Часть 1. Глава 5
5 апреля 2025 г., 18:41
Рука морской твари обугливается над пламенем, источая сладкий аромат жаренного мяса. Он был бы почти аппетитным, если бы не въедливый запах сгоревшей до черноты кожи. Когда этот ужин закончится, и он упадет лицом в слежавшуюся подушку — этот запах будет преследовать его, даже во снах. Запах чужой смерти, запах голода и грядущей сытости. Запах спасения, означающий, что он проживет ещё немного. Гоын говорил, что Хонджуну стоит поблагодарить капитана за то, что на вертел не нанизали его самого.
Хонджун видит, как обнажается лучевая кость, когда острый нож обрезает зажаренную плоть неровными пластами. Языки слишком сильного пламени облизывают её, окрашивая в черный шкворчащий жиром саван смерти. Гоын голыми руками передаёт отрезанные куски мяса остаткам команды, собравшейся вокруг пламени голодным роем. Оборванные и грязные, изможденные бесконечной жарой, высушенные палящим солнцем, они уже мало походили на тех героев, что уходили из порта семь месяцев назад. Они хватают еду грязными дрожащими руками, тут же пихают в раскрытые сухие рты и глотают почти не жуя. Тянутся снова, потому что после затяжного голода, каждого кусочка слишком мало. Сирена одна, а их пятнадцать человек. Они засолили большую часть её хвоста, и поделили остатки на всех. Зажарили органы, даже сердце не стали беречь. Кому-то достаются отрезанные по суставу пальцы, с которых поленились выдрать когти, не страшась пораниться. Мяса в них немного, но они не позволят пропасть ни грамму.
Капитан сидит чуть в стороне от остатков команды, такой же грязный и уставший. От толпы его отличает только осанка и неспешность движений, вбитая каждому аристократу с пеленок. Он поедает обжаренное сердце медленно, смакуя и растягивая каждый кусок, даже если у его ноги стоит полная миска, кажется, с почками и чем-то ещё. Иногда его мутный взгляд обшаривает толпу в поисках сына, бесполезно, и снова возвращается к еде. Не прожаренное сердце истекает кровью на его грязные пальцы в тяжелых перстнях.
— Где Хонджун? — Гоын поднимается голову, тоже заметив, что не видел маленького чумазого лица в этой куче, — Кушать подано, маленький капитан!
Хонджун, свернувшийся незаметным комком у перил, не отзывается. Из своего укрытия он прекрасно видит всю палубу, но вот его самого за частыми рейками перил и завесой густого дыма не видно. Он смотрит в узкий просвет резного дерева, как с каждым взмахом ножа шансов на свою долю мяса у него становится всё меньше. Это радует и пугает его. Живот, кажется провалившийся до самого позвоночника, урчит и болезненно крутит только от запаха. Если бы это его крутили над огнём, пропекая с каждой стороны до черной корочки, он пах бы также вкусно? Хонджун сглатывает набегающую слюну, и сжимается плечи руками сильнее и сильнее, только чтобы не ринуться в эту голосящую толпу. Не уподобиться им и не расталкивать людей локтями, пытаясь урвать кусок побольше.
— Тебе нужно поесть.
Хонджун переводит слезящийся от едкого дыма взгляд на Юнхо, усаживающегося на пару ступеней ниже. Даже под слоем недельной грязи, видно насколько он бледен и худ. Его рука, держащая глиняную миску, дрожит. Хонджун смотрит на худые запястья, выглядывающие из широких рукавов рубахи — точно оборванные паруса на рее. Печальное зрелище, хуже только эти темные сухие глаза или черные куски мяса со сгоревшим жиром. Пытаясь придать цивильности их ужасающему акту почти каннибализма, Юнхо уложил их ужин неровной кучкой в красивую тарелку из капитанского сервиза и даже положил серебряную вилку. И факт того, что Юнхо, словно пытаясь быть лучше, взял плоть с хвоста, не делал их поступок менее отвратным. Тарелка с тихим стуком оказывается у ног Хонджуна, а Юнхо отворачивается, уставившись блестящим взглядом в свою порцию.
Голод был страшен. Он был безобразен и чудовищен. Он поглощал волю и всё, что было в голове Хонджуна, это то, что он чертовски голоден. Он хотел съесть всё, что принёс ему Юнхо. Обглодать каждую косточку, чтобы пожирающее чувство, крутившее его впалый живот, и боль под ребрами стихли. Почувствовать сытое тепло в животе. Мягкость плоти на языке. Капли жира на губах. Он хотел этого.
Хонджун не берёт вилку, признавая своё падение во всей полноте. Его руки, обветренные и трясущиеся, хватают мягкое мясо и, прежде чем успевает осознать разумом, он чувствует. Сочность и мягкость. Гарь и сладость. Кровь и огонь. Его падение, его развращение было восхитительно на вкус.
— Я не хочу умирать, — хрипло говорит Юнхо, сжимая миску в руках до побеления. Он бросает короткий взгляд на давящегося Хонджуна, и мучительная судорога уродует его слишком юное лицо. Что бы он ни хотел услышать от Хонджуна, чтобы он ни желал увидеть — этого нет. Горячие слезы стекают по грязным впалым щекам маленького капитана, пока он заглатывает куски один за другим, почти не жуя. Торопливо слизывает с пальцев текущий сок, смешанный с грязными слезами. Медленно Юнхо подносит вилку с наколотым куском к приоткрытым губам. В его глазах пустота, такая же бесконечная, как в черных глазницах мертвой сирены, когда он все-таки кладет мясо на язык.
От сирены остался только обглоданный череп, надетый на пику, выставленный на показ всем налетевшим ветрам и океану. Хонджуну чудится, будто за криками и треском огня он слышит, как завывает ветер в её пустом скелете. Слышит шорох куцых прядей обрезанных волос, которые ветер перебирает между прозрачными пальцами — словно ласкает своё безвинно убитое дитя. Уносит в океан въевшуюся боль и ужас смерти из белых костей. Только Хонджуна более не трогает, не приносит облегчения легким порывом. Ветер обходит его стороной, оставляя пропитываться дымом снаружи и чужой кровью изнутри.
Пустые глазницы сирены обращены к забившемуся в угол Хонджуну, все медленнее поедающему её плоть. Он не видит, но знает, что там упрек. Почему она должна была умереть, чтобы такие поганые люди, как капитан и его сын, смогли прожить ещё немного? Каждый последующий кусок, оседает камнем в его желудке. Копошится внутри живота как живой, медленно натягивает кожу, пытаясь выбраться.
Чем она заслужила смерть? Чем Хонджун заслужил жизнь? Он читает эти вопросы на впалых багровых щеках, обнаженных до костей, на окровавленных зубах, больше не скрытых мягкими губами.
Он поедает. Даже отстранившись от ненавистных охотников физически, он становится одним из них всей своей сутью, становится своим отцом. Обреченно смотрит на кишащие у пламени тела, как в зеркало, и ненависть в нём становится всеобъемлющей. Пожирающей. Она здесь, голодная, готовая заглотить Хонджуна в своё чёрное нутро целиком. Он не может сопротивляться ей, никогда не мог, не то что сейчас, когда на его губах остывает вкус сирены. Её беззубый рот накрывает Хонджуна одним махом и наступает темнота.
Хорошо, что мать умерла и никогда не сможет узнать, как низко он пал.
— О чём вы думаете? — голос Кан Ёсана холоден в своём безразличии. Во мраке каюты, под тусклым светом масляных ламп, едва пробивающимся через черные от копоти стекла, он сшивает глубокую рану капитана, не позволив лекарю и взглянуть на неё. Серебряная игла безжалостно прокалывает тонкую, воспалённую кожу на ладони Хонджуна. Черная нить стягивает края пореза, скрепляет швы круглыми узелками. Они похожи на головы крошечных насекомых, как у лесных муравьев, чьи гнезда Хонджун ворошил в детстве. И эти крошечные головки, лишенные тел, все еще пытаются откусить от него кусочек. Кровь сочится из-под ледяных пальцев не переставая. Некромант стирает её белым платком, снова и снова. Методично, выверенно.
— О моём отце, — Хонджун неотрывно смотрит, как быстро расцветают кровавые пятна на белой ткани. Они похожи на те цветы крабовой яблони, которые матушка вышивала на платке для него. Тогда было солнечно, но они прятались в прохладной тени беседки в медленно увядающем саду. Хонджун пил ледяной лимонад, наблюдая за её кропотливой работой. Сейчас он пьёт крепленое вино, обливаясь потом от жара горящих совсем рядом масляных ламп.
— Вам стоит отпустить его, — не поднимая глаз говорит некромант, делая ещё один стежок и срезая нить, — иначе его призрак не позволит вам уснуть.
Хонджун смотрит на ровные стежки и едва дергает пальцами. Кожа на ладони неприятно зудит и тянет от малейшего движения. Ёсан накладывает на рану чистый хлопковый бинт, туго стягивая на каждом обороте.
— Хотите сказать мой отец не может упокоиться, потому что я взываю и проклинаю его каждую минуту? — с тихим смешком Хонджун откидывается на спинку скрипнувшего стула, продолжая наблюдать. Кан Ёсан складывает свои инструменты в небольшой сундук так же спокойно и методично, как сшивал его плоть. Ни единого лишнего движения.
— Вы продолжаете подкидывать дрова под его котел, забыв, что и сами находитесь там же, — подумав, говорит Ёсан и, наконец-то, смотрит в чужие смеющиеся глаза.
— Я помню, но с удовольствием продолжу, — говорит Хонджун весело. Если его отец сейчас вертится в своем сосновом гробу, наматывая жемчуг на шею, он готов не спать до смерти.
— Вам это нравится, не так ли? — тон едва меняется, но Хонджун полагает, что это проявление легкого любопытства. Он приподнимает бровь, безмолвно прося уточнить, хотя прекрасно понимает, о чём вопрос. Ёсан кладёт перед собой лист белого пергамента и перо, прежде чем ответить.
— Причинять себе боль. За что именно вы наказываете себя, капитан? — огонь пляшет в неподвижных зрачках некроманта, делая его взгляд почти живым. Можно было бы обмануться, если бы не эта вечная неподвижность. Живой человек не сидит так ровно. Он дышит, ёрзает, теребит пальцами, а не замирает в одном мгновении часами.
Хонджун прижимает край медного кубка к губам, словно бы раздумывая над ответом. Причин так много, так много грехов и крови на его уставшей душе. Он мог бы сделать вид, что теряется в их слишком большом количестве, но ответ всегда будет один. Кан Ёсан знает это не хуже него, но им почему-то нравится задавать бессмысленные вопросы, придавать фальшивой весомости словам.
— Вы общались с Чон Юнхо? — Хонджун криво улыбается, топорно переводя тему, — уверен, вы бы быстро нашли общий язык.
Кан Ёсан тянет губы в искусственной улыбке, жуткой в своей без эмоциональности, и придвигает к пергаменту маленький пузырек с кровью. Чернила у некромантов не в почете, а потому Хонджун проявил щедрость капитана и поделился своей кровью. Пузырьком больше, пузырьком меньше — ему уже было плевать.
— Когда вы умрете, могу я забрать ваше сердце? — спрашивает некромант бесстрастно.
Хонджун удивленно вздыхает. Это вовсе не было кружевом бессмысленных вопросов. Это был настоящий открытый капкан.
— Достаточно ли оно искалечено для этого, — это даже не вопрос, скорее рассуждение вслух. Хонджун проводит кончиками пальцев по губам, чтобы не прикоснуться к горлу в слишком красноречивом жесте. Будто бы пульс на шее мог рассказать, что с его сердца уже достаточно. Слишком давно было достаточно. Хонджун прислушивается к себе, желая ощутить это ровное бесконечное «хватит», но ощущает только пустую тишину. Сердца сирен, которые он вынимал из ещё теплой груди, были крупными и полными крови, тяжелыми и сильными. Ему казалось, что достань оно своё, вид будет совершенно другим: рыхлые слои истончившихся мышц, пустота артерий. Ничтожное, полое сердце, словно сотканное из тонких тряпок.
— Ещё нет.
Хонджун не успевает себя одернуть, а потому совершенно неуместно и пристально смотрит, как некромант отпивает вина из своего кубка. Кан Ёсан впервые делает это на его памяти. Ранее все подношения капитана, будь то вино или еда, им игнорировались, но сегодняшний день собирался стать особенным сверх меры.
— Но будет? — словно завороженный зрелищем капель вина на чужих губах и дернувшимся горле, Хонджун задаёт вопрос не совсем осознавая его. Даже голос звучит чужим и далеким. Видимо вино, которое он хлестал чтобы заглушить боль, наконец-то ударило в голову.
— Будет, — кивает Кан Ёсан, едва прикрыв глаза тонкими веками, словно скрепляя обещание, — это хорошее вино.
— Тогда заберите его, когда меня не станет, — слова слишком легко срываются с губ, и на лице некроманта тут же расцветает улыбка. Почти настоящая. Хонджун усмехается в ответ. Никто из них уже не уточняет, на что именно он дал разрешение. Вина в его распоряжение было более чем достаточно, а сердце всего одно. Отдать его некроманту было бы неплохой платой.
— Чьё сердце вы отдадите для второго ритуала? — спрашивает некромант, окуная перо в кровь. Слова ложатся на пергамент витиеватыми буквами, одно за одним, складывая устное решение в клятву на крови. Хонджун подписывался кровью на слишком многих заказах от Цитадели, но этот ощущается особенным. То, на что он готов пойти ради брата, изумляет даже его самого.
Хонджун осушает свой кубок одним глотком, под пытливым взглядом некроманта. Имя слетает с его языка слишком легко. Совершенно безжалостно он подписывает приговор другому человеку, который прямо сейчас возможно безмятежно спит, и не чувствует ни капли вины. Впервые он задумывается, что слишком легко решает кому жить, а кому умереть. Чувствует ли его отец тоже самое? Безразличие к ещё одному.
Все те, кто бежал с Утопии, едва заслышав о некроманте были умнее тех, кто решил остаться. Хонджун отпускал их с легким сердцем, хотя Гоын осыпал трусов проклятьями в спину. Всё знают, что с некромантами об руку ходит смерть, и только глупец не боится её. Только отчаянный зовет её, только жаждущий идёт к ней навстречу — никто из них не знает какой она будет. Хонджун бы отдал своё сердце без сожалений, как жаль, что для некроманта оно ещё не достаточно страдало.
Хонджун размашисто ставит подпись своей кровью внизу листа. Приговор подписан. Все решения приняты.
— Всё имеет свою цену, — говорит некромант тихо, пока они оба смотрят на медленно высыхающие кровавые буквы, — рука заживёт, когда дыхание сирены оборвётся. Проклятье падёт, когда вас не станет.
— И умрём в один день, — хмыкает Хонджун с тусклым весельем, ведь это та ещё прихоть судьбы: кто из них пойдет на дно первым, — как обрученные.
— Повенчанные смертью, — поддерживает Кан Ёсан, прикладывая руку к груди и делая крошечный поклон, — и вашим слугой.
Хонджун коротко смеется, с некоторым сожалением наблюдая, как некромант собирается уйти. Мертвый покой, который приносит с собой Кан Ёсан, слишком желанен для капитана. Чтобы заглушить навязчивые мысли, которые уже начинают копошится на краю его сознания, нужно напиться до беспамятства или встать рядом с некромантом. Хонджун предпочел бы второе, но это уже не его выбор.
— Им обоим нужно знать, — говорит Ёсан напоследок, заглядывая в задумчивые глаза капитана.
— И я не могу просить вас сделать это, так? — Хонджун переводит взгляд на висящий гарпун, и едва хмурится. Его отец смотрит на него из темноты глазами лишенными век. Он таится в танцующих тенях, ожидая, когда гость наконец уйдёт, и ему больше не нужно будет прятаться.
— Не можете, — звучит тихое, и следом закрывается дверь.
Хонджун остаётся один на один с собой, и это худшая из возможных пыток. Его отец никогда бы не смог истязать его так, как он сам. Бесконечно и безжалостно.
Гарпун на стене истекает черной загустевшей кровью. Отец выползает из мрака и собирает её бледными руками, чтобы умыть обезображенное лицо.
— Это не поможет, — говорит ему Хонджун снисходительно, прекрасно зная, как это выглядит со стороны. К счастью, его безумие некому разделить. Отец игнорирует его, продолжая втирать кровь в свои глаза. Хонджун не впечатлен, даже когда он складывает переломанные кисти лодочкой и загребает её с пола, чтобы пропихнуть в рот вместе с пальцами. Его отец даже в смерти был ненасытен.
— Что ж, — хмыкает Хонджун, приподнимая кубок с таким же красным вином в его сторону, — выпьем вместе, отец.
Мертвый капитан резко разворачивается к нему и тут же замирает с нелепо прижатыми к окровавленным губам пальцами. Его белесые зрачки смотрят на Хонджуна с интересом.
— Тост! — торжественно говорит Хонджун, жадно впитывая выражение чужого лица, — за твоего сына, убившего ради сирены!
Вопль чистой ярости клокочет в глотке мертвого капитана, пока он бешено перебирает руками, стремясь доползти до Хонджуна и разорвать его на куски окончательно. Но капитан лишь смеется с его нелепого тела, лишенного ног, с того, как оскальзываются окровавленные ладони по полу, роняя его безобразное тело снова и снова. И, позабавленный, Хонджун выходит в ночь, прихватив с собой вино. Нужно бы увидеть того, ради кого он зарежет своего боцмана.
*
Еда на языке кислит. Если бы Уён не видел лично, как кок зачерпнул её из общего котла, решил бы, что это только для него намешали помоев. То, что этого не произошло сейчас, вовсе не значило, что этого не произойдет позже. Уён показательно зачерпывает полную ложку и отправляет в рот. Он ел перед некромантом, что ему проглотить этот вязкий ком каши с вяленым мясом перед лицом всего-то людей? Перед лицом тех, к кому он успел втереться в доверие и разрушить его всего за один неполный день. Уён не склоняет головы, как они могли бы ожидать, и кажется именно это накаляет общую атмосферу в трюме до отчетливого предчувствия скорого кровопролития. Склони голову, Чон Уён. Признай свою вину. Признай свою связь с тварью. Сдохни, предатель. Уён пирует на их ярости. Тщательно её пережевывает и прямо встречает полные ненависти взгляды. — Вот сукин сын, — Уён слышит это достаточно ясно в почти звенящей тишине, — он должен висеть на столбе, а не жрать тут как ни в чем не бывало. Знали бы они, что Уён уже подвешен, сошли бы с ума от досады. Уён показательно наслаждается едой, зная, что ни чужая ненависть, ни своя вина — ни что не помешает ему защитить Сонхва. Что, как бы не тошнило от самого себя, от неизвестности, Уён будет есть, будет защищаться от их кулаков. Ради Сонхва, оставшегося в темноте и беспамятстве плена. Ради своего океана, страх за которого лишил его возможности даже задремать в эту жуткую долгую ночь, как бы сильно он не был измотан. Он бы бросился за борт прямо сейчас, если бы не тошнотворная мысль о том, что едва он переступит порог, Сонхва не станет. Его не пугают собственные расчетливые мысли об убийстве караульных или тех, с кем ещё вчера он ел за одним столом, на их пути к свободе. Дрожь ужаса пробирает его тело не от страха быть покалеченным охотниками, а от одной мысли о том, что происходило сейчас там, в обманчиво тихой глубине за бортом Утопии. Сходил ли его океан с ума от горя, почуяв разлитую в океане кровь? Слышал ли он крики Сонхва? Что будет с самим Сонхва, когда сознание вернется к нему в полной мере? Тот шепот в бреду горячки трудно считать разговором. Юнхо сидит по левую руку от Уёна, молча поглощая свою едва теплую еду. На его скуле и щеке расплывается уродливый синяк, как и наверняка по всему телу не мало синяков поменьше, но он все ещё сидит рядом, показательно для остальных. На свои травмы, полученные в бесполезной борьбе с Юнхо и Чонхо, Уён отказывается обращать внимание. Иногда тяжелый взгляд Юнхо весомо падает на чужие лица, угрожая, пригвождая к месту. Даёт обманчивое чувство защиты, но Уён знает: как только останется один, все эти люди отбросят свои ложки и полные тарелки и ринутся на него. Когда их ярость достигнет апогея, даже Чон Юнхо их не остановит. Он почти чувствует удары на своих ребрах, но продолжает есть, зачерпывая как можно больше. Свою порцию он заканчивает в рекордные сроки и собирается уйти к Сонхва, когда рука Юнхо ложится на его плечо. Безмолвное оставайся на месте, на которое Уён хочет возмутиться, припомнив Юнхо, что они враги друг другу. Но не двигается с места, когда слышит тяжелую поступь наверху. Шаги по лестнице звучат слишком знакомо и громко в этой напряженной атмосфере замкнутого трюма. Уён чувствует, как спускаются колючие мурашки по спине, и поднимает глаза на тонущую в тенях лестницу. Сон Минги, хмурый и собранный, спускается вниз и останавливается так и не сойдя с последней ступени. Он в полном обмундировании, на его поясе висит кнут, а лицо подчеркнуто отстранённое. Такое, которого Уён никогда у него не видел прежде, не в свою сторону. Перехватив раскачивающийся слишком близко к лицу фонарь, Минги безошибочно находит взглядом Уёна, застывшего истуканом подле Юнхо. Уён легко считывает скрытую опасность в его напряженной фигуре и прищуренных глазах, и всё понимает ещё до того, как приказ будет произнесен вслух. — К столбу наказаний, Чон Уён, — говорит боцман, и тихий, но воодушевленный ропот прокатывается по рядам охотников. Они вскакивают со своих мест, бросая ложки и недоеденную пищу, лишь бы увидеть всё своими глазами. Уён чувствует себя тем самым преступником, которого ведут на эшафот, а праздные зеваки бредут следом, стараясь толкнуть или кинуть камень вслед, прежде чем ублюдку отрубят голову. Это почти весело. У него даже есть провожатый в лице Юнхо, что идёт след в след, закрывая спину Уёна своей. Жертва не должна пострадать раньше, чем за неё возьмется палач. Уён поднимается на палубу с гордо поднятой головой, хотя и чувствует предательскую дрожь в коленях. Его никогда не пороли публично, но он чувствует неизбежность и некоторую заслуженность наказания. Если они насытятся его кровью, и пресыщенные, не обратят своих поганых взоров в сторону трюма — так тому и быть. Невольно он бросает взгляд на мостик, ожидая увидеть капитана, но там лишь рулевой. Почти облегчение, почти сожаление. Уён не знает, что мог бы противопоставить капитану сейчас, особенно когда вынужден снять китель и рубашку. Он может лишь подойти к столбу, едва поджимая губы, когда проходит мимо выжженного круга на палубе. Ему мерещится запах крови, которую уже отмыли, слышатся крики, которые уже стихли. Быстрым взглядом он скользит по далекому горизонту по левую руку, бросает короткий на туманный берег по правую. Океан выглядит обманчиво пустым. И чувство, что это только видимость, заставляет сжимать зубы крепче. Ему нельзя кричать. Ему нельзя позволить ни одному звуку сорваться с губ. И он отчаянно храбрится, задирая голову тем выше, чем больше его страх. К его стыду, руки едва дрожат, когда он обхватывает столб в подобии объятия. И конечно же Ли Сонджун, обвязывающий его запястья веревкой, замечает это и не может промолчать. Скользкая усмешка появляется на его обветренных губах. В глазах глумливый смех и ожидание. — Кричи погромче, чтобы даже эта сука в трюме услышала, — тихо советует он, перетягивая кисти Уёна до предела. Уён не отвечает, скучающе уводя глаза в сторону, словно ему плевать на издевки этого недоноска. Сонхва не был бы рад его крикам, даже если Уён считал, что заслужил непомерное количество боли. С Сонхва кожу сняли, Уён не имел права кричать от чего-либо меньшего. Так он решил. Сон Минги зачитывает приказ капитана громко, так чтобы собравшиеся матросы точно знали, за что именно он получит наказание. Нападение на офицера. Неповиновение приказам. Уён усмехается, не чувствуя вины за разбитое ухо Юнхо. — Тридцать ударов, — озвучивает Минги ровно, обводя взглядом довольные лица команды, словно это не их вчера пороли точно так же, — господин Чон Уён покинет нас в порту Камала, вместе с остальными нарушителями. Вы изгнаны из рядов охотников пожизненно. Уён не видит, но почти чувствует, как тот разматывает кнут, всегда висящий на его поясе. Он не хотел выглядеть слабым и презирает сам себя за малодушие, когда нервно переступает на ногах, не удержавшись. Пот выступает над губой, и его соленый вкус остается на языке, когда Уён поджимает дрогнувшие губы. Против его воли спина каменеет в ожидании удара, его тело словно наперед знает, отказываясь подчиняться разуму. Уён отчаянно прислушивается к звукам за спиной, ожидая услышать этот знакомый свист рассекаемого воздуха, пытается приготовиться к последующей боли, но к ней нельзя быть готовым. Она обжигает его спину внезапно и стремительно. Обрушивается на напряженные мышцы сильно и хлестко, мгновенно выбивая весь воздух из его легких, сжавшихся в комок от шока. Уён всхрипывает, широко раскрыв глаза. Его разум отключается почти мгновенно, теряясь от неожиданной интенсивности боли. Он вскрикивает на втором ударе, трусливо прижимаясь грудью к столбу, чтобы уйти от следующего удара. Резкий смех ввинчивается в его голову, обрушивается словно пощечина, что горит намного сильнее, чем хлесткий удар кнута. Ли Сонджун стоит у правого борта, привалившись к нему вальяжно, и смотрит в глаза, откровенно наслаждаясь его унижением. Его слабостью. Уён сцепляет зуб до боли. Его глаза горят, но он не закрывает их, вцепляясь взглядом в лицо ненавистного человека. Он не может доставить ему такого удовольствия. Это не наказание, он отказывается принимать его таковым. Сонджун усмехается ему, принимая молчаливый вызов, показательно наклоняясь ближе. «Я впитаю и наслажусь каждым мигом твоих мучений» — говорят его раскосые глаза. Уён наклоняется вперед, набычившись, словно дикое животное. Они сцепились бы в драке, не будь Уён связан, и мысль о том, чтобы разбить ухмыляющийся рот слишком сладка. Он сделает это, кончено не сейчас, но до Камала ещё долгие три дня пути. Уён вздрагивает на очередном ударе, глухо выдыхая в стиснутые зубы, но не отводит взгляда. Ещё двадцать пять раз. Он собирается это вынести со всем возможным достоинством, но абсолютно случайно замечает то, что ломает весь его с трудом выстроенный контроль. Там, за плечом глумящегося над ним охотника, между плавно раскачивающихся, глубоких вод он безошибочно находит темную фигуру. Слишком далеко, чтобы увидеть острое лицо, но этого достаточно. Уён больше не ощущает непрекращающихся ударов по спине, барабанный стук сердца в самой глотке, в его ушах, за его глазами заглушает все звуки и ощущения остального мира. Вмиг пересохшие губы бессознательно приоткрываются в немом крике: уплывай! Не смей приближаться! Все смотрят на него. Здесь слишком много охотников. Уён панически пытается вспомнить был ли здесь Ёсан или Чонхо. Нужно оглядеться, но он не может отвести испуганных глаз от покачивающейся в океане фигуры. Каждый его жест это риск, на который он не готов идти. Не сейчас. Не снова. Волны то скрывают сирену, то снова опасно обнажают — в насмешку ли над ним самим или над охотниками, которым было бы достаточно одного взгляда в ту сторону. Почему дозорные молчат? Они тоже смотрят на наказание брата капитана? Уён моргает сухими глазами и видение исчезает, словно сон. Но страх от этого становится только сильнее. Ли Сонджун смеется над его бледным лицом, списывая дрожь ужаса на дрожь боли. Списывая его страх на малодушие. Выкрикивая глумливые подбадривания и не оборачиваясь. И это всё, что нужно Уёну. Чтобы каждый на этом проклятом корабле смотрел только на него. — Тридцать, — говорит Минги, делая шаг назад и сворачивая кнут. Спина Уёна располосована красными линиями, не достаточно глубокими для рассечения, но его молчание все равно вызывает в боцмане некоторое уважение. Ни стона, ни вскрика. Уён продолжает вжиматься в дерево щекой, неотрывно смотря в океан, даже когда его руки развязывают, и они как две плети виснут вдоль тела. Команда расходится по своим местам, так и не получив веселого представления, на которое рассчитывала. Даже Ли Сонджун выглядит разочарованным, бросая напоследок, что господин Чон с ума сошел от боли. — Идём, — Юнхо аккуратно трогает Уёна за плечо, озадаченный его расфокусированным взглядом в никуда, — было так больно? Юнхо с первого взгляда мог оценить, что как бы ужасно не выглядела спина Уён, Минги его пощадил. — Не трогай меня, — Уён с трудом поднимает руки и отталкивает от столба, делая нетвердый шаг к правому борту. Юнхо отзеркаливает его движение, сразу же перекрывая ход к краю. Уён нервно фыркает от вида его насупленного лица. Они оба вспоминают одно и то же. — В каюту, Уён. Хватит с тебя глупостей, — слышится низкий голос Минги, но слова будто принадлежат Юнхо. — Дай дух перевести, — тихо говорит Уён, и Юнхо едва кивает, предлагая свою руку. Уён игнорирует, уводя глаза на океан, но, сколько бы он не стоял там в компании навигатора и дозорных, больше его не видит. Тревогу никто не поднимает, и Утопия продолжает своё плавание. Боль в спине с каждой прошедшей секундой только нарастает, обдавая пламенем всё тело, расходится яростными волнами по дрожащим конечностям. К своему стыду, Уёну все же приходится принять помощь Юнхо. Не остается сил, чтобы дойти до своей постели самому. Шанс свалиться прямо под ноги охотников, с удовольствием добивших бы его, становится самым очевидным исходом. Поэтому он не протестует, когда Юнхо аккуратно поддерживает его, помогая спуститься вниз по крутой лестнице. Уён, повиснув на его руке, слушает этот спокойный шум жизни на корабле, ожидая, что вот сейчас прозвучит крик дозорных или оглушающий звук колокола, чего угодно, что поставит точку. Но вокруг слишком спокойно, и это сводит с ума. Это несправедливо, что для каждого на этом корабле мир не изменился, только Уён идёт по осколкам своего. Уён со стоном падает в подушки, как подкошенный, стоит только Юнхо его отпустить. Он чувствует, как его разум неотвратимо сдаётся, измученный кромешным ужасом последних суток, бессонной ночью и болью. Но прежде чем отключиться, Уён позволяет себе удержать Юнхо за руку. — Прошу тебя, — говорит он слабо, пока облик Юнхо теряет четкость перед его темнеющим взглядом, — Сонхва… Он запинается не зная, о чем именно хочет попросить бывшего друга. Проведать Сонхва? Напоить его водой? Успокоить и заверить в ложной безопасности? Уён едва дёргается на подушке, порываясь в отчаянном жесте подняться. Спуститься во тьму трюма к Сонхва, потому что там его место. Когда Сонхва придёт в себя, что он увидит? Мрак? Пыточную комнату? Охотников? Искалеченный, униженный, во мраке охотничьего корабля, в одиночестве, его пробуждение будет похоже на ад. Уён чувствует подкатывающие к глазам слезы. Он должен быть там, когда Сонхва очнется. Он должен быть рядом. Почему Уён здесь, на мягкой перине с лекарем, а Сонхва там на дощатом столе, прикованный за руки и ноги? Отданный на милость капитана и его помощников. — Я позабочусь о нём, — Юнхо кивает, осторожно укладывая Уёна обратно, — и пришлю к тебе лекаря. Сейчас ты ни чем не можешь помочь. И словно поняв по взгляду Уёна, что он ему ни капли не верит, Юнхо едва слышно вздыхает. Переубедить Уёна в том, что не представляет опасности для сирены, будет невозможно, но Юнхо не собирался сдаваться. — Хонджун приставил к нему Чонхо, никто не сунется туда, — обещает он, борясь с желанием сжать в утешительном жесте чужую руку, — Я проверю пришел ли он в себя, и обещаю прислать за тобой, если будет нужно. Благодарность застревает в горле Уёна острым шипом, который он не посмеет выплюнуть. Юнхо же и не ждет от него слов. Он быстро уходит, оставляя Уёна наедине с кромешным ужасом осознания: отныне счет шёл на часы. К счастью ли для Уёна, забытье слишком быстро забирает его в темноту.*
Сон сирен не похож на сон людей. Сонхва помнил, как Уён сладко и безмятежно спал на груди Сана, отбросив весь мир за спину, как несущественную, безопасную мелочь. Рот приоткрыт, щека смялась. Грудь Сана вздымалась на каждом вдохе, Сонхва был достаточно громким, пока отчитывал слишком беззаботного человека, но тот и ухом не вёл. Уму не постижимо. Когда Сонхва застывал в подобии сна на глубине океана, окруженный холодным синим мраком, он чутко улавливал каждое колебание воды, плотно облегающей его тело и плавники. Океан был живым и подвижным, он предупреждал и рассказывал о каждом далеком движении каждого своего обитателя. Мир Сонхва был откровенным, но опасным. В этом мире открытого неба, пустоты и сухого ветра, Сонхва не мог ощутить ничего. Слепота и неведение происходящего за пределами их каменного убежища, заставляли всегда быть начеку, даже больше чем на глубине. Уён никогда не выглядел взволнованным этой тишиной. Сонхва же ловил кожей воздух, трогал его руками, вдыхал глубже сладкий запах цветения и тяжелый смолы, но всё ещё не мог сказать ничего. Всё менялось под этим солнцем: цвет кожи и глаз, запах тела, собственный голос, движения мышц. Сан менялся, когда видел своего человека. Он любил его так сильно, что полюбил и весь его мир. Сонхва так и не смог: слишком резкие перепады температуры, сухие ветра и палящее солнце, резкие запахи — всё это причиняло ему боль, ранило кожу и нутро. Поэтому он не мог понять почему снова и снова возвращался сюда. Чувствовал ли Уён себя таким же чужим, когда Сан уносил его в океан? — Будь Уён сиреной и усни так в океане, его бы уже растащили на мелкие куски, — Сонхва прислушивается к шороху прибоя и шелесту разросшихся трав у широкого входа в пещеру, где они притаились от полуденной жары. Сан просит его замолчать и не мешать Уёну отдыхать. Сонхва морщит нос, но замолкает. Убежденность этих двоих в безопасности была ему непонятна. Уён говорил, что встретить охотника легче всего в океане, а не возле его дома. Сонхва отчасти был согласен, иногда припоминая Уёну, что он и есть охотник. — Хочешь поспать тоже? — в глазах Сана блестит лукавство и любовь. Сонхва не хочет, но внезапно оказывается прижат к другой стороне чужой груди. Он фыркает и ерзает под рукой Сана, устраиваясь удобнее и отстранено подмечая, что даже во влажности пещеры его кожа уже начинается высыхать. Нос Уёна почти утыкается в нос Сонхва, горячее дыхание облизывает щеку. Это странно, но тихий стук сердца под прохладной кожей Сана звучит убаюкивающе. Он никогда его не слушал, и теперь не понимает почему не делал так раньше. Сан звучит по-другому здесь. В том, как сильно Уён лип к его брату, возможно был смысл. Сонхва отбрасывает прядь волос со лба Уёна и тот отвечает причмокиванием. Ещё одна мелочь: волосы на суше тяжело оседали на спине и плечах, липли и мешались, спутываясь в колтуны. Уён подарил ему гребень. — Ты посмотри на него, — не удерживается Сонхва от утомленного вздоха, подкладывая руку под щеку, и разглядывая поры на носу человека, — глупый. — Слишком нежно для оскорбления, ты же знаешь? — рука Сана ласково гладит волосы Сонхва на виске. Сонхва едва кивает. Ему тяжело злиться на Уёна, особенно когда он так мило и доверчиво спит на груди хищника, способного разорвать его пополам голыми руками. Даже если ни один из них этого никогда не сделает, это слишком опрометчиво. Это понятно в случае Сана, но почему Уён никогда не боялся Сонхва? Сонхва не был уверен, что доверяет Уёну настолько же. Иногда, словно вспоминая первые дни знакомства, даже уже зная, что Уён спас Сана от гибели, он всегда ожидал подвоха. Что в очередной день по той каменной лестнице Уён спустится не один. Тишина и прохлада их убежища, стук сердца Сана — сильный и ровный - мягкий запах соленой кожи человека, тепло его руки, которую он бессовестно перекинул через плечо Сонхва, всё это действует как-то странно. Он думает о том, как нелепо они выглядят прямо сейчас, в темноте пещеры, спящие в объятиях друг друга враги. Между ними кровь матери, кровь брата Уёна, но они все ещё здесь. Веки Сонхва становятся неподъемными. Он моргает, тяжело и медленно, стараясь сфокусироваться на пушистых ресницах Уёна, но это становится так нелегко. — Тебе нельзя бояться, — голос Сана звучит далеким эхом, слишком тихим, но настойчивый, — нельзя. — Я не боюсь, — хочет соврать Сонхва, но его голос и губы уже не подчиняются ему. Тяжесть, такая же невыносимая, как в самом глубоком разломе дна, куда он по глупости нырнул, сжимает его тело со всех сторон, давит на вдруг ставшие хрупкими кости. Запах моря стирается из его восприятия, соль сменяется железом и жженой травой. Прохлада, просачивающаяся под кожу, оборачивается настоящим жаром. Сонхва дергается, пытаясь проснуться, но понимает, что не может шелохнуть и пальцем. Запах Уёна исчезает. Мерный стук сердца затухает, оставляя его в полной тишине. Острой и опасной. Звук отчаяния рождается в глубине ноющей груди Сонхва, резонирует в его раздавленных ребрах, не находя выхода. Сонхва приоткрывает пересохшие, словно сросшиеся губы и позволяет ему вырваться. Он зовёт Сана, не в силах понять, что вокруг нет воды, чтобы донести его зов. Не в силах понять, почему его тело — одна сплошная рана. Почему немой воздух вокруг пахнет кровью, его собственной кровью. Почему он один. Где его океан? — Где… — короткий выдох, блуждающий мутный взгляд в темноту, — где Сан? Он помнит, что уже спрашивал это. Что Уён был рядом, пусть Сонхва и не смог увидеть его в кромешной темноте. — Его здесь нет. Почему-то этот ответ принес немыслимое облегчение тогда. Что-то разбивается совсем рядом. Сонхва помнит, как звучит разбитое стекло, и едва поворачивает голову в сторону слишком громкого звука. Мягкий свет лижет его закрытые веки, окрашивая мерцающий мрак в красный. И Сонхва, с непомерным для такого просто движения усилием, приоткрывает свинцовые веки. — Это зов, а не песня, — незнакомый голос режет чувствительный слух Сонхва, — не дергайтесь так, господин Чон. Он слышит слова, но не может понять смысла. Фоновый шум чужого присутствия мучительно отзывается в его груди, ноющей с каждой секундой всё сильнее. Сонхва приоткрывает губы, повторяя свой зов на человеческом языке. Уён был здесь, он должен был быть здесь. Так почему он не слышал его? Сонхва пытается снова. — Уён… — имя на вкус как кровь, — Уён… Черный силуэт, склонившийся к нему, как угроза. — Тебе нужно выпить это, — белый шум неясных звуков. Сонхва смотрит на незнакомца, обретающего черты, и не понимает ни слов, ни настойчивого взгляда. Ему нечем дышать в этом чужеродном мире, пролившем его кровь, причиняющем так много страданий. Охотники, наверняка они, окружают его в этом мраке, и собственное тело кричит обо всем том, что разум предпочел не помнить. Сонхва панически глотает горячего воздуха, который в один вдох выжигает его легкие, и выхватывает мечущимся взглядом нечто более жуткое, чем свой вероятный плен. Нечто приводящее его разум на грань. Этого не могло быть. — Подожди. Сонхва больше не смотрит на охотников. Его скованные руки холодеют, а ощущение боли в раздробленных кончиках пальцев притупляется. Даже эта выворачивающая наизнанку агония отступает перед осознанием кромешного уродства его покалеченного, лишенного хвоста тела. Белая ткань, закрывает его от самого живота и вниз, но Сонхва отчетливо понимает, что не чувствует ничего ниже пояса. — Тебе нельзя бояться, — голос Сана звучит далеким эхом, слишком тихим, но настойчивый, — нельзя. Сонхва не боится. — Ты обещал мне, Сонхва! — яростный крик матери. Её полные праведного гнева глаза и острые когти, впивающиеся в его худую руку. — Почему нельзя? — Сонхва был глупым ребенком, любопытным и безрассудным. — Потому что охотники убивают таких, как мы, — она звучит устало и тяжело, — потому что выпьют твою кровь и разрежут на части, обглодав до самых костей. Потому что люди приносят только смерть. Уён не стал исключением, как бы сильно Сонхва того ни хотел. Сонхва был глупой сиреной, попавшейся на уловку ставшего ему дорогим человека. Расплата за доверчивость и слепоту была прямо здесь - в его обглоданном теле. Во мраке корабля и железных оковах. В его изувеченном теле. В его замершем и ставшем пустым разуме. Сонхва не боялся. Его просто не существовало.
