Моё море

      — Нам нельзя в океан, — Чонхо смотрит на свежий гроб перед собой со смутно знакомым ощущением удушья. Темнота и мрак внутри дерева кажутся родными в самом худшем понимании этого слова. Даже умерев так много лет назад, он ни разу не оказывался похороненным, но сейчас Ёсан стоял с головы гроба, словно священник собирающийся отпеть его покой.       — Знаю, — глаза Ёсана едва мерцают во мраке. Мало кто осмеливался посмотреть в глаза некроманта, тем более во тьме. Но этот свет внутри них, сменивший нескончаемые дожди, был почти пугающим. Странно было помнить о страхе, когда все человеческое давно мертво.       — Но мы пойдем, — понимает Чонхо. Его кадык дергается — удивительно. Странно. Ему не нужно даже дышать, не то, что глотать, он помнил, что давным-давно забыл все те крошечные движения, делающие его человеком. Когда ты мертв, нет смысла дергаться. Ёсан отслеживает его движение цепким взглядом. Едва приподнимает брови. Он удивлен, спустя сотни лет, он снова удивлен.       — Ты не можешь остаться, — говорит медленно. Так медленно, что это можно бы было принять за осторожность. Чонхо уже и не помнил, что Ёсан так умел. Когда-то, когда сам Чонхо ещё был жив, это было достаточно частым явлением. Ёсан почти боялся сделать что-то не так. Тронуть. Заговорить. Посмотреть. Осторожность ушла вместе с вырванным сердцем. Чонхо даже не знал, куда именно Ёсан его спрятал. Может быть, зашил в самом надежном месте — в своей груди. Чонхо не проверял.       — Кого ты ищешь? — Ёсан идёт за ним по пятам. Солнце уже взошло, было слишком позднее утро, чтобы было так пусто и тихо. Чонхо идёт вперёд, по проселочным дорогам, мимо каждого дома, чьи двери распахнуты настежь. В воздухе так остро пахнет кровью, что кажется будто она покрыла тебя всего с ног до головы. Как красная пыль, осевшая на одежду и нутро.       — Бабушка…- Чонхо так тяжело говорить. Неповоротливый язык, кажется, заполнил весь его рот. Тяжелый и распухший не даёт сказать и слова внятно, со вкусом запекшейся крови во рту — она пошла горлом перед самой его смертью. Ноги все ещё непослушные, волочатся по пыли.       — Её я не трогал, — говорит Ёсан тихо, уводит глаза на одну из дверей — за ней темнота опустевшего дома — покрытую кровью. Кто-то боролся. Кто-то цеплялся за жизнь до последнего вдоха. Вот они борозды ногтей и разбитые вещи.       — Она дома? — конечно, разве могла бы она далеко уйти, когда тот зверь покончил с Чонхо?       — Я…похоронил её в роще.       — А остальные? — Чонхо останавливается у последнего дома. Почти родного. Там жил его друг с семьёй: жена и дочь, старые родители. Пустота и кровь. Мрак при свете солнца и все ещё затихающий детский крик.       — Все имеет свою цену, — Ёсан останавливается, когда Чонхо переступает порог.       — Разве я того стоил?       — Дело ведь не в императоре, — Чонхо кладет руку на край гроба, трогает мягкую бархатную обивку кончиками пальцев, — ты мог ему отказать. Что ты ищешь? Ёсан подходит со спины. Близко, так близко, что его холод становится частью холода Чонхо. Рука тянется мимо его ребер, стянутых свинцовыми скобами в неподвижном, почти естественном положении, обводит руками твердый живот. Пальцы скользят по коже легко, неощутимо почти. Касаются выпуклого шва — он уже не так уродлив, как был. Ёсан зашил его ещё раз — аккуратно, особенно красиво. Это третий раз, когда он разрешил себе коснуться Чонхо.       Ёсан тогда промолчал, словно и не было тех тихих слов. Как и всегда.       Молчал и сейчас. Смотрел почти безучастно и это было ответом на самовольство Чонхо, удерживающего сирену одной рукой под коленом. Достаточно чтобы ослабить натяжение веревки, мало чтобы не чувствовать боли вовсе.       Он видит, как под тканью рубахи, в которую Уён помог облачить сирену, раскрылись жабры. Сирена не поднимает головы, но приоткрывает глаза, мокрые губы — собирает кончиком языка влагу с нижней. Чонхо поднимает свои глаза на небо — какого это было бы раньше? Больно? Он заставляет себя думать о прошлом, о чувствах, о ощущениях — все забывается, но он заставляет себя вспоминать.       Чонхо не удивлен, когда видит именно этих двоих. Решительные, промокшие до нитки в ту же секунду, как шагнули под бушующий ливень. Сон Минги смотрит на Чонхо с вызовом, насмешливым. Безрассудное бесстрашие перед тем, кого нельзя убить, но это почти восхищает. Эмоция щекочет его пустую грудную клетку, где даже легкие давно высохли.       Чонхо едва склоняет голову в бок, когда Юнхо останавливается напротив. Немного человечных жестов, показывающих, что ты здесь — людям не понять, какого это быть частью мира, слышащей и видящей всё и сразу, но не являющейся ей по-настоящему. Мир не видит мертвецов — даже ветер и дождь избегают их тронуть. Чон Юнхо морщит лицо от хлещущих нитей дождя. Вода ручьями стекает под его рубашку, наверняка она холодная.       Юнхо собирается соврать — Чонхо почти умиляет это искреннее сердце в чужой груди, едва ускорившее ритм от только придуманной лжи. Он ждёт, что Чонхо станет препятствовать. Он и Сон Минги, оба наглядно видели, на что он способен, пусть и малую часть, но не дрожали в страхе.       Чонхо же ждёт, что Ёсан, так искусно скрывающийся совсем рядом, остановит его или их.       — Не стоит лгать, — говорит Чонхо и отворачивается от навигатора. Находит глазами бледное, все такое же прекрасное и бесстрастное лицо Ёсана. Иногда ему казалось, что все эти сотни и сотни лет, проведенные рядом — дым. Иллюзия мертвого разума. Он не мог его понять. Он старался, долго и упорно старался его понять. Потом страх потерять самого себя вышел вперед — Чонхо цеплялся за остатки воспоминаний о своей жизни всеми силами. Он мог бы признать, что вцепился в жизнь сирены, как в свою. Потерянную давным-давно. Он мог бы проверить, как далеко Кан Ёсан мог бы зайти ради него в этот раз.       — Капитанское сердце или я? — он бы спросил это и подбросил в воздух монетку с двумя сторонами.       Ёсан едва ли помнит о том, что такое эмоции — но он почти улыбается. Почти по-настоящему.       Чон Юнхо понимает бездействие Чонхо быстрее. Он торопливо велит Минги подхватить сирену под бедра, пока он будет развязывать веревку. Суетливые люди, такие, какими могут быть только живые. Слишком обеспокоенные своей авантюрой, на которую нет разрешения капитана, чтобы заметить очевидное.       Чонхо слышит громкий стук сердца сирены. Слышит, как он затаивает дыхание, когда горячие руки охотника обхватывают его ноги и приподнимает вверх. Веревка со свистом скользит по мокрому дереву. Сирена валится на плечо охотника всем весом. Гром заглушает его слишком громкий выдох.       Очнулся, но сделал ничего. Не пробовал петь. Не пробовал поднять глаз. Только пил и дышал — желание жить?       Охотник держал его так, словно не видел никакой опасности. Забавно, но у этого зверя ещё были зубы, и их было бы достаточно, чтобы разорвать обожжённое горло. Чонхо приходит к выводу, что Сонхва был просто слишком слаб, пока что.       — Идём, — Ёсан легко трогает его плечо.

*

      Хонджун видит чайку. Она реет над Утопией. Смотрит своим желтым глазом на Хонджуна и словно улыбается. Глупость. Птицы не могут улыбаться. Что она забыла так далеко от берега?       Паруса разорваны и белы как снег в горах в самый солнечный день. Хонджун видит оборванные веревки, мечущиеся вокруг. Команды нет. Он один стоит посреди восхитительно пустого корабля. Спокойного. Такого спокойного и свободного. Идущего неизвестным курсом по тихому океану. Хонджун прикрывает глаза и делает глубокий вдох — воздух свежий и теплый. И так ощущался покой. Так выглядело счастье. Хонджун так давно, так давно не был по-настоящему счастлив. Не был так свободен, чтобы быть просто…собой. Его ноги босы. Его плечи развернуты, а грудь полна свежего бриза.       Он распахивает глаза.       На краю борта, спиной к нему сидит юноша. Черные волосы до плеч. Белая рубашка. Загорелые кисти рук, крепко держащиеся за край. Наверное, он опустил босые ноги в искрящуюся, теплую воды. Голова откинута назад, ловит румяными щеками горячее солнце и вовсе не боится сгореть.       Хонджун улыбается безотчетно. Идёт вперед. Юноша склоняет голову в бок. Хонджун обнимает его со спины — аккуратно обвивает руками, зная, что не позволит упасть — кладёт подбородок на теплое плечо — впереди только океан. Пахнет солнцем и морем. Пахнет терпкой травой и домом. В груди щемит от всеобъемлющего, неизвестного, но такого желанного счастья. Покоя. Хонджун зарывается носом в теплую шею, вдыхает глубже. Он так счастлив, что не знает, возможно ли это вообще. Разве он может быть так счастлив? Его руки обнимают другие. Тёплые пальцы в бинтах скользят по его кисти, где ещё недавно была боль — он помнил, что его рука болела, но не сейчас. Конечно, не сейчас.       — Капитан, — голос тихий, но полный нежности, — капитан.       — Мммм, — Хонджун не хочет открывать глаз. Он хочет остаться здесь навечно.       Он просто хочет быть счастливым.       Но пробуждение похоже на смерть. Боль ломит его затылок и виски. Она давит на его глаза, заставляет стонать в мокрую подушку. Вокруг мрак и сырость. Только фонарь над столом, поскрипывающий на цепи от качки, немного разбавляет мрак.       Стук в двери продолжается.       — Капитан!!!       Хонджун с трудом соскребает себя с мокрой постели и идёт к двери. Упирается в косяк дрожащей рукой, с зажатым в пальцах пистолетом. Он что даже заснул с ним в руке?       — Что мать твою? — шипит, потому что повысить голос все равно что выстрелить себе в сдавленные виски.       — Старпом Сон снял сирену со столба, — отчитывается приглушенный голос, Хонджун с трудом узнает в нем Минхо, своего.       — И? — бросает в уже распахнутые двери. Мокрый до нитки охотник, смотрит на Хонджуна огромными преданными глазами. Немного страха, немного обожания.       — И мы сбились с курса. Гроза прошла, а берега не видно.       Хонджун смеется, честно и громко смеется в растерянное лицо. Почти до слёз.       — Ох, — он ищет глазами свою рубашку и замечает слабое солнце в витражах (всегда ли это было так красиво?)- и где же наш навигатор в такое сложное для команды время?       Он шутит.       — Прокладывает курс! — отчитывается охотник, встав по стойке смирно.       Хонджун с удивлением понимает, что почти выспался. И что боль в голове быстро утихала, с каждым его новым шагом.       На палубе солнечно. Почти как во сне. Хонджун чувствует, как щемит от тоски в груди — о том, что несбыточное счастье было так легко утеряно, выдумано. А впереди и правда одна вода и ни тени берега, которым они шли. Вокруг суета — команда бегает по фрегату, выставляя паруса под окрики боцманов — даже ненавистный Гоын здесь — и навигатора. Юнхо взволнованным не выглядит. Невыспавшимся и болезненным — да. Недовольным от присутствия Гоына — ещё как. Но точно не взволнованным.       — Может мне одеть тебя в капитанский китель и отправиться в кругосветку? — Хонджун подходит не слышно, склоняется над картой рядом с плечом Юнхо, и смотрит задумчиво — не так уж и далеко их унёс шторм, — Что ты будешь делать с командой, Юнхо-я?       Юнхо, к его чести, не вздрагивает. Даже не отрицает, что сирену сняли по его инициативе.       — Капитан, — кивает в знак приветствия, косичка на плече ловит отблеска солнца круглой бусиной, — приказа убить его не было, — звучит твердо.       — Точно, — Хонджун смотрит на карту с преувеличенным интересом, — точно.       — Выглядишь… — Юнхо понижает голос и ловит пристальный взгляд Гоына, — сносно.       Он замолкает. Невысказанное имя висит между ними словно нечто постыдное, ужасное — занавешенное белыми тряпками — подальше от глаз и совести. Хонджун едва хмурится.       — Не сейчас, — выдыхает Хонджун, а перед глазами словно мелькнувшее видение — ныряющий за борт лодки Уён в мокрой и окровавленной рубашке, — доставь нас в Керес и побыстрее.       — Есть, капитан!       Хонджун хлопает его плечу. Отголоски сна все ещё немного греют его душу, но также и травят печалью — несбыточные сны о счастье. Уж лучше бы сны про отца.       Хонджун спускается в темный трюм и первым застаёт Чонхо, охраняющего двери с самым равнодушным выражением лица. Чем дольше они плыли, тем больше он походил на мертвеца, а не того подвижного юношу, что вышел из гроба. Хонджун отчётливо и ясно понял, как ненавидит всё это. Не затуманенное эмоцией, алкоголем и один дьявол знает, чем ещё, осознание. Мертвецы, сирены, семья, друзья, враги — он просто хочет, чтобы они исчезли.       — Капитан, — приветствие, набившее оскомину на зубах.       — Господин Чхве, — фыркает Хонджун, ирония щиплет язык, подталкивая на колкости. Вряд ли мертвец поймет. Вряд ли хоть кто-то поймет.       — Впервые вижу вас таким бодрым, — Хонджун почти удивлен длиной его речи.       Забавно. Хонджун…улыбается.       — Швыряние за борт родственников делает меня счастливым, — горький сарказм. Хонджун толкает двери, позволив себе миг раздумий. Там не будет Уёна. Там не будет ничего требующего его личного внимания, но у него есть немного времени перед тем, как вернуться к роли жестокого и пьяного капитана.       В каюте на удивление светло как для того небольшого окна, что тут было. Полоска яркого света лежит поперек комнаты, делит её на две половины. На одной в самом темном углу, на аккуратно заправленной кровати Минги, сидит Кан Ёсан. В бледных руках книга — он даже не поднимает головы, чтобы проверить кто пришёл. Молча перелистывает страницу.       Хонджун медленно переводит взгляд на кровать Уёна, где в свете солнца сидит сирена. Спиной к стене, свесив босые ноги на пригретый пол. Кончики пальцев едва ли касаются теплого дерева, но купаются в лучах белого солнца. Хонджун почему-то замечает все — синие венки, ровные пластинки ногтей. Укрытые одеялом тощие колени и живот, обложенный подушками со всех сторон, как ребенок не умеющий сидеть сам. Белая рубашка, распахнутая на мерно вздымающейся груди. Бледная кожа в синяках. И черные, бездонные глаза, смотрящие на Хонджуна без какого-либо страха.       — Всё записали? — Хонджун допивает вино в своем кубке, наблюдая как некромант ведет записи в своей тетради.       — Да, вскрытие, конечно же, не делал, но информации много.       Хонджун фыркает, и читает мелкий убористый почерк, но не может разобрать и слова. Это даже не его язык.       — Мышцы ног слабо развиты, как и половые органы, но он определённо самец. Жабры сохранились, как и его зубы — так что будьте осторожны, держитесь от его рта подальше. Но кожа потеряла свою прочность — ранить его или убить не составит прежнего труда.       Криво остриженные волосы, почему-то мокрые, зачесаны назад. Открытое лицо, когда он в сознании (?) выглядит иначе — Хонджун не может отвести глаз. Черные ресницы подрагивают. Губы, налитые кровью, искусанные, в темных корочках болячек, подрагивают. Но это не страх. Это…улыбка?       Хонджун непроизвольно задерживает дыхание. Вовсе не от страха.       — А петь он сможет?       — Может быть, — Ёсан смотрит на свои записи несколько мгновений, — с большой вероятностью — да. Советник Им считает, что для безопасности Его Величества стоит повредить его связки.       — Ким, — выговаривает сирена с явным трудом, морщит лицо. Пот серебрится на открытом лбу, а губы дрожат в болезненной улыбке, — Хон-Джун.       Хонджун мог бы позорно приоткрыть рот, если бы не контролировал своё лицо достаточно хорошо. Откуда… Сирена… Сонхва улыбается ему. Хонджун вдруг теряет все те крохи отголосков сна, видя его наяву — там был он. Это чудовище он обнимал во сне и был счастлив. Сейчас же он чувствует детскую обиду, разочарование — не могло быть ничего хорошего. Не с ним. Почему опять эта сирена? Все течения океана вели к нему?       — Я дал ему маковое молоко, — произносит Кан Ёсан, не отрываясь от книги, — боюсь боли в ногах были слишком сильны, чтобы он не кричал. И нужно было вправить руку.       — Так он… — Хонджун выразительно машет рукой, обводя всего пленника целиком.       — Не слишком понимает, кто он и где, — кивает некромант и поднимает глаза на улыбающегося Сонхва, продолжает безэмоционально, — боюсь доза была слишком велика.       Хонджун усмехается. Прекрасно. Сирена с ногами и под наркотиком улыбается своему возможному убийце.       — Уён, — мягкий голос ломается и уходит в хрип. Черные глаза следят за каждым движением Хонджуна, за его руками пока он берется за спинку стула и двигает его в середину, чтобы сесть напротив. Это любопытно и возможно, пока он не в себе, из него можно будет вытянуть всю информацию, которую Уён успел скрыть.       — Уён так…тебя хвалил. Брат. Мой брат такой…умный…- Сонхва путается в словах, перебирается их как просыпанные горошины, роняет тяжело голову на плечо и наконец-то прикрывает покрасневшие веки, — ммм.       Стон похож на стон боли. Заломленные брови — на мучительную судорогу. Хонджун бросает взгляд на некроманта, но тот не выглядит обеспокоенным, даже если маковое молоко не действует как должно.       — Если вы хотели поговорить, то не выйдет. Скоро он уснет, — Ёсан поднимается с постели, оставив книгу лежать раскрытой на подушке.       — Спать…я не видел снов. Никогда, это Уёну…это Уёну, — пальцы в бинтах вяло скользят по складкам одеяла, мнут ткань, — это Уёну. А она кричала. Мои…ноги. Глыпый смех, да. Глупый. Глупые ноги. Я хочу воду.       Сонхва прикрывает веки. Кан Ёсан вдруг оказывается рядом с ним, подхватывает под шею и помогает лечь на подушки. Сирена не спит, продолжая бормотать, что-то странное и уже мало похожее на человеческую речь. Хонджун чувствует себя так, словно ещё не проснулся.       — Что вы хотели, капитан? — Кан Ёсан смотрит на Хонджуна сверху вниз. Безучастность кажется кощунством. Насмешкой. Все вокруг кажется несмешной пародией, прикрытой ширмой нормальности. Дерни за ткань и все потонет в крови.       Хонджун и сам не знает, что хотел. Убедиться, что его заложник ещё дышит? Так дышит и даже смотрит в потолок. Бормочет - хочу домой.       Хонджун сжимает раненую ладонь в кулак, надеясь на отрезвляющую боль, но ничего не меняется. Не становится нормальным.       — Я оставлю вас, — говорит Ёсан безмятежно, но Хонджуна не покидает ощущение подтекста в его действиях, — однако, меня беспокоит Ким Гоын. Количество яда в вашей еде увеличилось вдвое, думаю он чувствует, что теряет вас, — продолжает некромант, останавливаясь у правого плеча, — сегодня вы его видели?       — Отца? Нет, — Хонджун едва ли поворачивается подбородок в его сторону, — и я славно выспался. Сколько кстати?       — Вторые сутки пошли, как вы вернулись. Мальчишка принесет вам еды, ешьте без страха.       Хонджун кивает, позволяя себе кривую улыбку. Есть без страха — что за прекрасное время настало, когда он пустил на корабль мертвых.       — Славно… — выдыхает сирена на постели Уёна, — славно, нет! Спасть нельзя, так кто-то… Сан-а плывет. Так хорошо плывёт.       Сирена смеется, мягко и почти мелодично. Видит что-то высоко над собой, тянет одну руку вверх. Бинты на кончиках пальцев ослабли — Хонджун видит розовую, сморщенную кожу вместо ногтей. Но крови нет.       — И долго он так будет? — брезгливо спрашивает Хонджун, оборачиваясь назад, но там уже никого нет, пустая каюта и брошенная книга, — прекрасно, — цыкает, хлопая по спинке стула ладонью.       — Прекрасно-о, — словно эхом отзывается сирена и цокает языком, громко и четко.       — Ты что попугай? — Хонджун фыркает невесело, склоняясь немного вперёд. Наблюдая за ворочающейся в кровати сиреной, он думает о том, зачем опять и опять возвращается к этому…существу. Надо сказать Чонхо чтобы, как только перестанет бредить, кинул его в карцер. Если конечно же бравый защитник Юнхо не явится и оттуда его вызволять.       — Ким Хонджуна…надо найти, — сирена так сильно ворочается, что путается в одеяле и простыни, только голова виднеется в ворохе подушек. Хонджун бросает подозрительный взгляд на изножье — но даже кончика хвоста там быть не может.       — Зачем? — Хонджун неосознанно склоняется ближе.       — Чтобы выпить…молока, — честно говорит. Моргает вторыми веками.       — Что? — Хонджун ушам своим не верит. Правда, чего он ещё ожидал от разговора сиреной?       — Молоко и булочка, — голос опять ломается, он почти задыхается от того сколько уже успел сказать и сколько сил на это ушло, — и корабль…есть нельзя. Строить.       Хонджун усмехается. Сонхва смотрит на него снизу вверх широко распахнутыми глазами и улыбается в ответ, растерянно, будто не понимает почему.       — Ты Хонджун? — спрашивает шепотом, тихо-тихо. Солнце на его ресницах почти ослепляет. Как же легко было его ненавидеть, пока эти глаза были закрыты. Пока его тело не было таким живым. Пока он молчал. Хонджун даже мысленно не может назвать его имени — скажи и признаешь, что…       — Нет. Я капитан, — Хонджун складывает руки на груди. Лоб начинает болеть от того, как сильно он нахмурился, — знаешь кто это?       — Ты, — слишком просто.       — А кто такой Уён? — Хонджун цепко отслеживает любое крошечное движение мышц на лице сирены, по сравнению с Ёсаном — он выдавал колоссальное количество эмоций. И ждёт ответа, затаив дыхание.       — Семья. Сан и я. Ты и я…- он говорит медленно, медленно моргает.       Это «семья» бьёт Хонджуна наотмашь. Семья, ха. Что та тварь — с хвостом, плавниками и рыбьими глазами — могла знать о семье? Что эта подделка человека в чужой постели могла о ней знать? Хонджун знал — каждый рубец на коже напоминал о том, чего стоит быть семьёй. Он хочет схватить эту тварь за горло и заставить ползти к этому треклятому окну, заставить смотреть на горизонт и кричать, пока до его рыбьего мозга не дойдет — Уён, семья, бросил его. Бросил их обоих. И когда они приплывут в город, он лично потащит его на берег — заставит сидеть и ждать Уёна, который не придёт. Хонджун уже видел страх в его лице, уже видел то пожелание смерти. И этому…этому существу, тоже придётся это признать. И тогда Хонджун сделает все так, как и хотел — он отправит этот заказ императору. Потому что нет никого, кому бы он был дорог. Никто не придёт за ним.       А Уён справится — забудет, как уже забыл не раз.       — Вы пришли вдвоём? Ты и Сан? — ему стоит больших сил успокоиться.       — Сан-и, — нежно, так будто это существо умело любить, даже больше человека, — не умеет ходить.       Хонджуну хочется его ударить, чтобы привести в чувства. Чтобы выбить наркотик из головы и увидеть то настоящее, что покрыл туман — боль и пустоту. Они там — нужно немного времени, чтобы от сирены осталась лишь оболочка - так, как и должно быть.       Ему нельзя быть таким живым, таким человечным.       — Зато ты можешь попробовать научиться, — не удерживается Хонджун, откидывая край одеяла в сторону. Выставляя худые ноги на показ, и сирена смотрит. Долго, так долго, что Хонджун успевает пожалеть о своей импульсивности — все равно тот не понял ничего.       — Съели, — но он вдруг подносит одну руку к губам: гладкие пальцы скребут корочку на нижней губе — бессмысленно, и он впивается зубами, острыми. Кровь брызгает на одеяло. Хонджун будто просыпается.       — Меня едят. Помогите мне, капитан, — шепчут кровавые губы, так знакомо, — мне так больно.       Хонджун в оцепенении смотрит в черные глаза, подернутые поволокой дурмана и на крошечную секунду может представить, как всадит нож в это беззащитное лицо. Теперь он легко пробьет кожу. Если бы хоть одна сирена из всех им убитых, вдруг, между всех этих криков и песен, взмолилась о помощи, он бы свихнулся ещё раньше.       — Клянусь, — говорит Сонхва медленно, словно осознал что-то страшное, широко распахнутые глаза смотрят только на Хонджуна и мерцают, мерцают настоящим безумием, — капитан, тебе нравится. Нравится смотреть, как мне больно.       Хонджун почти выбегает из каюты.