Моё море

      — Есть в этом некая ирония.       В сырой темноте этот голос словно эхо из глубоко колодца. Из прошлого, подернутого туманами и могильной землёй. Даже легкий треск догорающей свечи, единственной, что ему позволили оставить, не перебивает этого промозглого холода чужого тона.       Истинное лицо, прикрытое маской пьянства и безразличия трескается, обнажая замысел. Гоыну не нужно оборачиваться, чтобы узнать своего визитёра, а тому не нужно делать и шага к тусклому свету. Он ждал его даже раньше, но судя по четкому запаху вина, капитан не спешил, предпочитая набраться храбрости своим излюбленным способом.       — Капитан, — приветствует Гоын, продолжая сидеть за письменным столом в расслабленной позе. Он не напрягается и не оборачивается, оставляя спину открытой, будто нарочно демонстрируя, что не видит опасности в Хонджуне, а может так показывая своё превосходство, даже в такой однозначной ситуации. В неярком свете трудно разобрать хоть слово из лежащих перед ним десятков писем, но он итак помнил их наизусть. Каждое он перечитывал сотни раз.       Хонджун не отвечает, прикладываясь к горлышку бутылки. Вино на вкус становится слаще, когда он делает очередной глоток — он празднует. Решение, принятое им недавно, словно сбрасывает с онемевших плеч непомерную ношу, что уже сломила его позвоночник, но теперь хотя бы позволяла дышать без боли. Вид был не так хорош, как если бы над ненавистной ему головой сомкнулись волны, но за столько лет Хонджун привык довольствоваться малым. Может поэтому, его тщательно скрываемая жадность только росла год от года, словно опухоль, вытесняя всё остальное. В желании мести капитан был поистине ненасытен. И было в его мире только три причины, вызывающие её. Одна из них давно остывала в гробу.       — Нравится вид? — Гоын вопросительно приподнимает бровь, усмехаясь несмышлёному мальчишке за своей спиной, даже если тот не видит. Он не утруждает себя разворотом, продолжая разыгрывать этот спектакль по своим правилам. Это Хонджун застыл на его пороге, а не наоборот. Понимал ли он, кто на самом деле был пленником на этом корабле? Между ними даже нет решетки камеры. Что за глупый мальчишка.       Что в десять лет, что сейчас маленький капитан перед ним, как открытая книга — изорванная, залитая кровью и без обложки. Одни страницы, которые он читает также легко, как эти письма. Ненависть маленького капитана всегда забавляла его. Родившаяся из разбитого доверия и восхищения, когда руки Гоына отпустили его крохотное тело в холодный океан, она росла и множилась каждый прожитый бок о бок день. Смерть той благородной суки, которую старый капитан запивал вином и забывал в объятиях шлюх, за которую наказывал своего сына, была апогеем его перелома. Маленький сломанный капитан был его личным достижением, которое, к сожалению, все же имело зубы. Загнанный зверь, упивающийся в своем углу ненавистью, но слишком трусливый и смирившийся, чтобы направить её на виновника.       Даже сейчас, усадивший своего врага под арест, Хонджун всё не мог решиться избавиться от него окончательно. Никогда не мог. Ненавидел, но держал рядом, потому что Гоын был единственным человеком, связывающим его с утерянным прошлым. Ким Хонджун ненавидел охоту, но продолжал выходить в море каждый сезон. Он ненавидел своего отца, но хранил его гарпун на самом видном месте. Он ненавидел Гоына, но просил его остаться. Маленький, глупый щенок, который бежит за хозяином, даже если тот гонит его пинками. Или глупая мушка, что уже давно угодила в липкую паутину, но продолжает биться, требуя свободы, но заворачиваясь в путы лишь сильнее.       — Зачем вы здесь капитан? — продолжает Гоын, все же оборачиваясь и немного сожалея, что не видит чужого лица в сгустившихся тенях. Только блеск горлышка бутылки в его опущенной руке. Капитан привалился спиной к двери, продолжая сохранять молчание.       — Кажется, там на палубе вы были достаточно категоричны, когда объявили о моей отставке. Пришли попрощаться?       Хонджун тяжело отталкивается от двери. Его усталый взгляд скользит по каюте, пытаясь найти ещё один стул, но к несчастью он здесь только один. Тяжело перебирая свинцовыми ногами, под снисходительным взглядом, он добредает до узкой койки, и садится прямо на подушку.       Гоын вздыхает, окидывая пьяную фигуру удрученным взглядом. Рука, крепко держащая бутылку, в бинтах, но все равно кровит. Сумасшедший мальчишка.       — Вам стоит пойти спать, — говорит Гоын, отвечая на пристальный взгляд не менее настойчивым. Капитан выглядит так, словно даже не особо понимает к кому пришёл, а может его разум опять играет с ним, воскрешая покойного отца в каждом встречном. Гоын ощущал эти ниточки, за которые стоит дернуть и сразу же развернуть капитана в нужную ему сторону, с трудом, исподволь, но у него всегда это получалось.       Хонджун вяло ведёт плечом. Отпивает вина.       — Сколько мы знакомы? — похоже на риторический вопрос.       — Четырнадцать лет, капитан, — Гоын разворачивается к нему лицом к лицу и мягко, но настойчиво отбирает бутылку и отставляет в сторону. Вина там ещё много, а значит не она первая.       Хонджун тяжело опирается локтем о край стола, и смотрит. Пристально.       — Ты постарел, — говорит он в конце концов, отмечая взглядом каждую морщину и седину в волосах старпома, — мне было семь, когда отец сказал, что ты тот, кому я могу доверить свою жизнь.       Гоын никогда не слышал этого раньше, но едва заметно дергает подбородком, как бы подтверждая — да, можешь. Хонджун помнит, как захватывало дух сидеть на чужих широких плечах, надежных. Ким Гоын стоял на пирсе и указывал на горизонт широкой ладонью, обещая, что когда настанет время, он покажет Хонджуну весь океан. Так и было. Хонджун видел его весь, даже самое темное дно.       — Мне было десять, когда ты выбросил меня за борт. Одиннадцать, когда ты сказал: та сука мертва, капитан, — он более не звучит настолько пьяным, как минуту назад.       Гоын прищуривается, окидывая его фигуру мрачным взглядом.       — Но ваша жизнь всё ещё при вас, — медленно, взвешивая каждое слово, произносит старпом.       Хонджун улыбается.       — Разве?       Хонджуну почти смешно, когда взгляд старпома коротко проходится по закрытой двери. Гоын знает, что охрана там, знает, что эти двое из его людей, но кажется его непоколебимая уверенность только что пошатнулась. Их игра шла с самого отплытия из Кереса, молчаливое противостояние, хождение по краю. Охотник, набросивший на свою жертву сеть, и жертва, играющаяся с её плетением: скинуть или не скинуть? Хонджуну всегда было интересно, кто из них сорвётся первым.       — Чем займешься на берегу? — словно и не было этого взгляда, продолжает Хонджун. Почти приятельская беседа, жаль что вино отобрали подальше.       — Я не планирую сходить с судна, — Гоын откидывается на спинку стула и смотрит на капитана с явным вызовом. Его расслабленная поза, предупреждающий об опасности взгляд — Хонджун ожидал этого. Невидимые веревки на его шее затягиваются туже, предупредительная угроза, что не стоит дергаться слишком резко.       — Это хорошо, — Хонджун кивает, поднимаясь на ноги и легко хлопая старпома по напряженному плечу, — это очень хорошо, — заглядывая в самые глаза, — никогда не оставляй меня, боцман Ким.       — Боцман? — фыркает Гоын, не утруждая себя тем, чтобы встать.       — У всего есть цена, — пожимает плечами Хонджун и, вспомнив про бутылку, подхватывает её со стола, крепко прижимая к груди, — а это я забираю с собой.       Гоын не произносит ни слова, провожая спину Хонджуна тяжелым, настороженным взглядом до самого порога.       Капитан улыбается себе под нос, шествуя в кромешной темноте, раскачивающегося на волнах суднах. Вкус триумфа на губах подобен сладости мёда, и даже ползущий за ним следом мертвый капитан, так и норовящий обхватить за ногу своими культями, не умоляет его хорошего настроения.       — Всё прошло как надо? — Минги выплывает из мрака корабля, такой же собранный и хмурый, как и всегда. В одной руке у него тлеет сигара, которую Хонджун легко выхватывает и делает короткую затяжку.       — Более чем, более чем, — голос садится от терпкого дыма. Хонджун прикрывает глаза от удовольствия. Теперь можно было и уснуть.

*      

      Минги приходит в каюту глубокой ночью, когда все свечи погашены. Крадётся неслышным шагом, но Юнхо слишком не спит, чтобы не услышать — скрипа двери, мягких шагов или шороха его кителя. Запах табака преследует Минги, куда бы он ни пошёл.       Юнхо знал, что сегодня ночью назревало что-то важное, что-то, что могло круто изменить их жизни, но его не подпустили слишком близко. Оставили наблюдать, за разгорающимся заревом с безопасного расстояния. Может дело было в скоротечности принятых решений, зная Хонджуна, Юнхо бы не удивился. Зная Минги, тоже. Раньше они всегда в шутку говорили, что в их троице Минги — это сила, оружие в руках капитана, Юнхо — это разум, холодный и не запятнанный эмоциями, а Хонджун… Хонджун был яростью. Кем он был сейчас, Юнхо бы не взялся судить.       — Теперь и ты бродишь ночами? — спрашивает Юнхо, приподнимаясь на подушке. Минги не вздрагивает на его голос, продолжая скидывать одежду кучей в темном углу. Лежа в зыбкой мягкости постели, Юнхо видел, как нутро корабля поглощает их обоих.       — Только сегодня, — говорит Минги мраку с запахом Юнхо. Находит на ощупь кувшин, но воды в нем только край полотенца смочить. Минги тихо четырехается и трет шею и щеки, в попытке хоть немного освежиться. Юнхо в вопросе чистоплотности был крайне неуступчивым, насмотревшись на все виды гангрены за долгие годы плавания, и Минги был с ним согласен.       — Еле убедил Хонджуна отправиться в каюту, а не глазеть на обморочную сирену, — продолжает он, устраиваясь под боком Юнхо с довольным выдохом, его ноги гудят нещадно, — как Уён?       — Не отходит от него, — Юнхо позволяет голове Минги тяжело устроиться на своем плече, голос лишь слегка подводит его, когда он продолжает, — Чонхо говорит, он не сможет ходить.       — Стоило ожидать. Ты и сам видел, как некромант сделал эти ноги, удивительно, что они вообще получились, — Минги едва передергивает плечами, вспоминая эту откровенную жестокость насильного перелома самой природы. У сирен не может быть ног ни при каких обстоятельствах. И если их император так желал одну из них, то зачем делать из неё подобие человека? Минги догадывался, но развивать эту мысль дальше не горел желанием.       — Хонджун отдал приказ, — говорит он то, что возможно не понравится Юнхо, но тот не торопит, давая сказать всё самому, — тридцать ударов. Думаешь выдержит?       Юнхо вздыхает. Он понимает, что это неизбежно, и его голова все ещё болит, как и ребра, но и не желает, чтобы Уёна наказали. Уж точно не после их разговора.       — Это правильно, — словно оправдывая Хонджуна, говорит Юнхо. Минги согласно мычит в его плечо, обнимая крепко, — команда итак от него больше не в восторге. Лучше ты, чем они. Я присмотрю за ним, до того момента, как он сойдет. Хонджун ведь уже решил?       — Да, в Камале мы попрощаемся.       Тишина становится тяжелой, полной невысказанных мыслей и опасений.       — Помнишь, как мы встретились? — вдруг тихо говорит Юнхо, и Минги по голосу слышит, что он улыбается, — ты был таким важным. Вышел из дыма и крови, спрыгнул почти мне на голову. Капитан Сон Минги, пришедший на выручку попавшим в беду охотникам. Ты был так хорош, что моё бедное сердце не устояло.       Минги смеется, самодовольно потираясь носом о его рубашку.       — А ты был так мил. Весь в крови, с огромными глазами. Если бы у надежды было лицо, оно было бы твоим.       — И ты не устоял, — хмыкает Юнхо мягко. Перед глазами — пламя той последней охоты. Растерзанные тела на палубе, которую захлестывали огромные, пенные волны, темные от пролитой той ночью крови. Корабль медленно шёл ко дну, вспоротый зубьями рифа, усеянный телами сирен и людей, в дыму как в вуали, под нескончаемый плач выживших. Бледный как полотно Хонджун, стоящий над мертвым капитаном, не реагирующий ни на окрик, ни на прикосновения. Юнхо зажимал раненый бок, распоротый когтями, и тащил его вялое тело прочь, запинаясь об обломки и части тел. Им нужно было бежать с тонущего корабля, искать уцелевшие шлюпки, а Хонджун замер, словно собрался уйти на дно вместе со всеми. Утащить с собой Юнхо, который этого вовсе не хотел.       Юнхо помнил то бешеное, жадное лицо и взгляд Ким Гоына, когда он подсчитал количество мертвых сирен. Когда он перехватил нового капитана за шиворот, и потрясая им как знаменем, раздавал команды звучным голосом — резать, собирать и загружать в шлюпки. Он вскрыл горло какого-то бедолаги, чудом выжившего в той резне, показательно: они не уйдут отсюда без добычи, даже если очень захотят. Юнхо стоял по колено в яростных волнах, задыхаясь от страха и звал Хонджуна, чьё оцепенение по-настоящему пугало. Он даже не пытался вырваться.       Минги появился тогда так внезапно. Высокий, решительный и абсолютно контролирующий ситуацию, оценивший всё с первого взгляда правильно, мгновенно расставивший приоритеты. Он сгреб Юнхо под локоть, и тот стал свидетелем того рокового для них обоих столкновения сил: капитан Имперского флота Сон Минги против старпома охотничьего судна Ким Гоына. Эта ярость, эти две несгибаемые воли, каждая защищающая свою правду — Юнхо тогда подумал, что военные просто пристрелят их здесь и оставят на съедение акулам, позднее он даже пожалел, что так не случилось. Ким Гоыну стоило тогда сгинуть вместе с капитаном.       Сон Минги, меч Императора на просторах океана, требовал оставить трофеи и убираться на его судно. Ким Гоын не желал оставлять тела и добычу.       — Ни один наш товарищ не отдал свою жизнь зря, — орал Гоын, обводя побоище кровавыми руками, — мы заберем всё.       — Слушай капитана, охотник, — разгневанный упрямством и непочтительность по отношению к Минги, его старший помощник выступил вперёд, тыкая дулом пистолета в грудь Гоына. Тот не выглядел впечатленным, не после всего, что он успел пережить за эту ночь.       — У нас уже есть капитан, — рычит тот, выталкивая Хонджуна вперед. Взгляд Минги падает на этого хрупкого мальчишку, пребывающего в явном состоянии шока, и улыбка скользит по его губам.       — Но нет корабля. Кто хочет жить, бросьте всё и живо в шлюпки.       Они ушли к берегу на корабле, забитом под завязку ранеными, стонущими людьми, которые нет-нет да бросали голодные взгляды на один единственный сундук полный сердец. Они оставили большую часть добычи — чешую, органы, жемчуг, сердца — в океане, столько золота сгинуло напрасно. Черные, злые взгляды, что они бросали на невесть что возомнивших о себе вояк, были так красноречивы. Юнхо, обнимающий оцепеневшего Хонджуна, видел как быстро стирается ужас утраты из их глаз, как они подсчитывают грядущую выручку, делить которую нужно было с гораздо меньшим количеством товарищей. Видел в алчно блестящих глазах, что они находят плату за этот ничтожный сундук достаточной. Что они уже выставили счет капитану, спасшему их жизни, но не позволившему забрать лишнего. Этот ропот не стихал до самого причала. Они уже тогда были готовы к следующей охоте, они уже тогда смотрели на Ким Хонджуна жаждущими глазами. И Юнхо мог только обнимать безучастного друга, обещая не оставлять его им на растерзание, не одного.       В этом путешествии Минги не был любезен с Ким Гоыном, поставившем наживу выше человеческих жизней, о чем говорил прямо. И эта непочтительность вылилась на его кожу кипящим маслом много лет спустя. Они не ждали расплаты за эти опрометчиво брошенные слова, влекомые жизнью дальше, открывающие другой мир, становившиеся ближе. Они даже не предполагали. Поэтому когда приходят вести о том, что флагман Минги затонул (та его часть, что не сгорела под огнём пиратского натиска), а сам капитан чудом выжил, но был изуродован — они не приняли это на уже выставленный счёт.       Глупость была наказуема, за беспечность платили в сто крат больше.       — Давно не виделись, капитан Сон.       Минги узнаёт этот голос. Узнает присутствие даже лишившись слуха. Он ждёт свою повозку на вокзале, прижимая шарф, все ещё пахнущий Юнхо, к носу. Они расстаются на несколько месяцев, но Минги невыносимо скучает по нему, даже если тот исчез в толпе всего с полчаса назад, чтобы присоединиться к грандиозной стройке Хонджуна.       Жизнь Минги руинами и пеплом лежала под его ногами, и Юнхо собирался отстроить её заново вместе с ним. Звучало, как мечта. Минги обещал ему не возвращаться в океан в поисках мести пиратам, сжигающим императорский флот от скуки. Он обещал оставить плавание, хотя бы на время, и смутные воспоминания о чем-то важном, упущенном от затяжной болезни и отравления дымом. Но этот голос. Он выметает все мысли о будущем из головы Минги, возвращая его обратно на пылающее судно, где вся его команда вывешена ровными рядами на реях. Где их ноги лижет пламя, а кожа на застывших в муке удушья лицах пузырится от жара. Все те, за кого он нёс ответственность, мертвы и показательно вывешены перед его глазами — каждый на веревке из русалочьих волос. Все, кроме одного.       — Хорошо выглядите.       Минги смотрит на лицо того самого пацана, только с академии, которого зачисли в его команду. Он вспомнил, как помогал ему освоиться на корабле, приставив к себе этого пугливого мальчишку. Мыть за капитаном посуду и менять его белье- не слишком тяжелая работа для неокрепшего ребенка. Помнил, как топил в чудовищней вине свою душу из-за его слишком жестокой смерти. Он не уберег никого из них, он похоронил каждого в собственном разуме и наведывался на их могилы в жесте покаяния.       Он оставил мысли о мести, вменяя причину их смерти себе.       Мальчишка смотрит на него веселым взглядом, отмечая каждый розовый шрам на руках и лице, и его улыбка становится всё шире и шире, словно ему нравится то, что он видит всё больше. На его лице, почему-то не мертвом, почти триумф. На раздавшихся в ширь плечах — синий китель с серебром эполетов.       — Привет вам от капитана Кима.       Минги смотрит на его удаляющуюся спину, так и не двинувшись с места.       Именно эти слова произнес один из пиратов, когда склонился над поверженным Минги. Именно эти слова вытеснил обжигающий огонь факела, поднесённого к самому его лицу. Минги горел и корчился в ногах человека, на чьём поясе мерцали крохотные жемчужины русалочьих слёз.       Ему доходчиво показали цену всех тех сундуков, что ушли на дно.       В доме матери, приведя к ледяному спокойствию беснующийся разум, Минги пишет одно единственное письмо и начинает готовиться к дороге. Приводит жилище вдовы в порядок, чтобы даже после его ухода, а он знал, что уходит навсегда, он простоял как можно дольше, не вынуждая старушку пытаться чинить крышу или прохудившиеся окна своими силами. Всё свое жалование он оставляет ей, на дне сундука под её скрипучей кроватью, так и не сказав, что скоро уйдёт. Но она смотрит на него слишком понимающе. Заставляет больше есть и как может заботиться о его ранах. Она говорит о его отце темными вечерами, рассказывает столько, сколько за всю жизнь не произносила, и Минги не знает, что с этим делать. Что делать с её блестящим от слёз взглядом и натруженными, морщинистыми руками. Она любила их обоих, и чувствовала, что потеряла каждого из них.       Ответ приходит через месяц в одном единственном слове «приезжай».       Юнхо подхватывает кисть Минги, тяжело лежащую на груди, и подносит к губам. Знакомая шероховатость ожогов, вызывает только щемящую нежность и застарелую, но не менее сильную ярость. Он пестует её в себе, спрятав так глубоко, что кажется даже Хонджун о ней не подозревает, готовя к тому моменту, когда она будет выпущена на волю.       — Он так и не понял?       — Нет.       Пламя обещало быть огромным.

*

      — О нас слагают легенды, — слова вместо приветствия. Просторы водной глади вместо глубины. Сонхва отбрасывает мокрые волосы со лба, медленно приближаясь к застывшему на поверхности Сану. Его острое лицо обращено к сияющему солнцу, так долго, что губы высохли и покрылись тонкой коркой. Даже тень корабля давно исчезла на горизонте, но им не составит труда нагнать его.       — И что говорят?       Сонхва легко касается его плеча, и тоже смотрит на солнце, непроизвольно закрывая глаза вторыми веками. Слишком жарко, слишком много человеческого в их встрече здесь, в их касаниях, абсолютно не несущих смысла, и разговорах на враждебном языке. В том, что они собирались сделать.       — Что мы глупцы.       Это самое лестное из того, что слышал Сонхва, но его это не волновало. Сирены держатся от их странной семьи подальше. Два зрелых самца, которые вместо того чтобы разойтись и найти своё место в океане, создать пару, собираются украсть человека и поселиться на рифах — Сонхва бы тоже назвал их глупцами, если бы это не вызывало в нём ощущение грядущего счастья. Может это было глупо и странно, но уж точно не плохо. Жить рядом, защищать друг друга, изучать безграничный мир вместе и делиться мыслями у костра, поедая совершенно чудесные паровые булочки. Звучало как рай.       Сирены жили и умирали в одиночестве. Наученные веками охоты, они пришли к одному единственно верному поведению: когда одна из них издаёт крик о помощи — никто не шелохнется, чтобы спасти. Сотни сирен в глубине океана замрут в единый миг и не двинутся, пока крик не стихнет. Сонхва слышал его несколько раз и послушно застывал подле матери, копируя её поведение и уже после задавая вопросы. Маленький Сан испуганно вцеплялся в его спиной плавник и постоянно просил уплыть подальше. Сонхва не мог, продолжая поглядывать на мать и слушать леденящее душу предсмертное пение. Как не мог и подумать, что когда крик будет принадлежать Сану, мама оцепенеет точно также. Что когда шторм унесёт его крошечного брата, она не ринется на поиски.       Он знал, что когда-то давно охотники придумали жестокую ловушку: ловили малышей сирен и, пустив кровь, сажали в клетки. Оказавшись за бортом в родном океане, но не способные выбраться и уплыть, дети кричали, звали на помощь и взрослые сирены всегда приплывали. И умирали вместе с ними.       — Это шторм, — умолял Сонхва, оцепеневшую мать, — не охотники.       Испуганный крик Сана становился всё тише. Но как бы Сонхва ни требовал, ни умолял, мама продолжала смотреть в никуда, беззвучно прощаясь со своим ребенком навсегда. Она не стала даже пытаться. И это сделал Сонхва.       — Это был шторм, — сказал он ей после, крепко удерживая руку Сана, чтобы не смел открывать рта о том, где провел больше полугода, — не охотники.        Он вернулся с Саном, вернулся как победитель, гордо несущий своё знание — спасать кого-то не значит умереть вместе с ним. Наверное уже тогда она поняла, что он странный, непослушный ребенок, которого она не сумела воспитать правильно, научить его выживать и тем самым, своими же руками, обрекла на скорую смерть. Отчасти, Сонхва презирал её тогда, так и не сумев понять и принять то, как безвольно она поддалась страху и смирилась.       Но, когда умирала она сама, затянутая на палубу чудовищного корабля охотников, Сонхва не сделал ничего. Оцепеневший, бесполезный, он застыл в толще океана и слушал её строгое, болезненное «не смей двигаться. Ради себя. Ради Сана». Когда океан принёс вкус её крови, он впервые обронил слёзы, и впервые был рад, что Сан был очень далеко отсюда, со своим маленьким человеком.       Это были охотники, а не жалкий шторм.       Смерть его матери была такой долгой, такой чудовищной. Такой одинокой. А посмертная песня короткой, похожей на один длинный выдох.       Оставаясь неподвижным в едином застывшем моменте её смерти, он отчаянно желал, чтобы Сан никогда не оказался на его месте.       Если бы сам Сонхва был там, на пороге смерти под безжалостными руками мучителей и палачей, смог бы сделать свои последние слова не жалкой просьбой о помощи, а отчаянным «уходи»?       Когда-то давно охотники проливали кровь детенышей, чтобы приманить взрослых сирен. Сонхва забыл об этом.       Когда кровь Уёна молила его о помощи, всё на что хватило Сонхва, это велеть Сану держаться подальше, пока он лично не убедится в происходящем. Ему не нужно было пересекать мили пути, как Сану, достаточно было выплыть из-под корабля, и взглянуть. Охотники были беспечны, не ожидая увидеть сирену так близко к берегу, но и Сонхва забыл о той опасности, что таили в себе люди.       Бледное лицо Уёна, зависшего над водой, его испуганные глаза и кровь, горчащая на языке Сонхва. Что-то шло не так. И если оставался только один вариант, Сонхва готов был рискнуть и забрать Уёна с собой, сейчас. Перенести его через весь океан, если будет нужно.       Уён был семьей. Был земной любовь его брата.       Когда над головой Сонхва с грохотом палили пушки, а тяжелые яра врезались с оглушающим грохотом в воду и стремительно уходили на дно, он был достаточно уверен в себе. Он знал, что успеет подхватить Уёна, что тот справится с погружением, и им хватит этих пары минут его задержанного дыхания, чтобы отплыть достаточно далеко, и пушки уже не смогли бы их достать. Уён был прямо перед ним, и Сонхва больше не собирался терять никого из своей семьи.       Сонхва всегда хотел только одного: не умереть как его мать.       Глупая была мечта.       Сонхва смотрел в широко распахнутые глаза охотника, закрывающего солнце, и в них видел отражение своей боли. Слышал крики Уёна, отчаянные и ужасно громкие, вторящие его собственным предсмертным хрипам.       Но Сонхва умирал не один — Уён смотрел на него, Сан слышал его. Слышал — Сонхва знал это, и даже предсмертные мучения его разваливающегося на куски тела не могли затмить тот ужас, который он испытывал от одной мысли — Сан, его глупый ребёнок, не останется неподвижным, как учила их мать. Он придёт, потому что когда-то пришёл его брат, придёт чтобы увидеть самому, чтобы попытаться спасти его, когда спасать уже нечего, спасти Уёна. Их обоих.       Не смотря ни на что — ни на жизнь Уёна, ни на свою грядущую смерть — Сонхва был обязан сделать то единственно-верное, что должно. Сану не было места здесь, никогда не было места рядом с человеком, как бы ни была сильна их любовь.       — Прости, — хотел сказать Сонхва, — прости, Уён. У тебя ещё есть шанс, у Сана его не будет.       Но всё, что Сонхва смог сказать, было одним единственным словом, обращенным к ставшему недосягаемым океану:       — Уходи.       Уходи и не смей возвращаться.       А после его сознание, наконец, померкло.       Он не мог понять, что было явью, а что лишь сном. Внутри- заменившая его кровь и плоть, снаружи- на каждое прикосновение, на легкое дуновение ветра — одна лишь дьявольская боль. Был ли Уён? Сонхва слышал его далекий голос раньше, слышал его сейчас, видел его странный, качающийся силуэт в тусклом пламени, но не мог позвать. Не мог спросить: за что? За что Уён позвал его на смерть?       Он не мог понять было ли это бредом — две странные культи вместо его хвоста. Отсутствие каких-либо ощущений внизу, тогда как его живот, грудь, его руки, его голова — все сплошная кричащая до оглушения боль.       Что с ним сделали?       Больно.       За что?       Больно.       Его матери было также страшно?       Больно.Больно.Больно.       Были ли эти мучения его явью, или это было то самое посмертие, о котором говорил Уён? Где за каждую каплю чужих страданий, ты платишь своими? Если так, то Сонхва, убивший когда-то не мало охотников, не мало сирен, заслужил её?       Его трогают, поднимают, качают, усиливая казалось бы уже итак невыносимую боль. Сонхва не знал, что бывает ещё хуже. Но границы её все размывались, показывая что предел вовсе не достигнут, а он не мог даже кричать.       Почему?       Почему он не мог перестать чувствовать?       Боль. Страх за Сана. Мерзкое, удушливое ощущение преданности.       Злость. Боль.       Знакомые глаза, полные слез. Уён отводит от него свои глаза, и позволяет, безмолвно, этому аду продолжаться.       Когда солнце камнем падает на его разбитую голову, когда жар обжигает сухие веки — он наконец-то уходит во мрак, с несбыточной надеждой больше не просыпаться.       Он может только надеяться, что Сан услышал его прощальное «уходи».

*

      Уён не может не суетиться. Травмы Сонхва предполагают покой и лекарства, маковое молоко от наверняка чудовищной боли во всем теле, а не эти жестокие прикосновения и перекидывание по кораблю, как мешка костей - без чувств, а значит не заслуживающего осторожности. Он знает, что слеп от злости, но каждое движение Чонхо не кажется ему достаточно мягким.       Когда тот собирается положить Сонхва на пол, как велит Хонджун, Уён преграждает ему дорогу и вытягивает свои руки.       — Отдай.       — Не удержишь, — Чонхо замирает. Сирена в его руках явно без сознания и не способна оценить удобств.       Юнхо, распахивающий окна капитанской каюты, вздыхает. Он буквально чувствует всей кожей неудовольствие Хонджуна от этой глупой заботы. Как и упрямство Уёна. Воздух почти трещит от напряжения, и ему снова приходится выступить громоотводом. Иногда Юнхо любопытно, куда бы завело Хонджуна его упрямство, если бы не дипломатичность Юнхо или тяжелые кулаки Минги.       — Уён, — говорит Юнхо с укором, тем не менее глазами встречаясь именно с Хонджуном. Тот едва ведет бровью, но молчит. «Куда ты предлагаешь его положить? На стол?» — говорят его глаза, и Юнхо поджимает губы от нелепости этой картины. Уёну бы стоило понять, что одно то, что Сонхва не связан, не брошен в трюме догнивать, уже стоит благодарности, и упрямство здесь не к месту. Но. Юнхо самому претит мысль, что сирена или теперь почти человек, оглушенный взрывами, избитый и покалеченный, будет лежать на полу, пока они будут попивать вино и вести разговоры по душам. Даже выносливости сирен был предел. Сирен, с которых сняли кожу и плоть, тем более.       — Он не будет лежать на голом полу, как собака, пока вы решаете пристрелить его или ещё поразвлечься! — Уён переводит гневный взгляд на капитана, его руки сжаты в кулаки, потому что Чонхо определённо не собирается делиться своей ношей без прямого приказа, а кидаться на него- только ранить Сонхва.       Юнхо бросает взгляд на капитанское ложе, вздыхая особенно глубоко.       — Это курам на смех, — бормочет Хонджун, сдаваясь и едва дергая подбородком в сторону закрытой балдахином кровати, — сирена в моей постели.       — Может будешь крепче спать, — шутливо бросает Юнхо с кривой улыбкой, пока до Уёна доходит смысл.       — Может ещё рядом прилечь? — тихо фыркает Хонджун, усаживаясь за стол.       Юнхо отбрасывает черные занавеси, стараясь не смотреть на бледное, там где не изувечено синяками, лицо сирены. Сонхва, думает Юнхо, стоило бы называть его по имени. Пересохшие, слипшиеся губы, темные гематомы на лбу, под густыми волосами- зашитое руками Чонхо рассечение, всё вызывает томительную жалость в душе навигатора. Кости выдержали, но вряд ли тот быстро придет в себя. Юнхо надеется, что Сонхва пробудет в беспамятстве подольше, не было на этом корабле приятной компании, но если до самого порта не откроет глаз или не выпьет хотя бы немного воды — никто бы не поручился за его жизнь.       Чонхо едва укладывает чужую, тяжело склонившуюся голову на подушки, как Уён уже теснит его в сторону, толкаясь и бедрами и локтями.       — Я сам, — Уён отталкивает их обоих, и Юнхо честно легче, когда между ним и сиреной больше метра. Жаль, что в таком случае Юнхо оказывается слишком близко к ненавистному гарпуну на стене. Стоило бы вырубить Хонджуна веслом и вынести эту мерзость, но тот всегда был начеку, даже если от недосыпа не мог стоять прямо.       Уён заботливо укладывает чужие забинтованные руки по швам, укрывает слишком бледные, до синевы, ноги своим кителем, не рискнув взять покрывало. Нежно поправляет длинные волосы, бормоча что-то о гребне. Юнхо не может не улыбнуться этой нежной заботе, указывая глазами на всё это действо, чтобы Хонджун тоже посмотрел. Тот смотрит, но лицо только больше мрачнеет.       — Чонхо будь у двери, Юнхо останься, — раздает команды Хонджун, а после выразительно смотрит на Уёна, застывшего на краю постели с видом сироты у одра последнего родственника.       — Уён, — подаёт голос Юнхо, и названный, поморщившись, всё-таки идёт к ним, напоследок ещё раз погладив чужую ладонь кончиками пальцев. Уён демонстративно усаживается поближе к Сонхва и подальше от Хонджуна и складывает дрожащие руки на груди. Похожий на всклокоченного ворона, но удивительно бойкий. Так и не скажешь, что несколько часов назад Минги хорошо прошелся по его спине кнутом. Он ожидает от них двоих любого подвоха, даже ноги поставил так, чтобы вскочить при первой же возможности и закрыть Сонхва собой.       Хонджун видит неприкрытую ненависть в его глазах, свежую и пылающую, и она явно не относится к тому, что это Хонджун велел его иссечь. Нет, всё в Уёне ненавидело только за сирену. Это почему-то причиняло странную колющую боль. Хонджун помнил этот взгляд Уёна, обычно направленный на их обидчиков из гимназии. Видеть его направленным на себя было тяжело. Хонджун всё не мог привыкнуть, хотя ненависти хлебнул сполна от многих.       — До Камала три дня, при текущем темпе, — говорит Хонджун медленно, его взгляд цепко отслеживает эмоции Уёна, которые тот так щедро демонстрирует, — этого времени должно хватить, чтобы твой друг пришел в себя.       — Что ты хоч…- вскидывается Уён, но Хонджун резко поднимает руку, призывая его закрыть рот. Он уже жалеет, что вынужден иметь дело с эмоциональностью Уёна, которая может стоить им всем головы. Но промолчать о грядущем всё равно что оставить горящий фитиль на пороховой бочке и молиться чтобы не рвануло.       — Не перебивай, Уён, иначе клянусь, я отправлю твоего друга обратно в трюм и уберу охрану.       Уён захлопывает рот, злобно сверкая глазами.       — Император желает сирену для своих нужд — это то, что известно команде. В Камале ты, сирена, Чонхо и несколько моих людей сойдете и встретитесь с городским гарнизоном, они сопроводят вас. Для всех вы доставляете императору его заказ.       В глазах Уёна что-то тяжелое и острое меркнет, а надежда загорается так ярко, что почти ослепляет. Хонджун рад, что Уён не утратил разум окончательно и способен понять смысл затерянный между слов, и что молчит при этом тоже, хотя всё его тело начинает потряхивать, а дыхание становится шумным и поверхностным.       — В этом путешествии ты и сирена погибнете. Мои люди погибнут, — слова весомо падают на грудь Уёна, шумят в его голове, но этого мало. Хонджун склоняется вперёд, весомо вглядываясь в чужие глаза тяжелым взглядом. Чтобы не задумывал Уён, когда поднимался на борт Утопии, что бы ни планировал — всё это было лишь детским лепетом, карточным домиком, что рухнул от одного дуновения ветра. Хонджун должен открыть его глаза, снять эту вуаль наивности перед жестоким миром.       — Запомни Уён — все, кто пойдут с вами, будут убиты. Тебе придётся убить. Это цена вашей свободы.       Хонджун видит блеснувший ужас осознания на дне чужих глаз и только тогда отодвигается, удовлетворённый. Смерть не будет лишь словами, Уён должен это понять. Он ждёт, что Уён заговорит, но тот только приоткрывает рот и оборачивается на сирену.       — Твоим родителям отправят весть о твоей кончине. Каждый в Империи будет знать, как сирена убила свой конвой, жестоко расправилась с наследником Охотников, и как её саму убил живой мертвец, — он надеялся, что Уён понимал на какую свободу обрекал самого себя. Не будет влиятельной семьи и её денег, не будет матери и отца, которым он разобьет сердце и оставит лишь горе. Не будет никого знакомого, родного, кто мог бы подставить плечо в трудную минуту. Только он и его сирена, и их руки по локоть в крови. Стоила ли она того? Это уже не было делом Хонджуна, но он хотел, чтобы Уён справился, даже без него. Хоть кто-то из них должен был быть свободен.       — Уходи Уён. Забирай своего друга и катитесь на все четыре стороны, но не смей показываться семье, иначе я найду и убью вас обоих. Скрывайтесь где угодно в этом мире, но никогда больше не показывайся здесь. Ты понял? — жестко проговаривает он, вкладывая как можно больше угрозы в каждое слово. Одна лишь дрожь сомнения и всё будет обречено. Если Уён дрогнет, не готовый оторваться от материнской юбки, если он не сможет убить, то Хонджун…       — Но как же, — Уён приоткрывает побелевшие губы, — как же тогда…ты?       Хонджун не ждал этого вопроса. О подробностях этого плана-да, озвученные вслух страхи- возможно, но не о том, что будет дальше с ним самим. Почти тепло, но Хонджун не даёт себе обмануться: Уён ненавидит его. Всегда будет ненавидеть.       — Это уже не твоего ума дело, — говорит капитан сурово, но губы кривятся в усмешке, — но не радуйся слишком сильно, никто на корабле более не должен об этом знать.       — И ты, — Уёну физически трудно подбирать слова, когда его разум в хаосе открывшихся возможностей, когда капитан перед ним так резко сбрасывает личину охотника-ублюдка, что у него сердце сжимается от тоски и неверия, — ты пойдешь на это? Ты убьёшь людей ради сирены? Своих людей?       Уён не верил до конца, что было правильно, а Хонджун не собирался оставлять расписок.       Братья сверлят друг друга упрямыми взглядами, требуя, но храня молчание, и Юнхо действительно, действительно устал от их семьи.       — Ради тебя, — тихо, но уверенно говорит Юнхо, когда понимает, что Хонджун отвечать не будет, даже если это будут его последние слова родному брату.       — А некромант? — сила голоса постепенно возвращалась к Уёну, он смотрел на Хонджуна с горячей надеждой и немного страхом, — некромант на это согласен? Он вернёт Сонхва его тело?       Юнхо смотрит на Уёна со слабым сожалением, но этого достаточно для ответа.       Хонджун роняет взгляд на свою ладонь, где бинты опять в пятнах подсохшей крови. Есть вещи, которые ему хочется рассказать, но этот треснувший холод в глазах Уёна того не стоит. О, Хонджун прекрасно осознавал, что скажи он правду до конца, и Уён, эта разъяренная фурия, бросится на него. Ему бы хотелось, чтобы это было так. Он знает, что Юнхо, чьим мнением он действительно дорожил, помог бы Уёну связать его и собственноручно выбросил бы на берег, но были вещи, требующие завершения. А значит, всё что оставалось сделать Хонджуну — закончить начатое, а свою жизнь и жизнь сирены оставить судьбе. Нет жизни хуже, чем та, что проходит в ожидании скорой смерти. Он не желает этого Уёну, никому не желает, а потому мысленно даёт обещание, единственное, которое может себе позволить — не искать смерти нарочно.       — Ладно, — хрипит Уён, утирая набегающие слезы запястьем, — ладно. Сонхва справится. Мы справимся.       Юнхо ждёт, что Хонджун закончит этот разговор, дополнит самую важную часть, но тот опять молчит, разглядывая брата с неясной эмоцией в уставших глазах.       — Главное, чтобы он очнулся, да? — звучит по-детски наивно, но Уён не замечает, пребывая где-то между хрупкой надеждой и ощущением обмана. Разве мог Хонджун и правда их отпустить? Но зачем ему врать сейчас? И если, если всё сказанное было правдой, стоило ли Уёну рискнуть ещё раз? Доверить Хонджуну свою самую страшную тайну или довольствоваться тем, что уже получил сейчас?       — Мне трудно поверить, — тихо говорит Уён, сверля Хонджуна пристальным взглядом мокрых глаз, — я хочу, но… Почему? Ты не остановился, когда я просил, а сейчас, ради меня, ты отпускаешь нас обоих?       — Нет причин, — Хонджун щурит глаза, отказываясь от дальнейших откровений, — считай это прихотью, данью нашим кровным узам.       Они оба понимают, что Уён того не стоит. Выгнать его с корабля, замолчав этот вопиющий позор связи охотника и сирены, или убийство людей, ложь императору и команде, укрывательство и обман, разве выбор не был очевиден? Слишком сложно для прихоти, слишком дорого для ещё одной сделки с некромантом. Что капитан мог пообещать Кан Ёсану, который сотворил жуткое колдовство, пожертвовав свою кровь? Уён не был идиотом — редкие, редкие вещи стоили того. Хонджуну должна была быть выгодна эта сделка, он не мог просто из-за родственных связей так рисковать. Или мог? Что вообще Уён знал о своём брате?       — Тогда, — Уён облизывает губы, и что-то в его тоне, в его глазах цепляет Хонджуна. Что-то тревожное. Он знал, что Уён умалчивает нечто важное, но сейчас он буквально всем нутром чувствует, что это важное ещё аукнется ему огромными проблемами. Капитан бросает взгляд на навигатора и тот едва кивает, подтверждая его ощущения.       — Что?       — Ты хочешь, что бы я поверил тебе, но мне… Мне нужны гарантии.       Все в этой каюте знают, что Уён не вправе требовать хоть чего-то, но он требует.       — И что ты хочешь? — Хонджун склоняет голову на бок с искренним любопытством.       Пауза затягивается на несколько томительных секунд, потонувших в шуме громких волн, бьющих о борт, и тихом скрипе железной цепи над столом. Уён отводит глаза. Доверие или риск? У него нет права на ошибку. Он знает, что каждый в этой каюте видит его насквозь, его эмоции всегда тут, на поверхности, его сомнения и страхи видны как на ладони. Уён бросает измученный взгляд на Сонхва, чья грудь едва вздымается на тихих вдохах. Сколько у них было времени до того, как Сан сделает что-то сумасшедшее? Уён не мог его потерять. Только не его.       Уён облизывает пересохшие губы, принимая решение, и почти мука кривит его лицо, когда он отвечает.       — Я хочу отправить послание. И никто из вас его не прочтёт, — слова гремят в каюте, словно залп из пушки. Ужас неотвратимости сказанного прошивает Уёна насквозь, и чтобы хоть немного взять себя в руки, он прикусывает губу. До крови.       — Нет, — отрезает капитан, — я прочту это послание или ты сойдешь на берег один.       — Уён, — Юнхо ждёт пока тот не поднимет затравленный взгляд, говоря как можно мягче, — у тебя нет права голоса. Ты можешь либо играть по нашим правилам, либо… Тебе стоит быть благодарным.       Уён отворачивается. Его всего трясёт, но он утвердительно кивает, признавая поражение.       — Похоже выбора и правда нет, — он едва ли может изобразить улыбку, снова смотря на бледное лицо Сонхва. Его якорь. Его маяк.       — Идите, — Хонджун вздыхает утомленно, бросая один единственный взгляд на навигатора и тот едва прикрывает веки в согласии, — сирена останется здесь до самого порта. Уён драить палубу, чтобы не треснуло лицо от радости скорой свободы. Юнхо проследи.       — Есть, капитан, — отзывается Юнхо, поднимаясь на ноги. Уён, на его скромный взгляд, вовсе не выглядел радостным. Юнхо списывает его уязвимость на отсутствие веры.       — Ему нужно выпить воды, — слабым голосом говорит Уён, неотрывно смотря на Сонхва, — и поесть, я…       — Я пришлю мальчишку, — говорит Юнхо, настойчиво сжимая его плечо, пока Хонджун не решил выгнать их обоих пинками, — идём, Уён. Заглянешь вечером.       Уён напоследок вглядывается в лицо капитана, словно ища в его чертах последнее доказательство того, что обещания будут выполнены, и, получив короткий кивок, наконец, уходит.       — Сонхва будет в порядке, — обещает Юнхо тихо, когда за ними закрывается дверь капитанской каюты, — принесём ему жидкой каши, что думаешь?       Чонхо, застывший у двери, едва поворачивает голову в их сторону.       — И ведро морской воды, — говорит он ровно, — жабры нужно смочить.       Уён почти бегом несётся по палубе, и Юнхо едва поспевает за ним.

*

      Хонджун смотрит на протянутые ведро с морской водой и поднос с сытным ужином, скептично приподняв бровь. Его голова раскалывается с тех самых пор, как Уён вышел из этой каюты, подкинув ему не мало проблем в виде кого-то, с кем ему необходимо было связаться. Был ли это человек, помогающий ему бежать на суше, или, упаси морские боги, очередная сирена — Хонджун уже ни в чём не был уверен, кроме того, что желание спать выходит за все разумные пределы, а невозможность заснуть убивает действеннее, чем его непрекращающееся пьянство и призрак отца.       Чонхо, протягивающий ему ведро, не выглядит как тот, кто умеет шутить, а потому капитан принимает оба сомнительных дара из его рук.       — Он боится, — поясняет Чонхо, кивая на прячущегося у лестницы мальчишку с кухни, который всё это и принёс, — вас. И сирену.       Хонджун бросает суровый взгляд на пацана, и тот понуро выходит из-за угла, готовясь к наказанию.       — И правильно делает, — кивает капитан, отсылая его прочь взмахом руки. Нет ни капли желания мучить пацана и себя. Команда должна полагать, что сирена в каюте капитана вовсе не возлежит в мягкой постели и ест теплую кашу с его рук, а принимает мучительные истязания, да что угодно, кроме скупой заботы.       Приказать Чонхо заняться сиреной кажется ему разумным, но оставить его на посту более важно, поэтому он смиренно выслушивает инструкции мертвеца и захлопывает перед ним дверь. На подносе с высокими бортиками несколько блюд, определенно для Хонджуна, и жидкая рисовая каша, определенно для сирены, но с таким набором различных закусок, никто бы не подумал, что хоть что-то из этого пойдет на корм пленнику.       — Ох, отец, надеюсь ты в бараний рог скрутился прямо сейчас, — невесело фыркает Хонджун в сторону гарпуна и смотрит на массивную кровать, скрытую темными шторами балдахина. Льющее в витражные окна солнце едва ли пробивается через плотную ткань, оставляя пленника в прохладном полумраке, и гуляющего ветра здесь намного больше, чем в сыром трюме. Хонджун о своих подчиненных так не заботился, как об этом… Об этой сирене. Сонхва. Вот имя того, кто был для Уёна важнее семьи, что его вырастила. Важнее матери и отца, важнее братьев и всех благ этого мира.        Сирены не вызывали в нём страха, кажется, Хонджун давно забыл, как он вообще ощущался. Эта и вовсе будила только жалость и неуместную ревнивую злость — это существо заняло его место в сердце Уёна. Вытеснило из памяти его брата всё то хорошее, что ещё не было забыто за годы разлуки, и заполнило чем-то новым. Более значимым, менее болезненным.       Хонджуну не было места в жизни Уёна. Прямо как в той церкви, прямо как в собственном доме.       Кажется и в собственно каюте, постели теперь тоже.       На короткую секунду Хонджун хочет просто оставить всё как есть, но это слишком похоже на поражение. На страх. В следующий миг он уже отставляет свою ношу на пол, едва не расплескав всю воду, и без особой осторожности отдергивает занавеси. И будто на покойника смотрит.       Собственная ладонь все ещё кровоточит. Хонджун проверяет её вместо пульса сирены.       Бледное лицо неестественно безмятежно, на губах, иссушенных и треснувших, капли рубиновой крови. Эти губы прижимались к раненой ладони Хонджуна, мешая кровь и горячее дыхание, эти губы шептали: "— уходи". Кому из них?       Капитан застывает над этим худым телом, так нелепо прикрытым синим кителем охотников, что почти смешно. Черный каскад волос падает на его подушки (наверняка они теперь будут пахнут кровью и морем) и скользит на пол. Руки почти чешутся от желания срезать каждый локон и выбросить за борт, как сделал бы отец. Поднести одну прядь к носу и вдохнуть запах — правда ли морем — как сделал бы сам Хонджун.       Хонджуну трудно соотнести то огромное существо, полное силы в каждом изгибе мышц спины и хвоста, с этим иссохшим трупом. Жемчуг его слез был иссиня-черным, прямо как его волосы или эти гематомы на лбу и высоких скулах. Он почти слышит тот стук опускаемых шестов, с которым из сирены выбивали последние силы к сопротивлению, но достаточно одного короткого усилия над собой, чтобы этот фантомный звук исчез.       Сонхва.       У этого существа было имя. Была мать.       Они были так похожи. То же лицо, те же глаза. Хонджун помнил, как легко сошел скальп с гладкого черепа, как обнажились скуловые кости, а глаза…что ж. Их уже не было.       Хонджун тяжело опускается на край постели, будто разом лишившись всех сил. Рука, в попытке удержать тело, упирается в матрас слишком близко к чужим пальцам, обмотанным бинтами. Если сдвинуться ещё немного, они смогут коснуться друг друга. Только зачем? Хонджун медленно переворачивает свою раненую руку ладонью вверх рядом с безвольными пальцами сирены, надеясь что ему просто кажется. В слишком отдающим отчаянием жесте он поспешно отдергивает балдахин так, чтобы солнце упало на лежащие рядом ладони. Но ни во мраке, ни при свете солнца вид не меняется: не было и капли черного цвета. Кровь этого существа была красной, высыхала бурыми пятнами, прямо как его собственная.       Хонджун резко сбрасывает китель Уёна с чужих ног и едва задерживает вдох: синюшные, узкие, слишком, просто слишком беззащитные. Чудовищно ледяные под горячими ладонями Хонджуна. Он не знает, почему, зачем, но сжимает тонкие ступни в руках, будто мог бы пытаться их согреть. Но разве мог капитан охотников желать подобного? Пальцы, словно сами по себе, с нажимом проводят по взъёму стопы с едва заметными венами и замирают на тонких лодыжках. Сжимают, ощущая каждую острую косточку под ладонью. Сжимают и сжимают. Хонджун смотрит и смотрит на бледное лицо, не дрогнувшее. Безнадежно. Ни звука, ни жеста.       Они были квиты. Теперь этому вору тоже не было места в своём мире.

*      

      — В моём тёмном-тёмном море, — голос Уёна тих, в топоте десятков босых ног вокруг, бесконечных окриках и шумных разговорах, почти неслышен, — трупы сотен кораблей. Уён знает, что Юнхо следит за ним и, даже если делает вид, что это не так, и он занят картами, трудно обмануться.       Жесткая щетка в руках вспенивает мыло о крепкие, горячие от припекающего солнца доски. Уён старательно моет палубу, выливая больше воды, даже если руки нестерпимо щиплет от соли, попадающей в мелкие трещинки на коже. Похоже, будто он пытается занять себя работой, а не мыслями о грядущем. Юнхо отводит глаза.       — Исчезают, истлевают, — поёт Уён, добавляя силы в голос, снова привлекая его внимание, — умирают там на дне.       Они все знают эту песню, кто-то даже решается подпеть.       Уён вскакивает на ноги, игнорируя боль в коленях и спине, и спешит к перилам правого борта. Юнхо следит за ним неотрывно. Даже не оборачиваясь, Уён знает, что навигатор делает два шага к нему и кладет руку на пистолет на поясе. Но не решится выстрелить. Уён раскручивает с локтя потрепанную веревку и швыряет ведро в бьющие о борт волны, продолжая напевать.       — В моём море, тёмном-тёмном, — поёт Уён громче, наклоняясь и вытягивая ведро полное пенящейся воды, — где бушует ураган.       Ноты смазываются и голос дрожит, когда он несёт его обратно, и врезается в Ли Сонджуна плечом.       — Поешь? Как твой дружок? — фыркает охотник, но Уён уже на другой стороне палубы, выплескивает всю набранную воду под ноги матросов. Он видит, как мальчишка с кухни, тот самый, что зачитывал по слогам, медленно идёт в сторону капитанской каюты с подносом еды и большим ведром.       — Днём и ночью, — поёт Уён так, что связки отзываются болью, — ждёт русалка.       — Да заткнись ты придурок, — кто-то пихает Уёна в мокрую спину ногой, но он не реагирует. Солнце припекает до ожогов на незащищенном лице, соленая вода пропитывает рубашку насквозь и вымачивает тугие бинты. Боль в иссеченной спине отрезвляет, хотя руки Уёна начинают дрожать от того, насколько сильно он нервничает. Чтобы оправдать этот тремор, он трет доски с такой силой и яростью, что ссаживает указательный палец до крови. Волосы выбиваются из хвоста и лезут в глаза, прячут припекающие глаза слёзы.       — В моём море, в моём море, — Уён вскакивает на ноги, едва не поскользнувшись на разлитом мыле, но удерживает равновесие. Юнхо откладывает карты, более не делая вид, что не следит настолько пристально за его хаотичными перемещениями по всей палубе. Каждый шаг Уёна к краю борта — это торопливый шаг Юнхо ему на встречу. Уён улыбается и смотрит прямо в глаза навигатора, прежде чем рвануть к самому борту.       — Уён! — резкий окрик, быстрый топот ног. Уён одним рывком сбрасывает веревку с локтя и замахивается, что есть силы.       — В МОЁМ МОРЕ, В МОЁМ МОРЕ, — голос Уёна звенит от эмоций, веревка срывается с его пальцев скользкой змеей, и ведро исчезает в шипящей пене навсегда, — ЖДЁТ РУСАЛКА!       Уён склоняется над перилами так низко, что стоит лишь оттолкнуться кончиками пальцев на ногах и можно сорваться вниз.       — Ждёт, когда я, — выдыхает Уён, и крохотная слезинка срывается с кончика его носа. Ещё миг и Уён видит отблеск солнца на черной чешуе между гребнями налетающих друг на друга изумрудных волн, — к ней приду.       Уён чувствует, как Юнхо делает последний шаг, разделяющий их. Чувствует, как сильная рука хватается за его мокрое и скользкое от мыла плечо и соскальзывает. Юнхо по инерции ведёт назад, но он успевает ухватиться за край борта, с силой прикладывая об него боком.       — Поймай его, моё море, — Уён отшатывается от края, оказываясь прямо перед Юнхо, лицом к лицу, так близко, что в его глазах Уён отчетливо видит настоящий гнев.       — Что ты бросил?! — шипит Юнхо, отпуская край и склоняясь вниз, будто успеет разглядеть, что именно исчезло в глубине.       — Прости, — Уён закусывает губы, тело действует быстрее разума, — тебя.       Одно движение. Уёну нужно всего одно движение, чтобы Чон Юнхо исчез среди волн.