Моё море

      Он замер в узком пространстве между двух окон, неподвижный.       У Минги немного кружится голова от алкоголя и слишком большого количества сигарет. От легко запрокинутой головы, от острого подбородка вверх, от бледной шеи в вырезе черной рубашки — Юнхо смотрит на него из-под полуприкрытых век, расслабленный, но словно бросающий вызов.       В этом забытом богом коридоре только мрак, тусклый лунный свет, льющийся холодом в приоткрытые окна. Только они двое, застывшие в напряжении. Минги смотрит на обнаженную шею и тонкие бледные кисти рук, прижатые к стене. Было ли это вызовом? Приглашением? Разрешением переступить невидимую черту, ставшую очевидной после этих нескольких встреч.       Минги откидывает голову назад, упирается в твердость стены, ища опору на противоположной стороне. Он слышит отзвук арии с далеких залов первого этажа оперы. Кажется, там было о любви. Кажется, каждый их брошенный словно невзначай взгляд был об этом. Или лунный свет и вино играли с его так и не признанными, хотя бы перед самим собой, желаниями.       Юнхо смотрит на него неотрывно, заключенный во мраке. Его грудь высоко вздымается на глубоких вдохах, словно ему мало воздуха, хотя окна открыты для ночного ветра. Минги хочет протянуть руку и положить ладонь на чужую бледную кожу, почувствовать так ли она холодна, как на вид, так ли сильно бьется чужое сердце, как он думает.       Юнхо приоткрывает рот, мягко скользит языком по пересохшим губам.       Минги отталкивается от стены, делая один широкий и твердый шаг навстречу.       Юнхо смотрит на него снизу вверх, обманчиво бессильно опираясь на стену позади себя.       Легкий ветер касается лица Минги, когда он вдыхает снова. У самой беззащитно обнаженной шеи. Он никогда не был так близко, как сейчас. Сохраняя ту невидимую обманчивую грань приличий, за которую так страшно было переступить. Всего минуты назад они оба были в гуще толпы, наслаждались музыкой, даже не слыша её, были перед сотнями пар глаза, но видели только друг друга. Они ушли от них, сговорившись лишь короткими взглядами, от света тысяч свечей, спрятавшись во мраке ночи, чтобы быть честнее, обнажиться в искренности до самых костей.       Минги не смеет закрыть глаз. Легко касается ладонью стены рядом с талией, на грани касания, ведет кончиком носа рядом с чужой шеей, вдыхая глубже. Юнхо пах как море и луна, как легкая прохлада и обещание. Без слов. Онемевшие, они встречаются взглядами, и на губах Юнхо застывает призрачная улыбка. Легкая, как лунный свет, упавший в окна и отрезавший их от остального мира.       Юнхо кладёт ладонь на грудь Минги.       Юнхо.       Юнхо.       В глазах Минги ужас бьётся с яростью. Руки дрожат от той силы, с которой он стискивает саднящие кулаки, на костяшках остывает кровь. Волны, тягучие и непоколебимые, мерно раскачивают корабль и ни где, ни где он не может увидеть Юнхо. Только вода и пена. Безжалостное солнце, бьющее по глазам.       Глухие звуки ударов и приглушенный полу стон полу выдох. Минги разворачивается к столпившимся охотникам, и отшвыривает их со своего пути словно пустые мешки. Одного за одним, пока не видит скрючившегося на полу Уёна, прикрывающего голову руками.       — Что ты наделал?! — Минги едва слышит сам себя. За спиной с грохотом раскручивается якорная сеть, но его голос только становится тише.       Он хватает Уёна за порванный шиворот рубахи и вздергивает на ноги.       — Получил гарантии, — Уён скалит окровавленные зубы, словно бешеная собака, прямо в лицо Минги. Сон неверяще смотрит в его лицо: что, черт побери, они — Юнхо и Хонджун — наделали? Они же собирались отпустить этих двоих, когда и что пошло не так? Кровь хлещет из разбитого носа Уёна на его дрожащую, забинтованную грудь и сжатые кулаки Минги, но он даже не пробует утереть её, ухмыляясь словно сумасшедший. Минги отталкивает его обратно. Уён пошатывается, но его успевают скрутить под руки, вынуждая согнуться в спине почти пополам.       Под окрики команды Утопия встаёт на якорь, складываются огромные паруса, охотники мечутся у борта, выискивая хотя бы намек на движение. На живого или мертвого.       Минги бросается грудью на борт, за которым исчез Юнхо.       — Видите его?! — кричит Минги дозорным на мачтах. Раньше, он гордился тем, как легко сохранял самообладание в самых разных ситуациях, но сейчас… Только едкая паника, только обжигающий его грудь, словно кипящее масло, страх. Юнхо не мог вот так исчезнуть. Он не мог погибнуть. Не он. Не так.       — Юнхо, — он выдыхает его имя едва приоткрыв губы, неслышно. Его взгляд лихорадочно мечется по волнам, каждую тень воспринимая, как идущий ко дну силуэт.       Уён смеется, словно умалишенный, уставившись широко раскрытыми глазами в доски под ногами. Кровь капает на его босые пальцы, размывается в лужах соленой воды. Он хочет насладится страхом на лице Минги, его, наверняка все более явно проступающим, отчаянием. Но видит перед глазами только испуг мелькнувший на бледном лице Юнхо, когда он осознал, что падает.       — Не бойся, боцман. Сирены не убивают нас ради забавы или парочки костей, — говорит он с черной иронией, и сплевывает сгусток крови под его ноги, стремясь избавится от горькой вины заполонившей даже рот, — Юнхо будет жив, пока я того хочу.       — Что ты несешь?! — один из охотников, кажется, Джухон, встряхивает Уёна, как тряпичную куклу, выворачивая правую руку под болезненным углом. Грубо тянет за мокрые волосы на затылке, заставляя поднять голову выше. Уён вынужден встретиться глазами с Минги, на лице которого медленно выступает настоящее безумие. Безумие, что на короткий миг лишает Уёна последних крох уверенности в своих решениях.       Минги делает всего один весомый шаг, но Уён едва ли может податься назад в слишком крепкой хватке. На посеревшем лице боцмана отчетливо видно желание убить, своими же руками. Уён давится густой кровью в глотке, когда его бьют под колени, вынуждая упасть на них. Минги целится в его взмокший лоб, приставив дуло револьвера в упор. На одно бесконечное мгновение Уён застывает, зная, что выстрелу быть. Он почти слышит его, как слышал бесконечное количество раз, пока отец палил по уткам в их поместье. Он сам себе кажется той глупой уткой, что взлетела с пруда на громкий лай.       — Капитан! — слышится звонкий окрик. Минги дергается, опуская оружие в пол. Беспорядочно снующая, как стадо глупых овец, команда расступается перед ним, безропотно уходит с пути. Только смотрят выжидающе из-под нахмуренных лбов. Нет, не стадо овец, понимает Уён, свора бешеных псов, что ждёт указки вожака — разорвать.       — Что за чёрт тут происходит? — Хонджун быстрым шагом проходит между напряженными охотниками, оттирает плечом замешкавшегося племянника Гоына, и, наконец, находит Уёна. Мокрого, окровавленного, с заломленными за спину руками и коленопреклонного. Бровь капитана едва заметно дергается.       Удерживающие Уёна руки, жестко поднимают его на ноги, позволяя немного выпрямится.       — Что за черт, Минги? — спрашивает Хонджун, и на лице боцмана проступает почти детская беспомощность. Он размыкает губы, но не может произнести ни слова. Хонджун если и удивлен, то виду не подаёт.       — Этот ублюдок столкнул Юнхо, — шипит Джухон, скручивая запястье Уёна до боли, — все это видели.       Десятки голосов наперебой бросаются убеждать капитана в этой правде. Рвут глотки, указывая на Уёна, призывая убить предателя прямо сейчас. Кто-то замахивается оружием, кто уже потрясает веревками, предлагая привязать ублюдка к ядру и швырнуть следом за Юнхо. Хонджун едва морщится и зычно велит закрыть всем глотки. Выходит настолько пугающе и громко, что даже Минги вздрагивает.       — И к чему паника? — быстро, пока никто не успел нарушить тишину, и нарочито удивленно спрашивает Уён, — Юнхо в безопасности. В надежных руках, немного не в своей стихии, но он точно не умрет. Ближайшие минут десять, пока я не скажу обратного.       Хонджун смотрит на него темными глазами, и эмоция в них близка к потрясению. Он явно пытается сложить полученную информацию в ясную картину. Бегло оглядывает белое лицо Минги, его заломленные брови, и совершенно не находит ни где Юнхо. Сердце в груди тяжко сжимается от нехорошего предчувствия.       Он думал, что сделал всё правильно. Он думал, что ненависть Уёна закончится, когда он предложит спасение и ему и сирене. Он действительно был таким глупцом. Он действительно…подвёл Юнхо.       — Капитан! Там! — один из дозорных почти врезается в капитана и указывает направление. Хонджун резко выхватывает бинокль из его рук и смотрит — за несколько миль от них виднеются качающиеся на волнах темные силуэты. Вверх и вниз, скрываясь за гладкими вершинами, словно играя в прятки.       — Идиот, — шипит Хонджун, отбрасывая бинокль и яростно хватая Уёна за грудки, — что ты наделал, идиот, — шипит в самое окровавленное лицо. Это не вопрос. Вся кровь отливает от лица капитана, все его планы рушатся с грохотом, падающего в воду якоря. Гремит цепь. Гремят слова, срывающиеся с разбитых губ Уёна.       — Ты поверишь мне, капитан? На слово? Моё слово против твоего, — месть ли это была или злорадное торжество? Хонджун не отшатывается, хотя очень хочет, и бросает весьма красноречивый взгляд в сторону каюты, где оставил сирену.       — Даже не смей, — Уён скалит красные от крови зубы, обхватывая его сжатые ладони своими и склоняясь ещё ближе, почти касаясь своим носом чужого, — только тронь его- и Юнхо умрет.       — Кто сказал, что он ещё жив, — Сонджун кидает хмурый взгляд за борт, едва ежась от резкого взгляда Минги, — а не разбился о воду.       Уён не хочет даже думать о таком варианте. Братья сверлят друг друга пылающими от с трудом сдерживаемых эмоций упрямыми взглядами, не говоря более ни слова. Минги приподнял кисть, готовый отдать приказ — какой никто бы не поручился. Наконец, Хонджун отталкивает Уёна от себя, и с силой опускает руку Минги вниз, резко, почти грубо.       — Остынь, — холодно говорит он, и Минги стискивает зубы. Его глаза едва заметно, влажно блестят, когда он отходит на шаг от капитана, словно ему физически больно стоять рядом с ним.       Слишком опасно сейчас палить из пушек. Сирена или сирены прикрывались Юнхо, как живым щитом. Хонджун надеялся, что живым. Он наделся, что Минги ещё был способен это понять.       — И чего же ты хочешь? — убедившись, что Минги хоть немного пришёл в себя, Хонджун вальяжно разворачивается к Уёну. Все эмоции с его лица схлынули, оставив только абсолютно пустые глаза и тонкую, как лезвие кинжала, улыбку. Уён сплевывает подступающую во рту кровавую слюну, и утирает подбородок запястьем. Вот теперь, когда капитан посмотрел на него этими пустыми глазами — стало по настоящему страшно. Но Уён наконец достал его, его ахилесову пяту.       — Они разорвут Юнхо на куски, если я не скажу обратного, — напоминает Уён, но капитан никак не реагирует, — подготовь шлюпку и припасы. Я и Сонхва уходим, сейчас. Когда мы достигнем безопасного места, я пришлю письмом, куда тебе стоит прибыть и забрать Юнхо.       — А ты не охренел, шлюха? — шипит Сонджун, едва сдерживаясь от того, чтобы размазать мерзкую русалочью подстилку по этой палубе, — убьем сирену, вывесим как знамя, пусть нападают!       Лишь несколько охотников поддерживают его, одобрительно вскрикивая. Прочие же, бросают тревожные взгляды за борт и на капитана. Уён лишь убеждается, что правильно выбрал, кого именно столкнуть. Все любили Чон Юнхо, уважали, не смотря на то, кому именно были преданы. А самое главное, его любили два самых важных человека на корабле.       — Нет, — Хонджун и секунды не раздумывал.       — Нет? — Уён выглядит настолько потрясенным, что Хонджуну почти смешно. Этот мальчишка бросает паникующий взгляд на Минги, который его откровенно игнорирует. Хмуро смотрит лишь на капитана, ожидая команды, и не спеша вмешиваться.       — Нет, — ведёт плечом Хонджун, и словно бы скучающе оглядывает всю потерянную фигуру Уёна, — одна жизнь двух не стоит.       Уён холодеет. Он не мог ошибиться. Это же Юнхо.       — Ты можешь уйти, Уён, один, — вкрадчиво говорит капитан, дергая уголком сухих губ, — мы любезно предоставим тебе лодку, — он насмешливо фыркает, и охотники вторят за ним, высмеивая глупого юнца, — беги, Уён. Я пощажу твою жизнь только ради Юнхо. Живого Юнхо, которого ты оставишь в лодке и уберешься так далеко, насколько смогут унести тебя твои хвостатые друзья.       Уён опускает руки, его дрожащие губы приоткрываются на судорожном выдохе.       — Оу, — жалостливо тянет капитан, словно вид побелевшего Уёна, на коже которого высыхала кровь, его хоть как-то тронул. Он подходит к брату совсем близко, ласково хлопает по ледяной щеке, — но если хочешь получить своего друга обратно, приведи мне замену. Сколько он стоит? Одну, две?       С каждым словом капитан склоняется всё ближе. И вся та ненависть, злость, убийственная тьма, что копилась годами, просачивается из его глаз и голоса, липкая и черная — она льётся на единственную застывшую в ужасе жертву. Каждое слово, словно пропитанная ядом стрела, пронзает Уёна на сквозь, отравляя, жаля, заставляя колени подгибаться. Холодеть изнутри до инея на губах.       Черная, кипящая ненависть и разочарование (?) в глазах капитана обжигают, нет, выжигают всю надежду из Уёна. Топят его в отчаянии, более не сравнимом ни с чем испытанным за всю его жизнь.       — Двенадцать? — шипит Хонджун прямо в его лицо, к глазам Уёна подступают бессильные слезы, — да. Думаю, двенадцать будет достаточно.       Хонджун отклоняется, словно любуясь произведенным сокрушительным эффектом от своих слов. Уён всхрипывает на вдохе, и бросает полный слёз взгляд на далекие фигуры в океане. Он не сможет — вдруг отчетливо понимает Уён. Он не сможет убить Юнхо, не сможет позволить Сану это сделать. Он не может оставить Сонхва, но и не может спасти его. Он не думал, что сам по себе может быть заложником. Он не думал, что себя тоже нужно спасать. И нужно ли?       — Я останусь, — говорит Уён тихо, прикрыв глаза на одну секунду, ища в себе храбрость посмотреть в глаза капитана снова, — я останусь, а его отпусти.       Хонджун смотрит на него почти с жалостью.       — Нет, Уён. Ты мне не нужен, — слова не могли ранить настолько сильно. Но ранили. Хонджун почти чувствует кровь на своём языке, — я выброшу тебя за борт с твоим согласием или без. А ты? Сможешь жить с кровью на руках? С кровью Юнхо? С кровью Сонхва? — он склоняется к Уёну, подавляя, читая его и ставя точку, — я так не думаю.       Минги вдруг оказывается очень близко к ним. Его ставшее чужим лицо, обращено на капитана, но Уён всей кожей чувствует острые осколки их разрушенных отношений, впивающиеся в его кожу. Все их разговоры, шутки, разделенное время, пища, разговоры — всё это рухнуло, когда Уён столкнул Юнхо.       Уён чувствует себя бабочкой, ещё живой, приколотой иголками к бархатной подушке. Трепыхающей слабыми крылышками, пытающейся сделать хоть что-то, но сколько бы иголок не удавалось стряхнуть, они только пронзали кого-то ещё, кого-то дорогого его сердцу.       Руки Уёна опускаются.       Солнце над головой медленно скрывают серые облака. Будет дождь — отстраненно понимает Уён.       — Готовь шлюпку, — говорит капитан ровно, окидывая его презрительным взглядом, — прощаемся с господином Чоном.       Минги тянет Хонджуна в сторону, так, чтобы Уён не слышал его горячего шепота.       — Позволь мне пойти, — даже не вопрос, — он наверняка ранен, я должен…       — Нет, — выдыхает Хонджун, с силой хлопнув Минги по плечу, и требовательно заглядывает в покрасневшие от сдерживаемых эмоций глаза, — я пойду. Один. Ты нужен мне здесь.       — Капитан не может покинуть судно, — доносится глухой голос Сонджуна, всё это время стоящего неподалеку.       — Заткнись, — Минги едва бросает на охотника колючий взгляд, выплескивая на него часть оглушающих эмоций, снова обращаясь к Киму, — капитан. Хонджун, — его голос почти ломается.       — Я верну его, — Хонджун едва качает головой, двух заложников ему уж точно не нужно, — во что бы то ни стало.       Минги впивается в него острым взглядом.       — Даже если ценой станет жизнь Уёна? — колко слетает с его губ.       — До этого не дойдет, — с короткой заминкой отвечает Хонджун, с силой похлопав друга по плечу, — будь готов.       Если Минги и хотел поспорить, то не стал. Он берёт себя в руки с удивительным хладнокровие, и берется за работу — и всё равнодушие слетает с него словно шелуха, когда он вцепляется в команду острыми зубами: разгоняет по местам, отдаёт короткие приказы, словно ножи метая.       Уён видит, как готовят шлюпку к спуску, как между носящихся по палубе тел, проскальзывает корабельный врач, немного растерянный от всеобщей суматохи и странного напряжения в воздухе. Он даже не знает, почему корабль стоит на якоре. О Юнхо здесь позаботятся, думает Уён, только о нём.       Хонджун показательно снимает с пояса пистолет и шпагу, отбрасывая в руки подбежавшего мальчишки помощника, и тот едва не роняет всё на палубу от страха. О, Уён его прекрасно понимает. Но онемевший, застывший, будто превратился в соляную статую от всего того, что сказал капитан, может только наблюдать. Чувствовать, как покрывается коркой соли из сожалений, безмерных, от сдавливающей вины, необъятной, и распирающей изнутри до треска костей. Он смотрит на дверь капитанской каюты с тяжелеющим сердцем, понимая как никогда — он привел Сонхва на смерть. Мало того. Он приведет на смерть двенадцать других сирен. Знает, что приведет, сколько бы времени для этого не понадобилось.       Когда за спиной капитана вырастает фигура в темном плаще, Уён наконец находит в себе силы шелохнуться.       — Я всё сделаю, — Уён едва ли узнает свой голос, настолько сломлено он звучит даже для него самого, — только не причиняй ему боли.       Хонджун вскидывает на него острый взгляд, вспыхивая почти мгновенно. Даже безоружный он кажется невыносимо опасным. Кан Ёсан равнодушно наблюдает, как капитан скалит зубы на брата.       — Надо было думать раньше, Уён, — и то обещание, что звучит в его словах, словно будит Уёна. Он вздрагивает, стряхивая въедливую соль с костей, и бросается вперед. Кидается на капитана, но руки лишь хватают пустоту у самого его горла, когда некромант одним толчком ледяной руки впечатывает его в противоположный борт. Уён вскрикивает от боли и валится на колени, а некромант оборачивается на капитана с самым равнодушным вниманием.       — Несите сюда сирену.       Уён хочет умереть. Прямо сейчас, малодушно упасть замертво, не видеть и не слышать ничего из всего, что будет происходить прямо сейчас. Он не хочет ни чего из этого.       Чонхо несёт Сонхва на руках. Его худая фигура в белых одеждах, запрокинутая назад голова, обнаженное горло — так уязвимы, при свете солнца он кажется ещё более изможденным, чем в прохладе капитанской каюты. Соленый ветер треплет его густые черные волосы, свисающие почти до пола, заплетенные кем-то в небрежную косу.       Уён со стоном приподнимается на вытянутых руках, и его треснувшие от удара ребра вспыхивают болью.       Хонджун бросает взгляд на брата только мельком, кивком головы указывая на него Джухону, и тот понятливо перехватывает Уёна за волосы, чтобы приставить охотничий нож к дрогнувшему горлу.       — Смотри отсюда, — глумиться охотник прямо в ухо Уёна. Тот дергается самоубийственно, и тонкая кожа расходится под лезвием, словно бумага. Теплые ручейки стекают на итак облитую кровью грудь, словно дорогое ожерелье. Уён смотрит огромными, полными слёз и ужаса глазами прямо на Чонхо. Безучастного.       — Я же сказал! Я всё сделаю! — кричит Уён, — двенадцать, двадцать сколько захочешь! Оставь его!       — Заткни его, — бросает Хонджун Минги, а после смотрит прямо на Уёна, — это тебе стимул поторопиться.       Хонджун отворачивается, когда Минги замахивается над стоящим на коленях Уёном.       Рубашка на ребрах сирены промокла — Хонджун тщательно полил его водой недавно, только напоить не сумел. Должен же был быть предел этой ненависти, но он не находил его.       Капитан подходит к Чонхо и вытягивает руку в сторону. Расторопный помощник сразу же кладет в его ладонь нож. Всегда ли он был таким тяжелым? Хонджун вздыхает, оглядывая бледное лицо с закрытыми глазами.       — Не нужно.       Хонджун в удивлении смотрит на Чонхо. Лицо того безмятежно, а губы плотно сомкнуты, будто он и не произносил ничего только что. Будто бы он не посмел бы. Но глаза, внезапно живые, говорят другое.       Капитан и мертвец сверлят друг на друга упрямыми взглядами.       — Чонхо, — безмятежный голос Ёсана ставит точку в их немом противостоянии. Мертвый юноша покорно опускает глаза на вздымающуюся грудь сирены.       Хонджун обхватывает затылок Сонхва, ведет пальцами по шелковым волосам, слишком мягким для сирены. Это не человек, говорит себе Хонджун, он не заслуживает жалости. Он просто кусок мяса. Хонджун, стиснув зубы, крепко обхватывает косу возле откинутой шеи в кулак, царапнув ногтями по коже, и в пару широких движений срезает её под корень. Тяжелые пряди остаются в его руке, мелко дрожащей. Голова сирены падает набок, на тонкие веки словно вуалью опускаются криво срезанные пряди.       — Потянет на парочку сетей, — говорит Хонджун не своим голосом, и слышит одобрительные смешки. Его корежит изнутри от того, что и фраза и тон — один в один как у отца.       — Лодка готова, капитан! — отчитывается матрос, и Хонджун выпрямляется.       — Этого на столб, — ровно командует Хонджун, не оборачиваясь на Уёна, — господин Кан обеспечьте безопасность нашему заложнику. Минги, ты за капитана, пока я не вернусь.       — Он не выдержит, — говорит Чонхо глухо, голос его звучит словно из пустого колодца, и Кан Ёсан вдруг очень по-человечески морщится, выдавая колоссальное количество эмоций на своеволие Чонхо, но тем не менее никак его не одергивая.       — Вешай, — цедит сквозь зубы Хонджун. Какого черта всем так жаль сирену? Даже мертвецу, у которого и эмоций быть не должно.       Чонхо моргает медленно, явно осуждающе, но все-таки усаживает бессознательную сирену под мачту, слишком ласково поправляя его голову, и берёт протянутую веревку из русалочьих волос. Накидывает несколько петель на запястья и стягивает. Хонджуну кажется, что вот сейчас он просто наплюет на его приказ и поднимет настоящий бунт, но нет. Чонхо поднимается и равнодушно тянет за веревку.       Хонджун мог бы покляться, что слышал стон, что пальцы одной из руку дрогнули, когда тонкие ноги оторвались от пола. Но предпочитает списать это на что угодно другое.       — Капитан, — Минги встает к нему плечом к плечу, наблюдая как закрепляют веревку, а сирена, слишком похожая на человека, повисла на медленно краснеющих запястьях, — что если они убью его за это?       Хонджун только хлопает боцмана по плечу, отрицательно качнув головой.       Хонджун избегал Уёна всё это время, но вынужден посмотреть на него когда подходит к лодке. Уён, уже насильно усаженный в неё, прижимает к горлу черную тряпку, пахнущую травами и дымом. Его потускневший взгляд обращен только на худую фигуру, растянутую на столбе. На тонкие ступни в синяках, зависшие над остывающими досками палубы. Прохладный ветер, несущий вести о собирающемся дожде, ерошит короткие, неровно остриженные кудри на склоненной бессильно голове. Чонхо стоит перед вздернутой сиреной, словно немой страж.       Хонджун бросает косу, тут же распавшуюся, в ноги Уёна и садится напротив.       — Спускайте.       Скрипят колодки. Остро пахнет кровью и солью. Ветер полон дождя, а тучи тяжести и укора. Уён медленно сглатывает и едва заметно кривится от боли. Тряпка в его руках влажно блестит.       — Ты можешь не возвращаться, — тихо говорит Хонджун, наблюдая, как ближе становятся взволнованные волны внизу, — уходи, Уён.       Капитан выглядит слишком спокойным, его хмурый взгляд из-под шляпы скользит по мерно вздымающейся глади воды, не касаясь оставшегося безучастным и немым к его словам Уёна. Будто его и вовсе здесь нет. В глазах капитана застыло неясное, задумчивое выражение, вытеснившее недавнюю ярость.       Уён отбрасывает тяпку от горла и берётся за весла, в одиночку направляя шлюпку дальше от чудовищной высоты Утопии. Дальше и дальше, пока даже тень от корабля больше не трогает их потонувшую в тишине лодку.       Хонджун расставляет ноги шире и подаётся вперёд, рассматривая лицо Уёна, покрасневшее от усилий и боли во всем теле сразу. Сухие губы размыкаются, но не следует ни звука. Уён выглядит так словно скоро свалится без чувств, что наверняка не было далеко от правды.       Уён бросает весла, так и не дождавшись от капитана ни слова, к счастью. Они отплыли достаточно далеко и, хотя пушки всё ещё могут достать их, никто не станет стрелять в капитана. Лодка раскачивается на волнах, и Уён крепко держится одной рукой за борт, прежде чем опустить вторую вниз. Прохладная вода омывает его ладонь, уносит пот и кровь, прижигая ссадины солью.       Где-то на далекой палубе, Минги стискивает зубы, когда сирена и схваченный ею Юнхо резко уходят под воду, исчезая с горизонта.       — Я здесь, — сорвано шепчет Уён, всматриваясь в ровную синеву глубины. Зовущую его на дно, и как никогда прежде, ему хочется поддаться этому зову.       Хонджун едва заметно напрягается в плечах, ожидая видимо полчища сирен, но несколько томительных, долгих мгновений не происходит ничего. Только усиливающийся ветер рвет рукава его рубашки, да по лицу Уёна проходит мучительная судорога, пока он смывает кровь.       Сирена всплывает резко, выныривает рядом с лодкой мощным рывком, разбрызгивая воду. И буквально выталкивает на поверхность кашляющего и жадно вдыхающего Юнхо. Бледный до синевы навигатор с хрипом жадно втягивает воздух, насколько позволяет сомкнутая вокруг его шеи бледная рука с чудовищными когтями.       Глаза Хонджуна расширяются от волнения, он подается вперед, оказываясь рядом с плечом Уёном. Сирена, что держала Юнхо над волнами была поистине огромной, такой с которой не справиться легко, даже будь у него пара глубоководных бомб и оружие. Хуже того, Хонджун видел кровь на рубашке друга, видел страх в его широко-распахнутых глазах.       — К-капитан, — шепчет синими от переохлаждения губами Юнхо, до того как очередная волна плещет в его лицо, вынуждая задержать итак сорванное дыхание. Сирена за его плечом смотрит темными провалами глаз, источая ощутимую опасность. И когда Хонджун безотчетно тянет руку к Юнхо, одним гладким, чудовищно быстрым движением оказывается чуть дальше, не позволяя никому приблизиться.       — Сан-и, — то ли зов, то ли всхлип срывается с разбитых губ Уёна, когда он почти переваливается за борт следом, но Хонджун успевает перехватить его за воротник и дернуть назад.       — Отвали! — огрызается Уён, вырываясь из хватки, и только недавно подсохший порез на горле снова начинает кровить.       — Лучше замри, капитан, — голос сирены низкий, опасный. Хонджун смотрит на острое бледное лицо в неконтролируемом удивлении. Он никогда не слышал, чтобы сирены говорили.       Уён едва может видеть такого Юнхо — раненого и испуганного, в острой, смертоносной хватке Сана, по его вине, но ему достаточно одного воспоминания о прямо сейчас подвешенном Сонхва, чтобы любая жалость растворилась, как дым.       Но Сан выглядит настолько жутко, настолько чужим, что всё в груди Уёна замирает от ранее не известного страха. О, вся его боль и скорбь хорошо видна Уёну, каждая черта некогда знакомого лица искажена до неузнаваемости. В воде разливается кровь Юнхо, и Уён отчетливо понимает, как близок Сан к тому, чтобы разорвать ничего не значащего для него человека на куски. Он уже не был тем знакомым, близким Саном, его любовью. Он был настоящим морским чудовищем, что обнажает зубы в остром оскале, прежде чем перегрызть глотку. Чудовищная боль потери рвется из него в неистовом желании убить. Убить каждого.       — Прости меня, — жалко, едва выдавливая голос шепчет Уён, протягивая руки к своему океану, всё что он пытался сдерживать эти долгие мучительные дни рвётся наружу горячими слезами, которые неконтролируемо брызгают из его глаз, — прости меня, прости меня…       Сан смотрит на захлебывающегося слезами Уёна больными глазами, его губы кривятся, а рука удерживающая Юнхо, сжимается сильнее. Навигатор взмахивает руками. Хонджун вскакивает на ноги, выхватывая пистолет из голенища сапога, но никто даже не смотрит на него. Оружие не пугает сирену так, как бессвязный поток извинений от Уёна.       — Я видел, я видел… слышал его крики, — с болью, треснувшим шепотом произносит Сан словно теряя рассудок с каждым срывающимся с губ словом, впиваясь в раненого, измученного Уёна разбитым взглядом, а в плоть человека острыми когтями, — почему, любовь моя, …почему он?       Волны беспощадно накрывают сирену и её пленника с головой, подкидывают лодку на гребне, и Хонджун с трудом удерживается на ногах, вынужденный схватиться за борт лодки одной рукой, а второй, с зажатым пистолетом, перехватить завалившегося Уёна. Он панически вглядывается в воду, где исчезли две фигуры, но волны сходят, и сирена снова выталкивает пленника на воздух, перехватив в этот раз под челюсть. Юнхо кашляет сипло, обхватывая удерживающую его руку бледными пальцами. Глаза навигатора мутные, и это пугает Хонджуна слишком сильно.       — Забирай Уёна. Сан? — Хонджун переключает внимание сирены на себя, потеряв веру в способность рыдающего навзрыд Уёна к разговорам, возможно, только возможно, ему не стоило подвешивать Сонхва на его глазах.       — Он ведь дорог тебе? А человек, которого ты удерживаешь, дорог мне, — продолжает Хонджун медленно и спокойно, приподняв пистолет вверх, так чтобы целится в горло Уёна, — давай каждый получит то, что ему нужно, и обсудим нашего общего друга на корабле. Сонхва.       Глаза сирены темнеют, а рука на горле Юнхо сжимается чуть сильнее при звуке этого имени. Но смотрит он только на Уёна. Ждёт его слов. Он все ещё безоговорочно верит только ему.       Уён замирает в малодушном порыве.       Ему только нужно сказать, что Сонхва больше нет. Что его нет, и Юнхо будет мертв в ту же секунду. И они оба будут свободны. Даже если Хонджун выстрелит, себя Уёну не жаль, а Сана пистолетом не убить. Если Сан будет думать, что Сонхва мертв, Уёну не придётся заставлять его приводить на смерть ещё двенадцать. У них будет шанс, даже такой незначительный, уйти. Вместе. Как они и хотели. Нужно только сказать. Что Сонхва мёртв. И даже если это не так прямо сейчас, кто сказал, что это не станет правдой в следующую минуту или час?       — Сонхва… — Уён сглатывает, уставившись мутным от слез взглядом на откинутую голову Юнхо. Тот обессиленно лежал на плече Сана, держался за чужое запястье только одной рукой и едва ли дышал.       — О, вот как, — Хонджун выглядит неприятно потрясенным, когда понимает эту долгую паузу и читает сомнение на посеревшем лице Уёна, — собираешься убить их обоих?       Он взводит курок, и сирена угрожающе шипит, оскалив ряды острейших зубов, подавшись вперед. Безрассудно. Хонджун мог бы выстрелить ему в глаз и убить, пусть это и было маловероятно при такой качке, но ничто не мешало ему попробовать.       — Сонхва ещё жив, — выкрикивает Уён сквозь слезы, и Сан жмурится на секунду, словно эти слова были камнями, что швырнули ему в лицо. Как можно было верить, если он своими глазами видел идущую ко дну плоть?        — Они прокляли его. Навсегда, — обреченным шепотом говорит Уён, не разрывая взгляда глаза в глаза, со всей искренностью на которую способен, даже если из-за слёз не может четко видеть чужого лица, — лишили его хвоста, оставили ноги, на которые он никогда не встанет. И я не знаю, придет ли он хоть когда-нибудь в себя. Сможет ли он так жить. Я не знаю, Сан-а, я не знаю, прости меня, — Уён бессильно оседает в руках Хонджуна, — и это всё моя вина.       Хонджуну стоило бы убить его.       Глаза Сана расширяются с каждой долгой минутой всё больше, он словно в неверии приоткрывает губы, пытаясь уместить каждое слово в своей голове. Позволить себе поверить по-настоящему.       — Жив…? — тихо переспрашивает он, смаргивая воду с ресниц.       — Жив, — обреченно кивает Уён, игнорируя суровое «пока что» от Хонджуна, — и Юнхо ни в чем не виноват, отпусти его, пожалуйста. Если нужно кого-то убить, то только меня.       Над их головами вспыхивает молния, и с запозданием гремит гром. Первые тяжелые капли падают на щеки Уёна и бьют по водной глади.       — Ты первый, капитан, — медленно произносит Сан, перехватывая человека под грудь, отчего он оказывается глубже в воде. Хонджун отпускает Уёна и нечитаемым взглядом провожает его странно ломкую фигуру, подбирающуюся к краю. С всё более очевидным трудом Уён свешивает босые ноги за край лодки. По его опухшему лицу стекает вода и есть что-то неправильное в том, чтобы отпускать его вот так. Но Хонджун понимает, что уже поздно что-либо менять.       — Твоя очередь, сирена.       Сан молчит, слишком долго оставаясь неподвижным, но прежде чем Хонджун успевает сказать хоть слово, одним сильным броском, словно навигатор не весил и фунта, забросил его в лодку. Хонджун только успевает подобраться, как в него влетает мокрое и тяжелое тело Юнхо, будто огромный снаряд. Пистолет падает на дно, в кучу остриженных волос. Придавленный и с силой приложившийся затылком об край лодки, Хонджун стонет, но обхватывает Юнхо руками, крепко прижимая к себе. Навигатор кашляет в самое его ухо, надрывно и чудовищно, так что Хонджун едва не пропускает мимо ушей громкий всплеск.       — Увидимся в Камале, капитан, — перекрикивая ветер и шум волн, громко говорит Уён, когда Хонджун наконец выбирается из-под Юнхо и свешивается за борт на одном локте, — приведи Сонхва.       Уён, мокрый и бледный в объятиях сирены, совсем крошечный и хрупкий в окружение тонн серой воды, бросает на капитана последний нечитаемый взгляд, прежде чем сирена утягивает его на дно. И это самая страшная картина, которую Хонджун когда-либо видел.       — Хонджун, — хрипло зовет Юнхо, и капитан смаргивает влагу в уголках глаз, заставляя себя собраться. Он суетливо скидывает с себя китель, чтобы укрыть дрожащего друга. Царапины на его горле не глубокие, как показалось сначала, но он определенно наглотался воды и падение не прошло без последствий, как и долгое пребывание в воде.       — Всё хорошо, — с горькой улыбкой говорит капитан, ласково убирая мокрые волосы со лба Юнхо, и не удержавшись, обнимает его лицо горячими ладонями, — всё хорошо, — прижимается своим лбом к холодному лбу Юнхо. Ему нужен миг, чтобы взять себя в руки и больше не чувствовать такой уязвимости.       — Я в порядке. Сан был очень учтив, — попытался пошутить Юнхо, когда Хонджун, наконец отстраняется от него.       — Я заметил, — фыркает Хонджун, морщась от усиливающегося дождя, и берётся за вёсла.       — Сонхва в порядке? — дрожащий голос Юнхо полон неподдельного беспокойства, — Уён выглядит ужасно, с Сонхва же всё в порядке?       Хонджун отводит глаза, пряча вину, как можно глубже.       — Хонджун? — в голосе Юнхо только теперь сквозит страх.       Он собирается солгать.       — Нет.       И не может.