Моё море

      Говорили, что смерть живет в деревнях. За каждым покосившимся домиком, в каждой колодезной глубине. Таится за крепкими печками, поглаживая сопящих детей по теплым макушкам. Стелется туманами над осенними полями, подгоняя в спину уставших крестьян, плетущихся к далеким домам на негнущихся ногах. Ходит по пятам за старухами, что тянут упрямый скот в хлева. Говорили и были правы.       Говорили, что она живет в мрачной Цитадели из черного камня, окруженной яблоневым садом. Что она питает кровью каждое темно-красное яблоко на кривых ветвях. Говорили и были не правы.       Смерти в Цитадели не было. Её изгнали из каждого несчастного, ставшего в ней служителем. Смерти там не было, но и жизни тоже. Отвергнутое живыми место, которое населяли те, кто отверг смерть.       Чонхо смотрел за юношей, неподвижно застывшим на одной из каменных дорожек. Бледное лицо смотрело в затянутое осенними тучами небо. В его серых, как эти облака, стеклянных глазах казалось вот-вот тоже пойдут дожди.       Ветер застыл в ожидании грозы. Чонхо ждал первого за несколько часов движения. Некроманты никуда не спешили, оставив без внимания даже скоротечное время. Садовник, как думал Чонхо, подметал одну дорожку целую ночь. Замирал подолгу на одном месте, или неспешно вел метлой, скорее провожая листья, а не сметая. Бабушка говорила, что впервые увидела этого не-мертвого, когда была ещё маленькой девочкой. Уже тогда он ухаживал за садом и с тех пор совсем не изменился.       Бабушка говорила ему, что нельзя так пристально смотреть на незнакомых людей, но этот садовник вовсе не был человеком. Он был некромантом. Не-мертвым. Тем, кого деревенские боялись до смерти и заклинали детей не ходить на этот холм, как бы сладко не пахли цветущие яблони весной. Чонхо попробовал по яблоку с каждого из сотен этих деревьев.       Смерти в Цитадели не было. Как не было казалось ничего человеческого в этой бледной, каменной статуе, устремившей пустой взгляд в небеса.       Чонхо перелез через каменный, заросший диким виноградом забор, больше не собираясь скрываться. Статуя продолжала смотреть в небеса, и только легкий ветерок, разметавший черные волосы, подсказывал словно с укором: смотри, он вовсе не из камня. Яблоко в руках Чонхо было самым спелым на этом дереве, он протер его о край пыльной рубахи и поднёс к губам. Голова некроманта качнулась в сторону тихого хруста, и неподвижный, темный взгляд упал прямо на Чонхо. Казалось, словно само предгрозовое небо опустилось на эти мертвые зрачки, проливая внутри дожди и смывая смертельное оцепенение.       — У вас странные глаза, — сказал Чонхо, спокойно осматривая некроманта с головы до ног и снова возвращаясь к застывшим глазам.       Некромант спрашивал его о многом: вкусное ли это яблоко, чем пахнет ветер, холодная ли земля? Чонхо никогда не был многословным ребенком, было ли дело в том, что он вырос с бабушкой, которая всегда была занята в полях и только ночами напевала ему сказки, или в том, что он сам по себе был таким скупым на разговоры. Но на вопросы некроманта всегда старался отвечать подробно, насколько мог. Яблоко было вкусным. Ветер пах дождём и прелыми листьями. Земля была холодной и сырой. Казалось, этого было достаточно. Кан Ёсану всегда было достаточно самой малости. Только жизни Чонхо ему оказалось мало, так мало, что он забрал даже его смерть.       Осень приходила об руку со смертью. Под её легкой, прохладной рукой увядали травы, гнили листья, некроманты получали измученные сердца.       Каждая осень навевала воспоминания о деревянном, почерневшем от сырости доме. О старой косе, прислоненной к мокрой стене, и стае ворон в черно-сером небе, тяжелом даже с земли. Об их криках безысходно громко и тоскливо отзвучавших между голыми ветками засыпающих деревьев. О бабушке с деревянным корытом стиранного серого белья, что парой мгновений позже окрасилось в буро-красный, и рёве разъяренного зверя, что стал последним, кто еще мог причинить Чонхо боль.       — Царя выбирают, — он помнил тот последний кивок в свинцовое небо, где ворохом грязных перьев летали вороны. Чонхо раньше всегда жмурился, когда смотрел наверх, будто липкая грязь с их оперения, кишевшая мелкими паразитами, могла упасть на его лицо и чистую рубашку.       Чонхо не стало осенью, когда вороны выбирали царя, а по упавшим на землю яблокам ударил первый ночной мороз.       Спустя несколько дней он стоял на каменной дорожке черной Цитадели и смотрел в тяжелое небо неподвижными глазами, в которых проливались дожди. И теперь уже ему хотелось спросить у кого-нибудь живого: чем пахнет ветер в сердце океана, каково на вкус вино с южных земель, и как много боли было в существе, чью смерть и жизнь так безжалостно отобрали, и, будто не зная, что с ними теперь делать, играючи перебрасывали из стороны в сторону?       Был ли сам Чонхо таким же безучастным, когда в его груди вместо сердца поселилась пустота? Бился ли он в руках некромантов, умоляя оставить его в теплых объятиях быстрой, предрешенной смерти?       Сирена лежала на столе, и в её широко распахнутых, черных глазах была лишь пустота. Всепоглощающая, безмолвная и слишком знакомая Чонхо. В этой пустоте и была причина того, почему за многие века охотники так и не вытащили на сушу ни одной живой сирены.

*

      Уходить вот так, молча, было ошибкой. Сан определённо заметил его фигуру, темным изваянием застывшую между широко раскинутыми ветвями кустарников, а потом просто исчезнувшую в тенях и наползающем с гор тумане. Уён струсил. Он не мог выйти к своему океану в таком виде, с такими мыслями — безнадежными и уродливыми, когда любишь кого-то настолько отличающегося от тебя. Сан был сиреной, Уён — человеком. Они не могли даже коснуться друг друга и при этом не причинить боли, в большей степени самому Уёну. Каждый поцелуй заканчивался царапинами на языке или сухих от ветра губах человека, каждое неосторожное объятие исцарапанными ногами и руками. А Уён был синонимом к слову неосторожно. И ему было плевать на эти незначительные травмы, пока неловкий период пробных поцелуев не прошёл. Он хотел большего, того, чем занимались сокурсники из академии на своих традиционных закрытых вечерах. Того, что они называли приятным и взрослым. Оказывается, поцелуи могли быть мягкими и безудержными, не отдавать вкусом крови, если случайно задеть слишком острые зубы. Ласки могли быть совершенно другими: Уён узнал это на собственной коже. Он не переступал черты, но сидя в тот вечер в стороне ото всех, наблюдая, как пылкие юноши не стеснялись изучать тела друг друга, трогать и целовать, познавая искусство плотской любви, и он отчаянно желал того же.       Поцелуй соученика на курс моложе был похож на прикосновение легкого перышка. Мягкий и влажный из-за приоткрытых губ и скользнувшего по скуле кончика языка. Тихий смех на ухо был полон игривой насмешки.       — Никогда этого не делал? — юноша смотрел на вздрогнувшего Уёна хитрыми, пьяными глазами. Они играли в карты и пили вино, кто-то раскуривал папиросы и целовался. Раскрепощенные, любопытные и пьяные. Уён выпил достаточно, чтобы слегка кружилась голова и хрустальная люстра над головой покачивалась словно на волнах.       — Делал, — он поцеловал Сана в четырнадцать.       — А так делал? — влажные губы касаются шеи над воротничком синей ученической формы. Так же мягко и ненавязчиво. Уён замирает, думая, что должен отодвинуться, но чужая рука легко ложится на его пах. Тепло и весомо сдавливает, и Уёна почти вжимает в кресло невидимой силой. От неловкости происходящего сводит живот. Уён ерзает, сдвигая ноги.       — Вижу, что нет, может быть только сам? — шепот обжигает его ухо, а рука продолжает легко поглаживать, — ты очень милый, младший господин Чон.       Никто не смотрит на них. Уён выдыхает горячий воздух из легких, откидывая голову на резную спинку. В сизом тумане от выкуренных папирос ему чудятся волны океана, и темные глаза. Сан никогда не трогал его так. Уён никогда не просил его об этом, хотя не мог не думать. Не мог не представлять и не молчать в сожалении. У Сана острые когти, которыми он мог бы распороть его живот, если бы надавил сильнее.       — Мне пора, — Уён встаёт с кресла, сконфужено поправляя полы пиджака. На приятеля он больше не смотрит, и даже не смотря на такое поспешное бегство, смешков в его спину нет.       Уён хотел Сана и не понимал, как это возможно. Когда они были детьми, то изрисовали целые альбомы своими отличия. Зубы, ноги, когти, плавники. Уён помнил тот постыдный день, когда гордо демонстрировал маленькой сирене свой член. Чем тогда думал Сан было понятно: простое любопытство по поводу устроившегося в кустах Уёна и подозрительного журчащего звука. Чего добивался Уён?       — Что ты делаешь? — любопытные глаза. Уёну показалось это забавным — развернуться и продемонстрировать. У Сана такого не было. У него было что-то совершенное иное, что в детстве вызвало бурю удивления и немного отвращения. Сан тогда надул щеки, и нехотя признал, что у Уёна всё выглядело лучше.       Вряд ли с возрастом что-то кардинально изменилось.       Уён не проверял, Сан и не предлагал. Казалось ему было достаточно смотреть на Уёна, ласково гладить по голове или щекам, шепча сладкие слова, но что-то большее всегда инициировал сам Уён. Он обнимал, гладил и шутливо прикусывал прохладную кожу на его шее. Он лез на свою сирену всеми конечностями, потрогал каждый сантиметр чужой кожи и хвоста. Сан же нежно обводил его лицо руками, словно хрустальное, и легко целовал в веки или губы, прося быть осторожным.       Уён сходил с ума от желания. Он был так зол на Сана, на себя, на несправедливость того, что они настолько разные. Что любить Сана так, как он заслуживает, было слишком тяжело. Почти невозможно. Сонхва был прав, когда обозвал их двумя идиотами. Срываясь с границы дружбы, падая в эти глубокие отношения, Уён определенно не предполагал, что не захочет видеть Сана, потому что не может заняться с ним любовью.       Он знал, что выражать любовь можно многими способами, но его словно сошедшее с ума юное тело, требовало однозначных действий. И Уён ненавидел свое похотливое нутро, что горело только от одного запаха кожи Сана, одного взгляда на его широкую грудь, от вида приоткрытых, зацелованных губ. Страшно подумать что бы было с Уёном, будь на месте того соученика Сан. Наверное превратился бы в морскую пену от одного касания. Слишком долго Уён хотел Сана и не мог ни о чем просить. На воскресных служениях в церкви говорили, что предаваться плотским утехам без цели завести потомство — грех. Возжелать кого-то ради самого желания — грех. Возлежать с кем-то своего пола — страшный грех.       — А с кем-то другого вида? — хотел он спросить шутливо, уже зная ответ. Уён не был страстным верующим, грехи и прочее мало волновали его в мире, где Бог не порицал убийства кого-то другой веры, а уж сирен и подавно.       Его семья искала способы убивать сирен, Уён как с ними переспать. Ирония. Его именитые предки наверняка готовят для него жутчайшие муки после смерти. Если посмертие и существовало, он надеялся, что Сан заберет его в своё.       Его полного размышлений и сожалений уединения хватает на пару дней бесполезного протирания штанов в пыльных классных комнатах и одну бессонную ночь в саду, в окружении фонарей и огромного количества мотылей. В темном, сосновом бору ухают птицы, а в высокой траве у каменного забора на краю обрыва стрекочут насекомые. Уён смотрит на далекий горизонт и широкую гладь океана. Два необъятных мира под одним небом, а места для любви не было.       Он может спросить. Он может попробовать донести свои греховные желания до Сана, совершенно не представляя, как их проявляют сирены. Есть ли у них хотя бы подобные понятия?       Когда уставший от постоянных мыслей Уён приходит на берег поздним вечером, Сан не задает вопросов. Его неподвижная фигура, слишком большая для семнадцати лет, выглядит напряженной — тронь и взорвется, как бочка пороха. Плавник на спине не сложен, острые шипы торчат гребнем, словно Сан готовился к нападению со спины или нырку в воду. Оба варианта были возможными, даже более чем вероятными, но Уён наделся, что успеет сказать хотя бы пару слов.       Уён вдыхает полной грудью соленый, порывистый ветер, прося небеса дать ему больше решимости и сил, и с замиранием сердца садится на песок рядом с сиреной, сам себе напоминая горящий факел. Он внезапно понимает, что уже долгие недели не позволял себе подходить слишком близко, касаться слишком часто — страшась реакции своего ставшего таким похотливым тела. Что ж, Сан имеет право злиться.       Осторожно Уён кладёт гудящую голову на подставленное сильное плечо, безмерно благодарный и взволнованный. Горячие щеки, которые он тщательно выскоблил бритвой перед тем, как прийти, должно быть обжигают прохладную, мокрую кожу, но Сан только приподнимает голову, позволяя устроиться удобнее и тихо выдыхает.       В груди Уёна тревожно сжимается сердце. Сан не был слепым, что он мог подумать, когда после стольких дней отстраненности Уён, в конце концов, просто сбежал от него одним вечером?       — Я люблю тебя, — говорит Уён, прижимаясь губами к соленой коже его плеча в долгом, просительном поцелуе.       — Почему ушёл? — Сан едва ли двигается, продолжая упрямо смотреть только на свой хвост, вытянутый к накатывающим темным волнам. Босые ноги Уёна, тонкие и бледные, наверняка замерзающие на ветру, жмутся к его острой чешуе. Опять. Вода ещё теплая после целого дня жары, но люди, особенно мокрые люди, слишком быстро замерзали на ветру. Сан хочет отчитать Уёна за беспечность, но смыкает губы плотнее. Сколько лет он твердил, чтобы Уён заботился о себе, и ни разу тот не послушал.       Уён был похож на этот мир, на этот ветер. Переменчивый и вольный. Сан догадывался, что однажды он просто исчезнет, отправится искать в этом мире более любопытные вещи, чем влюбленная в него сирена. Уён говорил, что люди создают одну пару на всю жизнь, но даже тогда находят себе не одну любовь. Кем был в мире Уёна Сан? Любовью, о которой твердил или парой на всю жизнь? Можно ли было быть и тем и тем сразу? Сан отличался от своих соплеменников — сирены не строили пар на всю жизнь, встречаясь и расходясь в необъятном океане только ради потомства, у них и любви-то не было. Сан о ней узнал, лишь встретив Уёна.       — Есть кое-что, что… — Уён замолкает, и Сан слышит, как заходится его сердце в частых ударах, а щеки становятся ещё горячее, — в чём мне сложно признаться.       — Ты нашел себе пару? — губы немеют от этих слов, но Сан произносит их ровно. Если Сан его любовь, то вариантов больше и нет.       Уён фыркает ему в шею и, совершенно внезапно, кладет руку на острую скулу, вынуждая посмотреть на себя. Это похоже на пытку — видеть его прекрасное лицо, пухлые губы и лукавые глаза и не позволять себе утонуть в этом. Волны усиливаются и мелкие брызги оседают на волосах Уёна мерцающими бусинами — такой прекрасный. Сан мечтал схватить его в охапку и уплыть на край света, туда где никто и ничто не сможет их разлучить — ни охотники, ни сирены, ни холода, ни болезни. Сан любит его всего, каждый выдох ловит, но если Уён скажет ему уплывать одному, у него не будет выбора.       — С ума сошёл? — Уён едва прищуривается, словно безумие можно прочесть по лицу, и краснеет так, словно у него начался жар. Сан все-таки касается его — трогает щеки и лоб, а Уён отмахивается недовольно.       — Песка намазал, — фырчит он, брезгливо оттирая мокрые песчинки с лица, — я хотел быть красивым сегодня.       — Ты всегда такой, — против воли говорит Сан и едва поджимает губы от досады на себя.       — Я знаю, но сегодня…- Уён замолкает и его странно поблескивающий взгляд падает на шею Сана. И вниз на тяжело вздымающуюся грудь.       — Ты говорил, что сирены не целуются, — это начало. Сан чувствует, как рука Уёна крепче обвивает его плечо, и как подрагивают холодные пальцы.       — Это так, — осторожно отвечает Сан, осторожно перемещая хвост так, чтобы закрыть ноги Уёна от волн. Тот даже бровью не ведёт, продолжая смотреть куда-то вниз.       — Но мы целуемся. Тебе это нравится?       Сан озадачено склоняет голову, чтобы поймать его бегающий взгляд, но Уён упрямо не поднимает глаз выше его груди.       — Да, — Сан понимает что этих слов мало, и, отряхнув руку об свой бок, осторожно скользит пальцами по гладкому подбородку Уёна, побуждая приподнять покрасневшее лицо, — очень. В воде мы не делаем этого, но это приятно. Очень.       Глаза Уёна сияют даже в сгущающемся мраке. И вот такой, румяный от смущения, с растрепанными от ветра черными волосами и с бесконечной любовью разделенной на двоих во взгляде, Уён слишком прекрасен. Сан не знает почему его всё чаще и чаще одолевает странное, неестественное желание, слишком похожее на голод. Он хочет поглотить Уёна, скрыть его хрупкое тело в своих руках, целовать его губы до нехватки воздуха. Хочет унести свою любовь в океан, в самое тихую и темную глубину, прижать к себе так, как мог бы сделать это с другой сиреной, и кружиться. Кружиться в брачном танце, на который Уён не способен физически, потому что Уён не был сиреной, он не был даже женщиной. Сирены не строили пар на всю жизнь, встречаясь на короткий промежуток времени, только ради того, чтобы дать потомство и дождаться, пока оно окрепнет. Но Сан желал Уёна именно так, как одна сирена желает другую, желал этого слияния, но при этом остаться рядом на всю жизнь, как человек — это было его главным стремлением. Он хотел быть человеком, чтобы провести всю свою жизнь с одной любовью. Уён научил его этому, и он не знал, как жить с осознанием невозможности подобного.       Сан легко прижимается к губам Уёна поцелуем, скрывая горечь сожаления. Он не особо понимает, чего Уён от него ждал, но стон, который он издаёт, похож на одобрение. Поцелуй выходит другим. Уён податливо распахивает губы, а не яростно вторгается в рот Сана языком, как делал всегда и всегда травмировался, и Сан, удивленный, принимает это приглашение. Он осторожен, всё ещё помня об остроте своих зубов, но удерживать эту мысль становится всё тяжелее. Уён обхватывает его ребра руками и заваливается на мокрый песок, в котором только минуту назад не хотел пачкаться. Сан успевает выставить руку, чтобы не придавить его слишком сильно, но Уён тут же протестующе мычит в его губы.       — Ближе, — шепчет Уён, надавливая на напряженную поясницу Сана, и тот прижимается чуть крепче.       — Знаешь, что ещё приятного делают люди, которые любят друг друга? — Уён выглядит уничтоженным своими же словами и, когда Сан медленно качает головой, тихим шепотом продолжает, — хочешь покажу?       Сан едва кивает. Если у него не было способа показать свою привязанность, как сирена, то он готов был научиться способам людей. Уён улыбается ему дрожащими губами, будто сам боится того, что собрался сделать, но не отступает. Его рука мягко гладит затылок Сана, перебирая тяжелые, мокрые волосы дрожащими пальцами.       — Когда сирены встречаются, чтобы…чтобы зачать потомство, как вы это делаете?       Сан замирает, уставившись на смертельно смущенное лицо Уёна. Приоткрывает рот. И снова закрывает.       — У нас с тобой не может быть потомства, — осторожно говорит Сан, но сама мысль о попытке, заставляет его вдохнуть жабрами и тут же сморщиться от сухой боли.       — Что ты… — Уён огромными глазами смотрит на его резко схлопнувшиеся жабры, а после срывается на нервное хихиканье, — Сан-и, родной, ты все ещё на поверхности.       Сан улыбается, смущенно опуская глаза. Тихое «я знаю» оседает на губах Уёна с новым поцелуем.       — Мы уходим на глубину, где нет ни света, ни опасности. Где нет никого, кроме нас двоих.       Уён развязывает рубашку подрагивающими руками, и Сан ласково ведёт кончиком носа по его обнажившемуся мягкому животу. Запах его кожи не может рассеять ни ветер, ни морская соль, и Сан глубоко вдыхает его, не в силах насытиться. Прохладные губы приоткрываются и скользят по теплой коже в подобии поцелуя. Сан пробует свою любовь на вкус, слегка сжимая острые зубы, и рука Уёна в его волосах судорожно дергается, притягивая ближе. Сану совершенно не нужен свет солнца. Во мраке океана, в самой темной ночи, он всегда будет видеть Уёна, свою земную любовь во всей его непостижимой красоте.       — Я бы крепко обнял тебя, не позволяя раствориться во мраке.       Уён всхлипывает, когда губы Сана легко смыкаются на его вздымающейся от тяжелого дыхания груди. Глаза смотрят на раскинутое над головой небо, усыпанное первыми мерцающими звездами, и не видят их. Он не может сосредоточиться, смятенный и потерянный. Сан словно приливная волна, накрывает его тело целиком. Тяжести мощного тела, терпкого запах моря от кожи и каскада волос, прохлады нетерпеливых губ, тающей под жадными поцелуями — всего этого так много для Уёна.       — И мы бы танцевали, — продолжает Сан в его раскрытый на выдохе рот, находя потерянный взгляд своим, и это намного прекраснее звезд. Уёну не до подбора слов, он тонет в своем океане, захлебывается, но и управляет им тоже он сам. Именно он вызвал это цунами и ни капли не жалел.       — Покажи мне, — просит Сан, упираясь своим лбом в горячий и мокрый лоб Уёна, разделяя одно дыхание на двоих, — покажи мне, как…       Уён запечатывает его губы нетерпеливым, благоговейным поцелуем. Рука немного подрагивает, когда он скользит ей вниз от мощной груди, по напряженному животу и останавливается на тонкой, мягкой чешуе на поясе. Он знает, что это может быть неправильно, но у них было время для неоднократных попыток. Он надеется, что оно было.       — Повернись, — просит он тихо, и Сан понятливо поворачивается на бок, так и не выпустив Уёна из объятий.       — Люди делают это так, — говорит он, сиплым голосом, скользя рукой по жесткой чешуе вниз, пока не доходит до неявного на первый взгляд слоя толстых, крупных пластин, похожих на слишком крупные чешуйки. Глаза Сана расширяются, и он испуганно перехватывает ладонь Уёна рукой, видимо припомнив его прошлую реакцию.       — Если покажешь свою, я покажу свою, — неловко фыркает Уён, будто им снова по десять лет. Шутка неуместная и глупая, но он надеется, что Сан хоть немного отвлечется и ослабит болезненную хватку. Во взгляде Сана осуждение, но руку он убирает, чтобы положить на бедро Уёна и легко сжать. Уже лучше.       — Мне тебя еще по-уговаривать? — фыркает Уён, когда ничего не происходит. Лунного света слишком мало, чтобы он мог четко видеть выражение лица Сана, но что-то подсказывает что его скулы уже потемнели от смущения. Он прислушивается к его загнанным, тяжелым вдохам, и решает начать с малого. С себя. Он уверенно, но ненавязчиво обхватывает ладонь Сана и направляет к своему паху.       — Вот так, — говорит Уён, прижимаясь губами к скуле Сана, и легко потирается об его ладонь бедрами. Сан шумно выдыхает, и его рука без дальнейших просьб, сама начинает движение. Больше Уёну не до шуток.

*

      Спасительное забытьё не длится долго. Разум Уёна, не смотря на количество боли и переживаний, не даёт ему тратить время на бесполезный сон, когда его присутствие жизненно важно не здесь. Уён выныривает из дремоты с первым же прикосновением к спине безжалостных рук корабельного лекаря.       — Не так и страшно, — бормочет мужчина, протирая исполосованную кожу успокаивающей настойкой трав. Уён жмурится до цветных пятен, выдыхая горячий воздух в свою мокрую от выступившего пота подушку. Боль в спине обжигает и почти ослепляет, но он силится и стискивает зубы, чтобы не дать позорным стонам вырваться из глотки. Это похоже на те затертые годами воспоминания о розгах, которыми щедро осыпали его ладони и икры за плохую учебу или лень, только во сто крат больше.       — Долго я спал? — хрипит он, когда доктор заставляет его сесть и развести руки, чтобы наложить тугую повязку и не дать лекарству впитаться в рубашку.       — Обед не проспал точно, если тебе он положен, — фыркает усталый мужчина, окидывая Уёна внимательным взглядом глубоко посаженных глаз, — это правда?       — Что? — Уён натягивает рубаху, и тянется за сапогами, которые Юнхо с него стянул, когда он уже отключился.       — Что братаешься с сиренами.       Ни по взгляду, ни по тону голоса Уён не может разобрать, что несёт за собой эта фраза. Угроза или любопытство? Уён поднимается на ноги, оглядывая лекаря предупреждающим взглядом сверху вниз.       — И с некромантами тоже.       Тот позабавлено фыркает, явно не увидев в Уёне опасности, которую тот пытался продемонстрировать.       — Хорошо братство: сирена, некромант и капитан охотников.       Уён хочет сказать, что капитан в этом списке явно лишний, но проглатывает фразу. Упущенное на не то полубред, не то полусон время почти физически подгоняет его в горящую огнем спину. Так что Уён решительно идёт к дверям, где его и догоняет последняя фраза.       — Возьми оружие, не то целым до трюма не доберешься.       Уён оборачивается, оказываясь лицом к наставленному в лоб дулу револьвера. Короткий миг испуга, и доктор проворачивает его в руке, перехватывая за ствол. На его губах позабавленная усмешка. Уён осторожно хватается за рукоятку и одним щелчком проверяет барабан: все патроны на месте.       — Спасибо?       Уён вопросительно приподнимает бровь, на что доктор только снисходительно хлопает его по плечу, оттирая от двери плечом.       — У вас с капитаном сколько разница? И года нет, да? — едва повернув голову, спрашивает он.       Уён кивает, уже зная, что последует далее.       — Учиться тебе ещё и учиться, сопляк.       Уён выходит за ним следом. Убивать и убивать — мрачно поправляет Уён в мыслях, смотря в спину странного доктора тяжелым взглядом. Он определенно был другом капитана, если конечно, не нарушил сейчас приказ не давать Уёну никакого оружия, и теперь спине Уёна светит еще с десяток ударов, если узнают.       — Уён.       Уён замирает над раскрытым люком последнего трюма, поставив только одну ногу на первую ступеньку. Дорога прошла без особых приключений: большая часть команды занималась обслуживание корабля, а те немногие, кто был свободен, отсыпались в гамаках после ночного бдения. Но не могло Уёну везти и дальше. Из темноты, едва разбавленной светом небольшого фонаря, на него смотрят знакомые, усталые глаза.       — Капитан, — сухо отвечает Уён, бегло оглядывая руку капитана, в которой он держал фонарь. Крови на пальцах не было заметно, а до остального ему больше не было дела. Капитан мог не спать и не есть — это не должно было волновать Уёна, пусть равнодушию, равному капитанскому, предстояло ещё учиться и учиться. Главное, чтобы эти руки более не смели тронуть Сонхва.       — Идём, проведаем твоего друга.       В животе Уёна каждый орган завязывается тугим узлом. Рука на поясе слегка вздрагивает в попытке схватить оружие, но он вовремя себя останавливает. Если капитан и заметил его самоубийственное намерение, виду не подал, беспечно разворачиваясь спиной. В полной тишине они спускаются по поскрипывающей лестнице в кромешную темноту второго трюма, и на последней ступени капитан буквально пихает ему в руки горячий фонарь. Приходится идти плечом к плечу, подсвечивая путь им обоим. Уён, едва морщится, когда улавливает острый запах пота и вина от капитана. И его кривую походку уже не спишешь на качку. Он был пьян, безбожно, пусть и звучал довольно уверенно.       На периферии мыслей всплывает воспоминание: двое мальчишек лет восьми, темный сосновый лес, утонувший в холодном тумане, и один фонарь на двоих. Хонджун шагал чуть впереди трясущегося от страха Уёна и громко звал кого-то. Уён крепко держал его руку своими двумя и вздрагивал на каждый шорох. Фонарь в руке Хонджуна покачивался, разгоняя молочную влагу тумана, освещал выступающие со всех сторон стволы деревьев и извилистые корни под ногами. Хонджун вёл его вперед, как всегда это делал, когда сила духа оставляла Уёна.       Против воли, глаза Уёна находят профиль капитана. Док сказал, что Уён в свои годы сопляк, но Хонджуна он таковым не считал. И идя бок о бок с ним сейчас, Уён отчетливо понимал насколько старше своих лет выглядел Хонджун. Обветренная кожа лица, сеть морщин на лбу — от того ли, что он часто щурился на солнце или от пережитого ужаса охоты, если он его вообще пугал или хоть сколько-нибудь трогал — и слишком много седины в темных волосах. Слишком тяжелый взгляд, от которого хотелось поскорее отвернуться. Хонджуну легко можно было дать и тридцать, и тридцать пять, но, если присмотреться, становилось ясно, что он был слишком молод для этой вуали незримого бремени на осунувшемся лице и худых плечах. Иногда Уёну хотелось спросить, что такого видел в своей жизни Хонджун — сын капитана, которого наверняка только что на руках не носили и не защищали от всего подряд в его первых плаваниях — что он так износился.       Он убил многих сирен, наверняка убивал и людей, и напивался на каждом клочке земли, где был паб. Ким Хонджун убил мать Сана и Сонхва.       Ненависть Уёна была с привкусом печали глубокого разочарования. Ему хотелось схватить капитана за плечи и трясти, пока это жуткое, чужое обличье не слезет лоскутами вниз, обнажая его настоящего брата. Того, чью тень он увидел тем далеким утром на завтраке. Почти он. Да, другой, но узнаваемый. Его шаг был легок, его присутствие заставляло трепетать, но ступив на борт Утопии, не только капитан, даже сам Уён, чувствовал, что становится другим. Что-то сочилось из каждого шва этих черных стен, из мрака глухих закутков, стекало по белоснежным парусам и проникало под кожу, уродуя медленно, но неотвратимо. Уён боялся взглянуть на себя в зеркало, боялся прислушаться.       Охрана на постах, слишком далеко расположенных от дверей в пыточную, вытягивается по струнке, стоит завидеть хмурое лицо капитана.       — Неужели так страшно? — со смешком спрашивает Хонджун, окинув бледные лица смеющимся взглядом.       — Сирена…будто пела, капитан, — с дрожью в голосе отзывается караульный, бросив косой взгляд на молчащего Уёна. Тени делают его жесткое лицо еще более пугающим, и скрывают то, как сжались его руки от страха за Сонхва. Он пел?! Что, Господи помилуй, с ним могли сделать за это?       — Да что ты, — притворно охает Хонджун и внимательно смотрит в чужие бегающие глаза, — тогда почему ты ещё жив?       Караульный молчит, уставившись на закрытую дверь.       — Идём уже, капитан, — нетерпеливо врывается в их слишком медленный диалог Уён, пихая в руки испуганного охотника фонарь, и первый тянется к дверям. Его почти тошнит от этого лицемерия: эти двое — живые и целые, на посту охраны и с оружием в руках, а трясутся так, словно это их собираются пытать. Капитан, пьяное подобие человека, на которое он не может смотреть без боли и сожалений. Не Утопия, а кромешный ад.       Дубовая дверь тяжело подаётся вперёд под яростным, сильным рывком его рук. Спина протестующе вспыхивает острой болью от слишком резких движений в плечах, но Уён проглатывает вздох. Из образовавшегося проёма опаляет жаром прогретого, спертого воздуха и запахом горелого масла. Уён задерживает дыхание и переступает через всё такой же высокий порог. В помещение принесли больше ламп, добавляя света, но выжигая воздух до его острой нехватки. Им нужно открыть эти чудовищные двери, пока Сонхва не задохнулся, думает Уён панически, безошибочно находя глазами пыточный стол и складки покрывала, струящиеся на пол.       — Что за вонь, — тихо говорит Хонджун, перешагивая порог вслед за Уёном и совершенно внезапно вцепляясь железной хваткой в его плечо, — какой идиот принес сюда лампы?       — Капитан, — выдыхает Юнхо с ощутимым облегчением, оборачиваясь на новые лица. На его бледном лбу серебрится пот, а в руках зажат большой кувшин, вся вода из которого растекается огромной лужей под подошвами сапог. Его высокая фигура почти полностью скрывает лежащего под покрывалом Сонхва от чужих взглядов. Всё, что успевает увидеть Уён, это его руку, безвольно лежащую на краю стола. Кислый запах свернувшейся крови почти не перебивает запах жира от свечей, и ни один из присутствующих — ни пленник, ни Юнхо, ни застывший с другой стороны стола Чонхо — не издают ни звука.       — Наверх, — командует Хонджун, резко подталкивая Уёна обратно за порог, — Чонхо, бери нашего гостя.       Уён, не ожидавший такой силы от, казалось бы, щуплого капитана, едва не проезжается носом вперед, но всё та же рука жестко вздергивает его вверх.       — Поторопитесь, помощник Чон, но не убейтесь раньше времени, — фыркает Хонджун в его затылок, не давая Уёну обернуться и увидеть хотя бы лицо Сонхва, — иди-иди. Твой друг прямо за нами.       Уён с трудом заставляет себе шагать по слишком длинному коридору к крутой лестнице. К своему стыду, от беспокойства за Сонхва, он путается в ногах, слишком часто и позорно спотыкаясь. Юнхо едва кивает ему, поравнявшись и освещая путь вторым фонарем. Уён вздергивает бровь на этот жест и упрямо заворачивает голову назад, тут же напоровшись на тяжелый взгляд капитан.       — Смотри под ноги, — говорит он, подталкивая Уёна в пострадавшую несколько часов назад спину. Тихо охнув, Уён прибавляет шага, уходя от болезненного прикосновения.       — Он цел, — говорит Юнхо тихо, — то есть ему не хуже, чем было. Но пить он не стал.       — Он пел? — таким же шепотом спрашивает Уён, почему-то не желая, чтобы Хонджун их слышал. Но смешок из-за спины, как бы намекает, что ни черта у них не вышло.       — Нет, звал тебя, — отчитывается Юнхо уже не скрываясь. Уён огромным усилием воли удерживает себя от очередного разворота назад, спешно забираясь на лестницу. Впереди трюм полный охотников.       На втором ярусе судна значительно просторнее, чем на первом, но вездесущие гамаки и загоны с животными съедают почти всё темное пространство. Уён обеспокоенно следит за тем, как ловко Чонхо обходит препятствия, не задев ни чего даже краем свисающего с ног Сонхва покрывала. Его совершенно не трогает качка корабля, шаг остаётся непоколебимо твердым, и даже хмурые, враждебные взгляды со всех сторон не заставляют его дрогнуть или замедлиться.       Хонджун, наконец-то, уходит вперёд, и Уён может перейти за спину Чонхо, прикрывая от толпящихся охотников и матросов. Рука предупредительно лежит на рукояти револьвера, слегка сдвинув край кителя, чтобы каждый мог оценить риски. Уён бросает быстрые, острые взгляды по сторонам, но не видит сумасшедших, желающих преградить им путь. Может, он зря паниковал.       Суеверных страх на смуглых лицах почти смешон, но зачастую именно он мог подтолкнуть к безрассудным вещам. Сонхва же даже головы не мог поднять от плеча Чонхо, почти потерявшись в его руках, не то, что оказать какое-либо сопротивление, не говоря уже о том, чтобы представлять опасность. Скрытый покрывалом, он кажется ещё меньше, совсем другим, только всё такие же длинные, спутанные волосы свисают почти до самого пола. Уён хмурится и торопливо склоняется, чтобы аккуратно подхватить их в свободную руку. И, когда поднимает голову, встречается с немигающим взглядом Сонхва из-за чужого плеча. От удивления Уён спотыкается, спазм перехватывает его горло, но он находит в себе немного сил на кривую улыбку.       Веки Сонхва дрожат. Руки Уёна дрожат. Трюм кажется бесконечным, всё никак не упираясь в последнюю лестницу к свободе палубы. Взгляд Сонхва ломает что-то в Уёне. В нём нет боли, ярости или ненависти, в нём нет ничего, но словно всё и сразу. И это всё врезается в грудь Уёна словно острейший гарпун, цепляется за кости крючьями и тянет, тянет пасть на колени. Уён отводит покрасневшие, виноватые глаза первым.       Ещё шаг и полуденное солнце обжигающим жаром падает на голову Сонхва из открытого люка. Больше он на Уёна не смотрит.