательно честным с собой. — Я люблю тебя и буду делать счастливым, как смогу. Я теперь не буду от тебя убегать. Хочу твоим быть безраздельно, Антон. Антон на последних словах прямо в глаза смотрит, даже дыхание задерживает. Потом падает лбом на Арсеньеву грудь и глухо воет. — Только ради таких слов можно Люциферу простить плен моей души. Арсений даже не пытается возражать — сам давно уже согласен, что лишь волей падшего ангела они с Антоном получили этот шанс на светлое и трепетное счастье. И ежели так, значит, то и Божий замысел тоже. — Возьми меня, Антон, — стыдливо шепчет Арсений, чувствуя, как сильные пальцы нервно дрожат на его ягодицах, сдерживаемые то ли страхом, то ли неуверенностью. Нежный, его предельно нежный и заботливый Антон. Арсений чувствует — тот никогда не причинит ему вреда и никогда поперёк его слова действовать не будет. И это наполняет безграничным теплом и отзывчивостью. — Сердце моё уже забрал всецело, только тело осталось. Антон головы не поднимает, снова невнятно воет в грудь — жаркое дыхание ощущается до живота. — Невозможный, — через силу выдыхает он, а пальцы начинают свой путь по ягодицам ниже, сжимая и раздвигая их. Арсений старается расслабиться, но забытые после первой ночи вместе, непривычные ласки всё ещё сковывают тело — но не сознание. — Я же и правда овладею тобой, как мужчина женщиной, ты же понимаешь? — Понимаю, Антон, всё понимаю. Я согласен, только скажи, что мне делать? — собственная неопытность не смущает, но приводит к растерянности. Кажется, что просто сгорать от любви и страсти в кольце Антоновых рук — возмутительная праздность и грех бездействия. — Ты одним своим существованием всё делаешь, — Антон опускает до рычащих низких ноток голос и слегка двигает бёдрами, приподняв Арсения ладонями под ноги. По промежности скользит влажный и крепкий член, Арсений замирает мышкой от незнакомого ощущения. Антон стонет утробно и усаживает Арсения обратно, зажав себя его ягодицами. — Где там твоё масло? Арсений растерянно оглядывается, находит флакон и вручает Антону в руку, не понимая, зачем тот хочет вернуться к обработке ран. Только вот Антон никаких ссадин не мажет, а капает себе на пальцы и приставляет их сзади, ныряя меж ягодиц. Арсений нос в Антоновой шее прячет и дышит тяжело. Готов душой, но готов ли телом? — Так не больно будет, Арсений, — совсем тихо говорит Антон, поглаживая вход в арсеньевское тело и вдруг совсем немного ныряя в самую глубину. Арсений напрягается и коротко вскрикивает, скорее от неожиданности — масло действительно сглаживает неприятные ощущения, палец скользит без сопротивления. — Говори, только говори, если что не так. Арсений судорожно вздыхает, перетекая руками на антоновские плечи. Желание соединиться с возлюбленным сильнее стыда, да и с каждым нежным проникновением пальца и собственное возбуждение нарастает, как и Антоново под бёдрами. В голове марево тумана, мир снова схлопывается до двух душ в плену тел, только дыхание тяжёлое и тихий стон, в котором с трудом узнаётся собственный; горячие губы покрывают его шею и грудь новыми поцелуями. Арсений даже не сразу понимает, что его член обхватывает широкая грубая ладонь и в противовес шершавой коже ласково поглаживает предельно отзывчивую плоть. — Чувствуешь? Чувствуешь меня, Арсений? — голос Антона сиплый, глухой, Арсений с трудом его улавливает, увязая в нахлынувшем потоке ощущений. — Господи Боже, помилуй душу грешную, — рвутся из Арсения слова, которые он повторяет изо дня в день, в голове одновременно три молитвы, но ни одна не перекрывает разгорающегося внутри желания — такого сильного и страстного, какого Арсений в своей жизни ещё не испытывал. Плоть слаба, но что такое эти два слова сейчас, просто пыль: Антон Арсения не просто расслабляет — подчиняет себе и мерному движению своих рук. Антон целует снова, время окончательно теряет смысл — сколько они здесь? Час? Ночь? Только по ускользающему жару растопленной печи можно определить, что мир не остановился вокруг них в очередной раз. Пальцы пропадают из промежности, оставляя за собой слабое ощущение пустоты — Арсений тянется за Антоном, как щенок за рукой хозяина. Антон на это фыркает смешливо и шепчет на ухо: — Сейчас будет больше, Арсений. Не молчи только: говори, кричи, стенай. Хочу слышать тебя, святой отец. Если бы Арсений помнил ещё буквы в любом слове — к нему плотно прижимается горячий член, давит ласково и, преодолев сопротивление, проникает внутрь, скрепляя два тела в единое целое. Сиплый вскрик разрывает треск из печи, Антон вторит ему громким стоном. Если бы Арсений знал раньше, что соитие — это не только про тело. Тут душу распирает сильнее, в груди клокочет восторг и признательность: он любит, он любим, и происходящее лишь подкрепляет всю величину их чувства и его правильности. Антон проникает совсем глубоко — Арсений бёдрами касается чужих и в очередной раз задыхается от ощущений, — и замирает вдруг, только грудь часто-часто вздымается и ладонь меж лопаток ходит. Какое-то время не происходит абсолютно ничего, ни движения, ни звука; но Арсений познаёт о себе так много — и телом, и духом, — что даже не замечает этого промедления. — Любить тебя — единственно верное, что я совершил в своей жизни, — надрывно говорит Антон, и Арсений чувствует, как в его тесноте дёргается горячая плоть. Грешным желанием жжёт душу — остаться вот так в вечности, в крепких объятиях, со сплетёнными конечностями и соединёнными телами. Ближе, чем сейчас, он к Антону не был никогда. И разделение их теперь точно одной души на два тела теперь кажется досадной Божьей ошибкой. Кулак между ног снова приходит в движение, высекает искры из тела — постыдное, но невероятное удовольствие, усиленное только тем, что это всё Антон, а не кто-либо другой. Терпения духа в Арсении море, но терпения тела рядом с любимым нет совсем. И понимание, что Антон, протяжно скуля, двигается в нём в изнеможении, на пределе, только убеждает Арсения в единстве их переживаний. Господи, благодарствую тебе за всё. *** Антон выносит его на руках — закутанного в белую огромную простыню, разомлевшего и бессильного. Ночь непроглядна, только глаза Антона, сверкающие демоническим отблеском, что-то могут увидеть впереди, чтобы до кельи дойти без преград. Арсений с минуту смотрит на Антона во мраке, на его довольное и расслабленное лицо, прежде чем прижаться к широкой груди головой и прикрыть глаза. Такой защищённости ему не дарила даже вера, Господи, прости за мысли греховные, но именно сейчас он понимает — в эти минуты ничто не способно причинить ему вред. До тех пор, пока он, прижатый крепче, чем младенец к матери, находится у Антона на руках. И пока Антон находится перед Арсением на коленях.