Моё море

      Солнца было слишком много.       Сонхва сдвигается с горячего песка глубже в тень скалистого берега. Камешки под чешуей хвоста причиняют колючее неудобство, которое легко проигнорировать, когда он так увлечен. Его не беспокоит, что песок под ладонями, когда он подтягивается одной рукой все дальше и дальше в тень, сворачивается в острые сосновые иглы. Ветер из соленого становится густым и пряным от смолы и тяжелого запаха болиголова, разросшегося совсем рядом. Но влажность и прохлада леса только больше подходят книге, которую он читает. Именно в таких лесах погибали воины, проливали свою кровь за свободу, ставшую только несбыточной мечтой. Герои приходят и погибают. Вот здесь, где сейчас он положил руку, остался фантомный след чьей-то вековой поступи. На выступающих из земли камнях мелкими брызгами осталась кровь и поросла изумрудным мхом. Заворожено, не глядя он касается пальцами его мягкого ковра, пока глаза безостановочно скользят по строчкам книги. Герой заносит меч над его склоненной головой. Тяжелая обувь ступает на его спутанные волосы, тянет в висках. Хрустят сосновые иглы.       — И умирая…- говорит герой, обезоруженный величием собственного отражения во взгляде чужих глаз, — я буду твоим последним видением.       Меч обрушивается на голову Сонхва. Но неумолимая века назад сила лишь порыв ветра, стремящийся от океана в объятия густого леса. Лишь мелкие капли тумана, осевшие на его скулы и ресницы.       Страницы книги под пальцами встрепенулись, подхваченные ветром. Влажная, шершавая бумага пахнет столетиями древних историй, другим миром, куда Сонхва смог заглянуть лишь ненадолго. На это короткое воспоминание о том дне, когда некогда чуждый и враждебный мир вдруг стал своим на кратчайший взмах меча. Когда Сонхва не был чужаком, даже если сирена в густом лесу — лишь ошибка. Случайная погрешность мироздания. Но он был там. Делал вещи сиренам несвойственные и был спокоен.       Если бы он мог вернуться в то время, то остался бы чуть дольше, чем было возможно. Лежать на мягком ковре из мха и трав, и дышать влажным воздухом. Смотреть, как раскачиваются густые кроны деревьев высоко, очень высоко над ним. Очерчивать кончиком пальца линии их разделяющие. Так много деревьев и так много свободы. Когда в лунные ночи он наблюдал за мерцающим, танцующим полотном океана над головой — умиротворение было почти таким же сильным. Когда он сказал об этом Уёну, тот улыбнулся.       — Не так уж и отличаются наши миры.       Слишком отличались. Сонхва надводный мир не любил, но восхищался его сложностью и мятежностью. Его жестокостью и добротой. Но в этом мире были и хорошие вещи, ценные — Уён, книги и паровые булочки. Но дом…дом был на глубине. В темноте и….       — Тебе нужно поесть.       …веки дрожат, против его воли. Но нужна лишь капля усилия и вода снова омывает расслабленное тело. Нет боли. Нет страха.       — Сонхва?       Нет людей и их настойчивых голосов, потому что их речь в воде не живёт. Слишком слабые звуки разбиваются течениями и настоящими песнями океана, зовущими его обратно в темноту беспамятства.       — Оставь его, Юнхо. Ты видишь, бесполезно.       И он может спать. На глубине, в безопасности и не обращать взора на мелькающие тени в солнечном свете. Ведь света здесь почти нет.       — Ему нужно поесть, иначе…раны не заживут.       Темная, темная вода, омывающая его израненные…       — Думаешь сможешь остановить это? Мы уже проходили, все сирены впадают в этот, кхм, ступор.       …его израненные ноги.       Сонхва моргает. Чудовищные сети тянут его на поверхность в мир жгучего солнца, лютой ненависти и безграничной боли. Рывок силен, а за воду не удержаться. Его руки лишь проходят сквозь толщу, леденея. Его легкие наполняет острый, сухой ветер, вытесняя океан, и нет смысла умолять. О, как он умолял. Как срывал голос, напрасно. Не было в мире людей милосердия, не к нему. У Уёна не нашлось и капли жалости, не нашлось той любви, о которой он твердил, чтобы освободить его. Всего одного удара бы хватило. Выстрела того оружия на его поясе бы хватило: в виски, пульсирующие болью, в эту грудь стенающую, не способную дышать, в этот рот, распахнутый в стоне. О, как он умолял. Но Уён шёл следом и смотрел, и смотрел, и смотрел. Его глаза темные, как та земля, с которой он пришел, до сих пор видятся ему, стоит лишь дать слабину. В лукавом прищуре, в удивленном взоре, в слезах и кровавых прожилках — эти лживые глаза.       — Он задыхается! Быстрее воды!       Когда Сонхва привязывали к мачте, он всё думал о своей матери. Это было так же для неё? Вот так ощущалось предательство, одинокая смерть на глазах убийц? Как вздернутые руки, как вылетающие из суставов кости и собственное тело, тянущее вниз, будто желающее разорваться пополам и вытряхнуть вспухшее от боли нутро на дощатый пол? Как спина человека, когда он уходит, человека, которому ты вверил свою жизнь, за чью жизнь ты и сам умирал.       Ожидание смерти не давало сомкнуть глаз, не давало уйти на дно, во мрак. Но его почему-то не убили. Возможно, прислушайся он ко всем этим сбитым речам вокруг — понял бы почему Уён его предал. Почему он предал Сана.       Сан. Сонхва даже не знал, что с ним, где он. Могли ли прямо сейчас эти твари кромсать его брата на куски, за этой самой стеной, а он не знал, не мешал? Он бы даже не услышал его крика. Мысль, что Уён бы позволил этому случиться чудовищна, так болезненна, что он не может её принять, как правду, уложить к обрывкам остальных. Не могло быть столько лжи, столько притворства. Он знал Уёна с наивного детства, видел, как он рос, как любил, как злился, как мечтал. Он на себе чувствовал его заботу и преданность, и потому принять это предательство было так мучительно тяжело. Невозможно.       Слезы, проклятые, ненавистные слезы, обращаются жемчугом на его ладонях. Впиваются круглыми боками в горячие скулы. И он давит и давит их обратно в кожу. Люди так жадны до слёз, а Сонхва не хотел давать им ничего более. Они, итак, получили слишком много. Разобрали его тело на куски, оставили это нечто, на что он даже посмотреть не в силах.       Алчные люди хватают его за запястья истерзанных веревками рук, наверняка чтобы собрать проклятые слезы в мешки. Уён говорил, много говорил о сундуках полных чешуи, об украшениях из пальцев и зубов, таких как он. О слезах в волосах богатых женщин. О перчатках из кожи.       — Разожми его рот.       Сонхва бьётся из остатков сил, но нечто ледяное давит на его сцепленные зубы, грозясь сломать. Лицо крепко держат, давят и давят — вот сейчас захрустят кости. Охотник сует в рот нож (?), ледяной металл на вкус как соль и кровь. Глаза закрываются сами — пусть это будет конец. Запах крови, своей же крови, предвещает смерть, он так надеется, что её. Из его зубов сделаю амулет для мальчишки, такого же как Уён.       — Лей быстрее.       И Сонхва уходит на дно. И он захлебывается, по-настоящему, так как не было возможно, будь он ещё самим собой. Но вода встаёт в его горле, душит — о нет, о нет, о нет, — его мир не мог в одночасье стать чужим. Это было бы слишком жестоко. Чудовищно несправедливо. И Сонхва окончательно распахивает свои глаза. И он выплевывает всю воду, что пытается его убить. И всё это слишком: деревянный пол под его ладонями, странные стены, замкнувшие мир в коробку без дверей и окон, лужа воды перед его лицом — такая малость, чтобы он задохнулся. Люди вокруг, толпящиеся, возвышающиеся и молчащие. Всего этого слишком много.       Он не может контролировать своё громкое дыхание, болезненно расширяющиеся ребра. Сердце, прежде размеренно бившееся, колотит его изнутри так сильно, что стук повторяется, кажется, во всем теле сразу. Во всем его теле. Руки, на которые он опирается, трясутся от слишком больших усилий, чтобы просто приподняться. Волосы, чуждо короткие, лезут в слезящиеся глаза и в нос, раздражающе колючие. Жемчужинка падает на пол с тихим стуком, и остается лежать перед его мутнеющим взглядом. Молочно-белая. Мотнуть головой значит потерять с трудом принятую устойчивость, усилить пульсирующую боль в затылке, растекающуюся к глазам и ушам. И Сонхва не смотрит на своих мучителей, не смотрит более на жемчуг у дрожащих, скрюченных от усилий пальцах. Осторожно повернув голову назад, он лишь начинает дрожать ещё больше. И правда. Ноги. Торчат из-под длинной мокрой рубахи. Тонкие и бледные, с крапинками синяков. И это чуждое уродство дрожит с ним вместе, пальцы подгибаются, будто страшась его отчаянного взгляда.       — Сонхва?       Откуда бы им знать, как его зовут, как не от Уёна. Вот чьё имя нельзя было произнести без улыбки, и Сонхва всегда улыбался, когда оно слетало с его губ. Даже если злился. Сейчас это имя он не смог бы произнести без горечи или крика. Без обиды столь сильной, столь яркой, что похоже на ярость. Но ярость больше не могла в нём существовать. Лишь опустошение — не только его тело, саму душу вывернули и обокрали, выпотрошили. Забрали злость, стремления, забрали желания. Осталась пустота и бессильное отчаяние. И немота. Не было сил позвать или проклясть вслух или в уме. Не было ничего.       Сонхва бы хотелось снова уйти на дно, оставляя остатки себя на растерзание, уже не важно кому, но он не мог. Эти ноги, как якорь, как клеймо-насмешка — куда ты поплывешь с этим? Ноги годятся лишь для земли. И они тянут его в эту комнату темную, маленькую, где люди стоят над ним и смотрят.       Охотники сделали это с ним. Уён сделал это с ним.       — Почему? — Сонхва едва слышно самого себя, голос хрипит. Почему они сотворили такое? Как? Не бред ли это его погрязшего в ужасе разума, сведенного с ума? Возможно, перед ним лишь обглоданная плоть и кости, но зрелище так ужасно, а боль так сильна, что ему чудится это.       Аккуратные пальцы на ногах поджимаются снова, голени и бедра слушаются его беспрекословно, и пусть сил мало, но он подтаскивает эти ноги вверх. Рука находит только холодную кожу — ни чешуи, ни ран. Гладкая, безобразная кожа и тонкие синие вены. Дрожь вспыхивает в его пальцах колючим импульсом, в горле зреет стон и звучит в этой комнатке скорбящим плачем.       — Что это, что это, что это…       Пальцы со сморщенной кожей вместо ногтей щипают и скребут по острым коленям, сжимают мышцы, как чужеродные наросты, хватают ледяные твердые пальцы, словно под кожу набили камни. Слишком много ощущений, чтобы быть ложью. А дышать становится всё тяжелее, в груди нарастает странное давление, от которого в теле зудит до крови. И оно требует бежать, кричать, пасть, утонуть, стенать и бить себя же, ломать руки и кусать пальцы. Изжить его невозможно, терпеть его невыносимо и Сонхва пытается, пытается уйти от этого ужаса. Выбраться из своего же тела, сбросить его как старую раковину и уйти. Он ползет прочь, волочит тело по доскам, надеясь, что кожа слезет, опять. Смутное воспоминание, состоящее из когда-то случившейся боли — слезающая лоскутами кожа, жгучая, распирающая боль в спине, так больно и так далеко. И он цепляется пальцами за слишком гладкие выступы досок, ползёт извиваясь и толкаясь слабыми ногами, пока не врезается в стену своей клетки. Дальше некуда, видеть нечего, выхода будто никогда и не существовало. А эта комната — гроб для его ставшего человеческим тела.       Сонхва сходит с ума, он уверен, что это так. Безумие сочилось из его глаз и рта, проникало сквозь пальцы, которыми он тщетно прикрывал искаженное мукой лицо. Не могло это быть реальностью, иначе он и правда… Иначе это страшный крик окажется его криком. Это тело — его телом. Эти люди — его палачами. Уён — предателем и погибелью.       — Сонхва! Сонхва-а! — радостный голос Уёна звучит возле самого уха. Слишком близко, ещё и руку на плечо положил горяченную. Сонхва морщит нос как Уён, но никогда не признает, что взял у него эту привычку.       — Я почти закончил, иди поиграй ещё, — Сонхва ведёт плечом и отпихивает свободной рукой наглое, румяное лицо. Он-то спрятался за скалами от палящего солнца и шумных детей, но и тут его нашли. Картинка перед ним почти собрана, а Уён своими наглыми коленями прижал несколько оставшихся кусочков в песок.       — Так и знал, что приносить тебе пазлы плохая идея, — фыркает Уён, даже на два пальца не отодвинувшись, — и книги тоже. Больше не принесу.       Сонхва только мычит на эти пустые угрозы. Уён был рад даже больше него, если Сонхва увлекался его подарками.       — Что Сан наконец устал от твоего общества? — Сонхва улыбается, подхватывая кусочек пазла кончиками пальцев.       — Злой какой, — Уён проказливо дует в его ухо, но реакции не получает, и припечатывает поцелуем, таким, что у Сонхва голова дергается, — он охотится. Хочу краба.       — А я хочу собрать это, — Сонхва смотрит красноречиво, предлагая Уёну додумать самому, и тот конечно же недоволен подтексту, а потому придумывает новый, подходящий себе.       — Но мне скучно, — тянет согласные, в противовес порывистым движениям. Выхватывает у Сонхва детальки и за пару взмахов руки собирает картинку до конца. Сонхва оскорблен. Эту деревянную сову он собирал с особой неторопливостью, слишком красивая была резьба и сапфировые глаза, чтобы спешить.       — Пойдем купаться! — объявляет Уён, подхватывая раздосадованного старшего под руку, — давай-давай.       И он пинает собранный пазл, разбрасывая только что собранные кусочки по песку. Сонхва хватается за голову, шепча беззвучные проклятия.       Он помнит, как наяву тот день. Залитое солнцем море и легкие облака в вышине, теплый ветер с суши и звонкий смех Уёна. Счастливого, загорелого. В белой рубашке, которую трепал ветер, с этими беспорядочно разметавшимися волосами и кусочком паруса вместо ленты.       — Прелесть пазла в том, что собирать его можно бесконечно, — наставляет Уён, радостно влетая в теплые волны первым, — давай же, брат, сыграем в акулу!       Акулой почему-то всегда был Уён, который из них двоих был меньше всего на неё похож. Но очень старался, складывая руки плавничком над головой. Сонхва было скучно играть в жертву акулы, лениво толкаться хвостом, иногда покрикивая неясное «помогите, акула», чтобы Уён всегда мог угнаться. Но он никогда не отказывался.       Сан, когда видел их игры, улыбался благодарно, кивал едва.       Сонхва прижимается мокрой щекой к стене, устремив отчаянный взгляд в давящий, низкий потолок скрипящего и стенающего ему в такт дерева. Люди за спиной наступают все ближе, и он никак не может себя защитить, только принять очередные пытки.       Беспомощность чудовищна, причиняет муку с физической несравнимую. Он в страхе смотрит на высокого человека, на его руки, но в них не оружие. Сонхва в ступоре смотрит на кусок тряпки, даже не сеть.       — Прошу, не нужно бояться, — говорит высокий охотник, приподнимая свою ношу выше, — это лишь одеяло, тебя нужно согреть.       Сонхва не понимает. Его взгляд мечется с лица охотника на его руки, пока тот продолжает медленно приближаться, ступая мягко и почти не слышно. Но Сонхва как натянутая струна, и пусть его взгляд прикован к этому охотнику и его действиям, он все ещё ждет нападения и от второго. Но тот лишь стоит в стороне, наблюдая в напряжении.       — Я Юнхо, ты ведь Сонхва, верно? — столь мягкий тон никак не может быть у охотника. Лицо неуместно спокойное. Сонхва теряется в происходящем, похожем на бред или выдумку.       — Это Минги, — продолжает охотник, поймав его быстрый взгляд в сторону, — мы не пытались тебя ранить, только напоить водой.       Сонхва тщетно жмется в стену, но охотник приближается неумолимо. И почему-то осторожно опускается на колени перед ним на расстоянии вытянутой руки. Сонхва мог бы броситься вперед и вцепиться в беззащитное горло зубами, но это лицо… Он помнит его. Того, кто снял его со столба. И он медлит.       — Я укрою тебя, хорошо? — Сонхва смотрит на охотника с явным ужасом и недоумением: о чем он, черт возьми, говорил, что они оба пытались сделать? Чего добиться? Он оскаливает зубы, единственное своё оружие, и охотник отшатывается назад, но лишь слегка.       — Я правда не пытаюсь тебя навредить, — Юнхо кладет одеяло на пол, медленно подталкивая к дрожащему пленнику, — я друг Уёна.       — Нахрен таких друзей, — выплевывает второй охотник с такой злобой, что Сонхва вздрагивает. Голос низкий и грубый, взгляд полон жгучей злости. Сонхва запоздало понимает, что от этой резко брошенной ядовитой фразы выпустил первого охотника из внимания — жуткая ошибка — но тот и на дюйм не сдвинулся. Так и сидел на коленях, только ещё и отвернулся. Беспечная легкомысленность или демонстрация того, что они ни капли не видели в нём угрозы?       Подставленное горло за расстегнутым воротничком синего кителя — Сонхва не нужно много сил, чтобы разорвать эту тонкую кожу.       — Минги, — укоризненно одергивает Юнхо и снова смотрит на сирену, что минуту назад едва ли не головой билась о стены, задыхаясь и крича, а сейчас лишь взирала на них огромными испуганными глазами. И оскалив зубы, готовилась защищаться.       — Прости, Сонхва, — слова так искренне, даже для самого Юнхо, — прости. Это…- он замолкает, смотря в чужие красные от эмоций глаза, и повинно опускает голову на короткий миг. Он надеется, что Сонхва способен различить за всем шквалом своих эмоций его искренность и благие намерения. Если нужно, он готов был повторять это тысячи раз, пока их пленник не поверит.       — Уён пытался тебя спасти, но ему пришлось уйти, — Юнхо решает начать с главного, что возможно хоть немного даст Сонхва сил или надежды, — с Саном. Они оба в порядке, если это важно.       — Сан-и, — Сонхва смотрит на человека перед собой новыми глазами, с трудом понимая, что вообще он пытается ему сказать. Видел когда?       — Где он? — хриплый вопрос, с которым Сонхва выдыхает остатки сил, звучит по-настоящему жалко. Он тяжело приваливается к стене, демонстрируя врагам свою преступную слабость, но держать голову сил уже не остается. Но его уязвимостью пользуются странным способом — охотник, Юнхо, аккуратно укрывает его ноги одеялом.       — Они уплыли три дня назад, куда не знаю, — отвечает, так же неспешно отодвигаясь назад.       Сонхва вцепляется в край ткани, что почти сразу дарит тепло, и тянет выше к плечам. В голове не укладывалось. Сонхва смотрит на странного охотника, что был так добр, что это походило на ловушку, но зачем? Тот второй мог бы убить Сонхва одним ударом кулака, но не делал этого. Сонхва чувствует себя тем ребенком из прошлого, который только учился понимать человеческую речь.       — Кто ты такой? — странный-странный охотник.       — Чон Юнхо, навигатор этого корабля, — Юнхо несмело протягивает руку, жестом значение которого когда-то давно объяснял Уён. Люди жмут друг другу руки, но Сонхва свои только прижимает ближе к теплеющей под одеялом груди.       — Меня убьют? — Сонхва смотрит в чужие глаза пристально, но безнадежно. Раз охотник решил говорить с ним, так пусть скажет хотя бы это.       — Нет. Клянусь нет, — кажется правдой, если бы эта честность ещё имела какое-то значение. Чон Юнхо этого не понимает, Сонхва по глазам его видит. Ведь сохранить его никчемную жизнь сейчас не было добром или состраданием.       — Нам пора, — вмешивается Минги, тяжело подходя ближе и кладя руку на плечо Юнхо, — дальше Чонхо сам справится.       Охотники обмениваются молчаливым, напряженными взглядами, а после Юнхо все же нехотя кивает и встаёт.       — Тебе стоит отдохнуть, это твоя каюта, — будто Сонхва гость, а не пленник. И никаких цепей или веревок. Лишь пустая каюта и разлитая на полу вода, лишь тихий настойчивый скрип дерева вокруг и мерцающее пламя свечей в стеклянных банках.       Сонхва кутается в одеяло, забивается в самый темный угол этого чужого места. Глаза, настороженно следившие за хлопнувшей дверью ещё долгие-долгие мгновения, наливаются тяжестью. Кто бы ни был за теми дверями, он не спешил заходить. Выжидали ли они его сна или оставляли мучиться в неизвестности до тех пор, пока он сам не сойдет с ума? Чего бы они не добивались, сохраняя его жизнь или превращая в подобие человека — Сонхва знает, что ничего милосердного в этом не будет. Иногда жизнь хуже смерти.       Продолжат ли они свои чудовищные опыты пытаясь слепить из него что-то ещё? Следуя за безысходными мыслями, руки, словно сами по себе, скользят по острым коленям и твердым голеням. Сонхва чувствует резкую пустую тошноту, она безжалостно скручивает его изнутри. И такой жалкий, уничтоженный, дрожащий и оглушенный, он может только ждать и смотреть на двери до тех пор, пока не гаснут все свечи. Во мраке его силы иссякают быстрее, чем он хотел. И в кромешной темноте, в конце концов, его собственный разум проявляет немного жалости.        Лес над головой шумит мерно и приглушенно. Высокие кроны раскачиваются на ветру. Холод и туман окутывают ноги саваном, и они врастают в землю словно корни, туда, где теперь ему самое место.

*

      — Ты не можешь обещать такое.       Юнхо едва морщится. Минги, конечно, был прав, но Юнхо знает, что, если попросит сам лично, Хонджун согласится. Так что он не отвечает, продолжая идти вперед. В конце концов, Уён ушел, и до самого порта кто-то должен присмотреть за Сонхва, судьба которого сейчас была неопределенна. Вернется Уён или нет, Юнхо твердо собирется позаботиться о том, чтобы ни к императору, ни к некроманту на стол Сонхва не попал.       — Нам стоит поспешить, если ты не хочешь начать собрание с убийства, — говорит обезличено, поднимаясь по лестнице вверх.       Сегодня собрание в каюте капитана, который с самого утра уже не в духе. Команда наверняка начнет задавать вопросы, а капитан к общительным людям не относился, что налагало на Юнхо ещё больше забот и обязательств.       — Кто сказал, что не хочу, — тихо фыркает Минги, даже не думая отвести глаз от Юнхо, поднимающимся прямо перед его носом. Он бы и руками погладил, но слишком людно.       Когда Юнхо заходит в каюту атмосфера там уже безвозвратно испорчена, не столько присутствием некроманта, сколько мрачным капитаном и Гоыном, поигрывающим кинжалом на краю стола. Мест свободных не так уж и много, так что он садится на пустующий стул по левую руку от Кан Ёсана. По коже сразу же бегут неуютные мурашки.       — Господин Чон, — пусто приветствует некромант, не оборачиваясь, — как наш общий друг?       Юнхо приоткрывает рот, но, прежде чем ответить, натыкается на острый взгляд капитана, похожий на лезвие. Друг звучит на удивление правдиво.       — Все ещё не пришёл в себя, — коротко отчитывается Юнхо, приглушая голос.       — Каковы шансы довезти существо живым до Его Величества? — спрашивает Гоын, прокручивая кончик ножа в столешнице, — господин Кан.       — Самые высокие, — безэмоционально отвечает некромант, одаривая боцмана тяжелым, мерцающим взглядом. Офицер, сидящий рядом с Гоыном неуютно ежится, сдвигаясь в сторону от пронизывающего взгляда. Крестик на его груди вывешен нарочито напоказ, и так же демонстративно прокручен в пальцах.       Больше о сирене они не говорят, никто особо не горит желанием обсуждать что-либо перед лицом постороннего. Минги отчитывается капитану по спискам матросов и охотников подлежащих увольнению на берег, и, даже зачитывая имя Уёна, он сумел удержать голос ровным. Только Ким Гоын позволяет себе ухмыльнуться. Следом обсуждают остатки запасов продовольствия и орудий на корабле, что неизбежно поднимает вопрос о дате прибытия в порт.       — Два-три дня нынешним ходом, — отвечает Юнхо. Шторм зацепил их краем, и ушел южнее, но последние два дня ветер был попутным, и они не слишком выбились из графика.       — А вопрос сопровождающих все ещё не решен, — произносит Гоын с легким недовольством, — кто-то из офицеров должен предстать перед Его Величеством.       При обычном положении дел, уже после охоты капитан лично отправился бы в столицу с даром для императора, но поскольку сирена уже была поймана, а охота ещё даже не начиналась — покинуть корабль он не мог. Перевозить сирену через пол океана и обратно было рискованно, никто бы не поручился, что она не умрет в дороге или не подвергнет команду опасности.       — Есть предложения? — Хонджун сложил руки на груди, задумчиво смотря в стол.       — Только старший помощник капитана обладает достаточной компетенцией, — Гоын бросает короткий взгляд на Минги, сидящего справа от капитана в расслабленной позе.       Хонджун не отвечает, продолжая смотреть в стол отсутствующим взглядом. Пауза неизбежно затягивается, вызывая неуютные ерзания и переглядки между офицерами. Минги ловит взгляд Юнхо, говорящий сделать что-нибудь, и едва касается плеча капитана рукой, выводя его из оцепенения.       — Имперских гвардейцев и господина Кана будет достаточно, чтобы доставить заказ в целости, — наконец медленно произносит капитан, поднимаясь из-за стола под чужими напряженными взглядами.       — Заказ? — фыркает один из офицеров, Пак Мину, с вызовом смотря в спину капитана, что замирает перед шкафом с алкоголем, — а сидит в лучшей каюте как важная особа.       — На что ты намекаешь? — спрашивает Юнхо, наклонясь чуть вперед.       — Я говорю прямо, — продолжает Мину с явной брезгливостью во взгляде, — в трюме подальше от команды самое место проклятой твари, и ещё не ясно, что оно теперь такое. Кто из вас даст гарантии, что это тварь не принесет нам ещё больше проблем?       — С каких пор ты так суеверен? — фыркает Минги, склоняясь вперед и складывая сцепленные руки на столе перед собой, — то, что сейчас лежит полумертвым грузом, так пугает тебя?       — Никто не видел, что оно действительно полумертвое, — Мину бросает быстрый, настороженный взгляд в сторону некроманта, но не смотрит прямо, — и на что оно способно, даже в таком состоянии.       — Хочешь сходить проведать? — неторопливо бросает Хонджун, вытаскивая одну из бутылок и задумчиво рассматривая пыльную этикетку.       — Если и так?       — Это тебе не место паломничества, — отрезает Минги, смеряя охотника тяжелым взглядом, — хватит и того, что он скован и под охраной. Слова капитана достаточно.       — Минги, — обрывает Хонджун, все ещё целиком занятый вином. Он с громким звуком вытаскивает пробку и придирчиво нюхает напиток, прежде чем сделать глоток прямо из горла, — выведи нашего пленника на прогулку, пусть господин Пак тщательно налюбуется, — он наконец оборачивается и смеривает растерянного Мину веселым взглядом, — а потом проследи, чтобы он лично отправился на поклон к нашему императору с докладом, почему его игрушка сломалась, не достигнув и порта.       — Капитан, Мину в чем-то прав, — вклинивается Гоын, пристально всматриваясь в лицо капитана, — уж простите наше недоверие к черной магии, но не стоит ли перевести тварь в трюм под охрану? Мы создавали это место специально для перевозки сирены, почему бы не использовать его по назначению? Господин Кан всегда может присматривать за нашим ценным пленником непосредственно там.       Стоило отдать должное его безрассудности или храбрости, Юнхо сомневался, чем именно это было. Гоын буквально прямым текстом говорил, что некроманта бы тоже не мешало закрыть подальше. Шепотки за спиной пугающего существа не утихали весь путь, ведь сотворившее такое с сиреной, на что ещё оно было способно? Не был ли капитан проклят или одурманен этим приспешником дьявола? Был ли он вообще жив, а не убит и воскрешен, чтобы творить волю этого монстра — теории ходили самые безумные, и пресекать трусливую болтовню становилось всё сложнее.       — Команду также беспокоят проклятые письмена на палубе, — продолжает Гоын, — разрешите дать приказ сменить доски, капитан?       — Не трогать, — бросает Ёсан густым голосом, ещё до того, как Гоын договорит. Юнхо мелко вздрагивает от чувства, будто кто-то ледяными руками пробил его голову и крепко сжал мозг изнутри. И судя по побледневшим лицам остальных не ему одному поплохело от предупреждения в ледяном голосе. Только Хонджун расплывается в широкой улыбке, прикладываясь к вину ещё раз.       — У тебя здесь нет права голоса, мертвец, — медленно, с нажимом произносит Гоын, глядя некроманту прямо в лицо. Было видно каких трудов ему это стоило, буквально на глазах жесткое лицо становилось темнее, а вены на шее и лбу вздували все сильнее.       Называть некроманта мертвецом было в корне неверно, как и в открытую проверять границы его терпимости. Чего бы Гоын ни пытался добиться, казалось, это не возымело никакого эффекта.       Некромант даже в лице не меняется, продолжая смотреть на человека все тем же взглядом, только медленно, очень медленно его губы изгибаются в улыбке. И это становится самым страшным, что Юнхо видел в своей жизни — именно это восковое лицо, ставшее пугающее прекрасным, эти растянутые в неестественной улыбке, сомкнутые губы.       — Что вы знаете о мертвецах, боцман? — вкрадчивый голос Хонджуна звучит возле самого уха Гоына, а рука с хлопком приземляется на каменное плечо. Но даже столь громкого, неожиданного звука не хватает, чтобы развеять атмосферу или заставить кого-то пошевелиться.       — Никому не трогать печать, — громко приказывает капитан, чеканя каждое слово и обводя собравшихся тяжелым взглядом, — каждый, кому захочется посмотреть на сирену, может прямо сейчас подойти ко мне, и я прострелю его любознательную башку. Так будет намного милосерднее и быстрее.       Юнхо быстро смотрит на Минги и, наткнувшись на понимающий взгляд, едва слышно сглатывает горькую, вязкую слюну. Ёсану не нужно делать ровным счетом ничего, чтобы все они почувствовали себя уже мертвыми.       — Собрание окончено, — бросает Хонджун и снова делает глоток вина. И словно по его команде дышать становится легче. Офицеры спешно покидают каюту, даже не оглядываясь. Минги буквально стискивает локоть Юнхо и вытаскивает из-за стола его задеревеневшее тело.       — Идём.       Уже на пороге Юнхо оборачивается на так и оставшегося сидеть за столом некроманта. Будто чувствуя этот невзначай брошенный, беспомощный взгляд, тот лишь коротко улыбается, прикладывая тонкий палец к губам. Тшш — говорят его пронзительные глаза.       — Ты видел это? — тихо спрашивает Юнхо, выбравшись на палубу под солнечный свет и прохладный ветер, который снимает все оцепенение словно налипшую паутину. Он отгоняет рулевого, становясь за штурвал сам, просто чтобы занять трясущиеся руки.       Минги легкомысленно прислоняется к перилам мостика, наблюдая за ним с нескрываемым участием.       — Видел.       Крошечную секунду, нет, намного меньше, чем секунда, он видел это — белые кости рук, сомкнувшиеся на горле Ким Гоына. Прозрачный, сотканный из мрака силуэт, стоявший за его спиной. Будто сама смерть — острые кости черепа под туманной вуалью, трепещущей на несуществующем ветру.       — Надо бы поторопиться, — хмыкает Минги и улыбается весело, подмигивая Юнхо, — а то господин Кан сделает за нас всю работу.

*

      О том, чтобы накормить сирену, кажется, не могло быть и речи. Чонхо оставляет принесенную легкую похлебку на полу, немного в стороне от сбившегося в ком тела, и присаживается рядом. Голова сирены запрокинута назад, а глаза смотрят в никуда отсутствующим взглядом.       Чонхо прислушивался к медленному биению истощенного сердца, легко отрешившись от шума и скрипа корабля. Но было в его мироощущении нечто постоянное, то, что он всегда сможет найти, даже если обратится в прах. То, что он всегда будет чувствовать, даже если однажды не захочет. Кан Ёсан был дьяволом. Его личным проклятием и благословением. Его самым большим страхом и самым искренним желанием. Глядя в его глаза, Чонхо всегда видел в них себя. И с уверенностью мог сказать, что не было в этом мире ничего, что могло бы разлучить их, если уж смерть не смогла. Будто то, что Ёсан испытывал к нему было вечным, не доступным к пониманию живых. Истлеют миры, вымрут люди или эти земли обратятся в раскаленные пустоши — Кан Ёсан всегда будет с ним. Какой мукой обратилась бы вечность, если бы Чонхо не желал того же.       Смотря на Сонхва Чонхо, почему-то, вспоминает себя. Изменения, произошедшие с ними, были похожи. Грубо и безжалостно их обоих вырвали из мира и, изменив до потери собственного я, вернули обратно. Словно срубили дерево, сожгли до пепла, а после собрав в ком и придав новую, извращенную форму — совершенно чуждую законам этого мира, посадили обратно. Они не могли более пустить корни, не могли жить, потому что сама жизнь им более не доступна.       Чонхо по крайней мере был сожжен не один, Кан Ёсан горел рядом с ним. Но что оставалось у этого существа? Связанный с Ким Хонджуном, он не был ему нужен так, как Чонхо был нужен Ёсану. Одинокие, горящие сердца были куда несчастнее.       — Нет нужды сожалеть о нём так сильно.       Ёсан стоит за его спиной, намного ближе, чем позволял себе всё это долгое столетие. Они всегда были удивительно далеко с учетом того, что один из них вырвал сердце другому. Чонхо едва заметно отклоняется назад так, что ткань его куртки словно невзначай касается складок невесомого плаща Ёсана. Почти интимное прикосновение, и Чонхо отчетливо улавливает тихий, почти робкий звук в чужом горле. Это вызывает крошечную улыбку.       — Вы не так похожи, как тебе кажется, — продолжает Ёсан, опустив глаза на их соприкасающиеся одежды. Спина Чонхо расслаблена, редкое дыхание — лишь демонстрация воли и личных желаний — не изменило ритма. Ёсан присушивается, но его магия течет в сухих венах Чонхо ровно и сильно, он не одурманен и не подвержен изменения смерти.       — Но похожи, — отрицает Чонхо, слегка поворачивая голову в бок, словно может не услышать ответа. Взгляд Ёсана ощутимый, проникающий сквозь кожу и кости, словно сам по себе падает на обнаженный участок его шеи, между коротко остриженными волосами и воротничком куртки. Чонхо всегда носил высокие воротники, длинные рукава и плотные ткани — изначально попытка не видеть своего же мертвого тела, потом лишь дань привычки. Но воротник формы охотника, что подарил ему Уён, был не таким высоким. Чонхо знал, что недостаточно ясно понимал Ёсана. Раньше многое казалось неважным, несуществующим, попыткой придать тому, кем или чем был Ёсан, более простые и понятные названия или формы. Но было кое-что, что Чонхо понимал с одного взгляда, потому что Ёсан никогда этого и не прятал (если исключить те годы юности Чонхо, когда он был ещё жив, а некромант напуган). Они не говорили прямо, но это было так отчетливо ясно, и они оба, казались не знали, что с этим делать дальше. Мертвым не нужно изъясняться речью, но оказалось были слова, которые необходимо произнести и так важно услышать.       Прохладная рука легко зарывается в его волосы на затылке и, если бы Чонхо уже и так не был неподвижен, он бы замер на месте от неожиданности прикосновения. Твердые пальцы мягко скользят между прядями его волос, усиливая нажим на кожу.       — Что с тобой? — Чонхо с удивлением отмечает, что чувствует нечто сродни жажды.       — Ты был…- Ёсан замолкает, подбирая слова, чтобы описать то чувство, что волнами исходило от Чонхо, когда он буквально заставил его лечь в гроб.       — Зол, — рука в волосах замирает и исчезает. Чонхо легко поднимается на ноги, оборачиваясь к Ёсану. Все то же лицо, что и сотню лет назад, все те же глаза, но вместо дождей в них медленно тлеющее черное пламя.       — Идем со мной, — некромант протягивает руку словно в приглашении. Бескровная ладонь и на ощупь должна быть ледяной, но они давно стали одной температуры.       Чонхо оборачивается на безучастную сирену:        — Он умрет.       — Это забота капитана.       Ёсан легко сжимает его ладонь в своей.       — Мы могли бы забрать его, — продолжает Чонхо, прислушиваясь к тихому дыханию.       — Уён вернётся за ним, — Ёсан бросает ничего не выражающий взгляд на Сонхва, слепо уставившегося в потолок.       Чонхо же смотрит только на Ёсана, на их сцепленные руки с все более очевидным ощущением тепла, на его мерцающие темные глаза и идеальное лицо, столько лет вызывающее в нем лишь…вечную, томительную жажду. Будь он жив, наверное, это ощущалось бы по-другому: жаром в груди, учащенным пульсом, желанием касаться его губ или кожи и видеть реакцию на свои прикосновения. Он смутно помнил, что думал об этом, давным-давно. Когда видел его молчаливую фигуру в Цитадели, тайком (или нет). Это было безумно самонадеянно, но так томительно горячо — представлять, что именно сделал бы Ёсан, обхвати Чонхо его талию руками. В Цитадели было так много темных ниш, где они могли бы остаться невидимыми. Сейчас все ощущалось по-другому. Тяжелее и совершенно не по-человечески глубоко, но не так поверхностно и низменно, как обычные плотские желания.       — Почему сейчас? — ему правда любопытно. Как необычно. С тех пор как они ступили на корабль Ёсан менялся слишком быстро. Несколько месяцев с людьми (особенно с двумя братьями) сделали его беспокойнее, чем все эти десятки лет один на один. Чонхо находил это интересным.       Ёсан выглядит задумчивым, редкое для него проявление эмоций.       — Разве это не…мешает? — трудно облечь ощущения в слова, когда молчал десятки лет. Ещё труднее, когда они предназначаются кому-то важному. Невысказанность сидит под кожей, и, пожалуй, Ёсан был прав, назвав это именно так.       — Мешает, — Чонхо смотрит на его бледные, словно выточенные из мрамора губы, решаясь на запоздавшее признание, — раньше, при жизни…       — Я знаю.       И тогда Чонхо делает то, о чём думал уже слишком долго. Он подносит их соединенные руки к приоткрытым губам и мягко целует бледное запястье Ёсана. Кожа на ощупь похожа на холодный шелк, и Чонхо не торопится расстаться с этим гладким ощущением на губах. Он целует тонкие синие венки ещё одним долгим поцелуем, на этот раз прикрыв веки, потому что выдержать взгляд Ёсана становится физически невозможно. Он похож на острейшее лезвие, что слой за слоем снимает с Чонхо всю его плоть. Проникает будто бы в самую запертую в сухом теле душу. Это почти больно, то сколько власти в нём было. Рука под его губами оживает, пальцы перехватывают за подбородок, вынуждая остановиться. Заставляя без слов взглянуть снова.       И когда Чонхо всё же смотрит, ища хоть тень возможной ошибки, Ёсан улыбается. На белых скулах выступает румянец, словно напоминая, что он никогда и не был хладным мертвецом. Улыбка похожа на мираж, призрачная, слабая, но вот глаза выглядят живыми. Такими же яркими, как в тот солнечный день много-много лет назад, когда Чонхо видел Ёсана последний раз в той земной жизни. Некромант стоял в тени раскидистого тиса, но на его лицо, ошеломленное и уязвимо юное, падал яркий солнечный свет, и темные некогда глаза были медово-золотыми. Чонхо именно тогда всё понял и, делая шаг вперёд, был уверен, что это осознание взаимно, но в тот день Ёсан ушёл из его жизни навсегда. После, когда они встретились в следующий раз, Чонхо был мертв. Ёсан сидел над ним, обнимая в первый и последний раз, и из его черных глаз медленно текли слёзы.       — Прости меня.       На этот раз Чонхо целует его в губы.

*

      Хонджун заканчивает письмо в одиночестве, но словно что-то мешает ему отправить его сейчас же. Он вертит сухую бумагу между пальцами, снова и снова вспоминая взволнованные серые волны, яростные черные глаза сирены, обнимающей Уёна как самое ценное. Как то, что принадлежит ему.       — Приведи Сонхва.       Что за черт вообще происходил с Уёном все эти годы? Почему? Как мог человек, ребенок охотников, так сильно оступиться?       Бинты на раненой руке сухие, но Хонджун всё же с некоторым сомнением приподнимает повязку: кровь влажно блестит на ране, но её очень-очень мало. Узелки швов походят на маленькие черные глазки, проросшие сквозь кожу и наблюдающие за Хонджуном. «Что вы будете делать капитан?» — спрашивают они.       Хонджун никогда не любил пустых разговоров, но сейчас так сильно желал поговорить, спросить у Уёна так много, но и сам не знал, что именно. Открывал рот и молчал не в силах оформить это мучительное непонимание в слова. Комкал и комкал одно письмо за другим и сжигал в каменной пепельнице. Все сумбурные вопросы и проклятия сгорали в пламени, но легче понять не становилось.       В Уёне нашлось столько сострадания и любви к этим монстрам, но не нашлось и капли участия для Хонджуна. Они провели бок о бок почти два месяца, но их короткие разговоры можно по пальцам одной руки пересчитать. Уён и смотрел на него как на незнакомца, которого, возможно, опасался. И этот взгляд появился задолго до того, как поймали сирену. Теперь Хонджун ясно это видел. Ещё в той треклятой повозке, что увозила их с утеса уже был тот взгляд. Но ещё тяжелее Хонджуну было принять тот факт, что Уён прекрасно знал, кто убил его брата, и он всё ещё, всё ещё защищал…       — Он мне как брат.       Смешно.       Хонджун медленно цедит вино, уставившись пустым взглядом на развернутую карту. Морские пути, рваная линия побережья и порты. Русалочьи острова. Нигде на всех эти территориях не нашлось ни одного безумца, заведшего дружбу с морскими чудовищами. Как казалось. Но Уён всегда был особенным. Все любили Уёна, даже морские чудовища.       Когда Хонджун спускается к пленнику уже давно закат. Утопия впервые за эти дни кажется почти умиротворённой, словно её чудовищная душа уснула, свернулась темным облаком на дне трюма в прохладной воде пустующего аквариума. Хонджун идёт мимо снующих матросов, выставляющих паруса, мимо юнг торопливо моющих палубу. Только печать некроманта зияет чернотой — никто не рискнул смыть кровь, даже шторм и волны будто избегали этого проклятого места.       Решимость Хонджуна похожа на огонь, пылающий в груди. Сонхва, нет, нет, лишь сирена, не мог быть прав, не в этом. Да, Хонджун был похож на своего отца, но он никогда не наслаждался чужой болью. И он врывается в темную каюту, намереваясь опровергнуть ту ложь, но вместо одурманенной улыбки, вместо подвижного, нетерпеливо ерзающего тела, он находит…это. Живой труп на постели Уёна. Пустые глаза в потолок, прикрытые русалочьими веками похожими на тонкую мутную пленку.       — Просыпайся, — Хонджун решительно распахивает тканевые занавески на маленьком окошке, впуская оранжевый свет, но безрезультатно. И эта знакомая картина — ушедшей раньше тела души — омерзительно, омерзительно неприемлема. Эта сирена не могла быть как все до неё. Должно было быть что-то, что-то ещё, особенное, что-то, что привлекло Уёна.       Хонджун без раздумий отбрасывает одеяло и, обхватив худые плечи, жестко и решительно встряхивает.       — Вставай, — приказывает он сквозь сцепленные зубы. Голова сирены безвольно откидывается, а руки висят плетьми в его хватке. И то, как жалко и убого выглядит это покрытое синяками, тощее тело — уничтожает его уверенность. Хонджун встряхивает его ещё раз. И ещё.       — С… — горло раздирает каждый звук, — с-слышишь ты. Посмотри на меня.       В глазах печет, и противная дрожь проходится от самых плеч до сжатых кончиков пальцев. Руки пленника в его хватке похожи на те, что были лишь частью трупа, что он разделывал своими руками, что он выбрасывал за борт и смотрел на кровь, растворяющуюся в океане. Воспоминание словно отрезвляющая пощечина. Собственные руки, выворачивающие чужие плечи, кажутся чужими. Горло сирены — беззащитным и уязвимым. Если он собрался умереть вот так…разве это было честно? Правильно? Быстро, прежде чем решится себя остановить, Хонджун произносит вынужденное, кислящее на языке: — Сонхва.       Но реакции нет никакой. Словно всё это время он тряс остывающий труп, оставалось только порубить помельче и на корм акулам.       — Сонхва!       Сирена дергается в его руках, вяло. Расфокусированный взгляд медленно встречается с его, но в нём нет узнавания. Только глухая, непроглядная мука, но это больше не то, что Хонджун хочет видеть.       — Я обязан ему жизнью, — говорил Уён, — он мне как брат. Почему ты не послушал меня?! Почему он?! Почему ты не остановился, когда я просил?!       — Не смей умирать, — приказывает Хонджун, — мы ещё не закончили.       Но чего бы он ни ожидал, этого не происходит. Сирена продолжает смотреть в никуда, словно не слышит ни звука. В отвращении Хонджун разжимает хватку, и пленник мешком валится на подушки. Подумать только — каюта, подушки, охрана — даже веревок нет, не говоря уже про кляп. Может Мину и был прав. Хонджун вздыхает тяжело, ерошит волосы надо лбом, словно это поможет выбросить столь глупую мысль. Сонхва нужно только протянуть до порта, а там его судьба уже не будет делом Хонджуна.       — Собираешься предстать перед Уёном в таком виде? — спрашивает ещё раз, но в ответ всё та же оглушающая тишина. Словно не он один сомневался, что тот вообще придёт. Хонджун стоит несколько долгих минут, чувствуя себя всё более нелепо, а после ставит стул у постели и садится. Смотреть в пустые глаза больше не хочется, так что Хонджун устремляет взгляд на закат за окном.       — Думаешь так будет проще? — спрашивает тише, откидываясь на спинку и складывая руки на груди. Может и будет. Что бы он там не видел, в своей голове, наверняка это лучше, чем измученная рожа капитана или охотничья свора. Или добравшийся до новой игрушки император. Некстати вспоминается такой же взгляд другой сирены, пока Гоын медленно разрезал её мягкий живот. Ни крика, ни вздоха.       — Может и так, — медленно произносит капитан, наблюдая как глубже за горизонт уходит солнце, — Уён наверняка будет зол, припишет мне ещё пару грешков, — и смеется совсем не весело, потому что это бы уже не имело значения.       — Мы подождём его, не слишком долго, а когда он не придёт, — Хонджун вздыхает, припоминая содержимое того сундука, что передал посланник императора, — закутанный в шелка и жемчужные бусы, как самая дорогая наложница, ты отправишься к императору. Не могу сказать, что он, красив или молод, но он весьма сведущ в плотских развлечениях, знаешь, что это такое? Может Уён и этому тебя учил, кроме речи, а? — Хонджун снова бросает ироничный взгляд на сирену, и к его изумлению, на него смотрят в ответ.       Сухие губы размыкаются, с очевидным трудом Сонхва произносит:       — Что, кх-кх, такое наложница?       — Это всё что тебя интересует? — Хонджун улыбается криво, все ещё не привыкнув, что сирены могут говорить, пусть этот был больше похож на человека, — это собственность императора, лишь тело, которое он будет использовать, как захочет.       — Ты тоже император, — медленно, с большими паузами говорит Сонхва, рассматривая лицо Хонджуна мутными глазами. Ему кажется будто человек перед ним уже знаком, имя сидит где-то в памяти, но он никак не может его припомнить, слишком измученный, чтобы даже попытаться. Будто он в дурном сне, который никак не может прерваться. Что было правдой: эта каюта и пугающий незнакомец или мрачный лес и далекие голоса Сана и Уёна?       Хонджун фыркает и нарочито медленно скользит оценивающим взглядом снизу вверх. Его не особо интересуют тощие ноги, хотя он и замечает как дернулись под его взглядом тонкие пальцы, чуть дольше осматривает бледное лицо с желтеющими синяками на лбу и губы в черных корочках болячек.       — Я не занимаюсь сексом с такими как ты, — наконец коротко хмыкает, скривив губы в подобии отвращения, хотя и вынужденный про себя признать, что за всей этой ширмой болезни и мучений, скрывалось по-настоящему прекрасное лицо. Заметив, что нечто в глазах сирены изменилось, Хонджун улыбается чуть шире, — О, знаешь, что такое секс.       — Сердца, — хрипит Сонхва, с трепещущим ужасом смотря прямо в глаза человека над собой, ошеломлённо пытаясь понять то, что сам и произносит, — слёзы, кости, зубы, кровь. Теперь и это…люди, — он останавливается, мучительно сглатывая вязкую слюну и неистово сожалея, что похоже не может сбежать снова, — и правда чудовища.       Хонджун взрывается смехом. Это так смешно, что слёзы выступают на глазах. И он самозабвенно смеется от нелепости ситуации, от звучащей в этой комнате правды, которую это доверчивое существо похоже только, что осознало.       — Так и есть, — кивает Хонджун, отстраненно отмечая последствия долгого обезвоживания на чужом потрясенном лице, — самые страшные чудовища — это люди. И теперь ты один из них.       У Сонхва перехватывает дыхание, а руки по бокам безуспешно дергаются, что не остаётся не замеченным человеком. Он роняет слезящийся взгляд на ноги, не в силах совладать с накатывающими эмоциями. Почему, почему они просто не убили его?       Хонджун смотрит на стекающие по щекам сирены слёзы, миг и они крошечными жемчужинками падают на край постели, но у него нет никакого желания собирать это.       — Почему ты вообще пришёл за ним? — спрашивает Хонджун не удержавшись и едва хмурится, когда сирена опять кусает губы, — неужто вы и вправду считаете себя семьёй?       И Хонджуну даже не нужен ответ вслух, он итак видит его — в молчаливых слезах, в заломленных бровях и судорожном дыхании. Жалость не была тем чувством, которое часто его посещало, скорее Хонджун искренне считал себя человеком, давно очерствевшим к чужим страданиям, но что-то в груди противно ноет, когда он видит такое глубокое отчаяние. И он больше не хочет на это смотреть. Так что Хонджун встаёт, собираясь уйти и всё-таки приказать заковать пленника в кандалы. Но сирена внезапно хватает его за запястье с удивительной для столь слабого тела силой, и резко дергает вниз на себя.       — А ты? — шипит Сонхва сквозь окровавленные зубы, с тусклым ликованием отмечая замешательство на чужом лице, — кем ты считаешь себя? Я не твоя собственность. Моя жизнь не твоя. Единственное, что в твоей власти — моя смерть, — дрожь бьёт его изможденное тело, а голос звучит так будто вот-вот сорвётся, но он продолжает даже задыхаясь, — но и она тебе не достанется.       Хонджун немного впечатлен, но вовсе не удивлен. Все же потеряв большую часть сил и веса, сирена всё ещё оставалась сиреной.       — Есть один нюанс, — вкрадчиво говорит Хонджун, все же отбрасывая чужую ладонь, — я могу убить не только тебя. Есть ещё и Сан, верно? — и если до этой фразы Сонхва выглядел бледным, то сейчас все краски отхлынули от его лица. Хонджун неторопливо распрямляется над поверженным пленником, и, чтобы уж точно исключить любые неприятности в будущем, предупреждает.       — Сделаешь хоть одну глупость и станешь приманкой для тех двоих, — предупреждает он, — уверен, даже со взрослой сиреной это сработает.       Тем же вечером, когда солнце окончательно исчезает за горизонтом, насильно накормленный и напоенный, Сонхва оказывается закован в кандалы неизвестным юношей, у которого совершенно не билось сердце.       В течении следующих двух дней на этом проклятом корабле к нему больше никто не приходит.

*

      Когда Юнхо заканчивает произносить свою полную эмоций и аргументов речь, Хонджун действительно начинает сомневаться в своем здравомыслии. Поэтому он не отвечает сразу, продолжая мрачно смотреть на своего друга. Минги, пришедший видимо для поддержки, ничего не говорит ни за ни против. Только покручивает незажжённую сигарету между пальцев.       — Ты и сам не будешь рад, Хонджун, — добавляет Юнхо, бросив на Минги осуждающий взгляд, — я знаю.       Хонджун уже не рад. Что за магия такая была в этом существе, что все его близкие люди буквально были очарованы им? Не всерьез, скорее от минутной слабости, но Хонджун подумывает, что стоило поддержать идею Гоына и вырезать чертовы связки сирены, или забросить его на дно трюма. Но он все ещё понимает, что долго в том мраке их пленник не протянет.       — Ему даже не нужно петь, — медленно говорит Хонджун, сверля Юнхо глазами, — чтобы вы все сошли с ума, черт возьми!       — Хонджун, — Юнхо даже не морщится от его тона, упрямо стоя на своём, — Уён импульсивный дурак, но ты-то не такой. Мы все ещё можем следовать плану. Некромант согласен — ты сам сказал.       Минги, чувствуя, что запахло жаренным, быстро положил руку на плечо Хонджуна, молча прося о терпении. Хонджун отводит глаза.       — Что произошло сегодня? — Юнхо враз меняется в лице и даже его тон становится нетипично резким, когда он это замечает, — Хонджун?       — Он умён, — нехотя отвечает Хонджун, незаметно потирая запястье, — Ты не думаешь о том, сколько информации о сиренах в его голове? Мы можем узнать всё.       — Зачем? — Юнхо буквально на глазах каменеет, и смотрит на Хонджуна так, словно больше не узнает его, — за.чем.       — Ты сказал это последняя охота, — Минги перехватывает сигарету в кулак, но тон его не в пример мягче.       — И это мы сошли с ума? — невесело смеется Юнхо, потеряно хватаясь за волосы, — ты. Ты действительно собрался продолжать? После всего?             — Я запрещаю вам обоим соваться в ту каюту, — отрезает Хонджун, уходя от ответа, — и не смей поднимать этот разговор пока мы не будем на суше, ясно?       — Ясно, — холодно бросает Юнхо, оглядывая капитана по-настоящему разочарованным взглядом, — включи и меня в свой список уволенных.       Дверь за его спиной хлопает непривычно громко.       Минги некоторое время сидит молча, задумчиво рассматривая потемневшее лицо капитана.       — Он прав, — вздыхает Хонджун, потирая веки кончиками пальцев, — я схожу с ума, Минги. Но этот… Сонхва. Каждый раз, как смотрю на него не знаю, чего хочу больше придушить его или…       Минги тихо фыркает и несильно хлопает Хонджуна по плечу в понимающем жесте.       — Выбери или, — советует он, зажимая сигарету между зубов, — чтобы это ни значило.       — Присмотри за ним, — Хонджун берет себя в руки, — ему правда не стоит привязывать к Сонхва.       — Есть, капитан.

*

      Жар на палубе стоит такой, что видно, как дрожит воздух, словно невидимое пламя. Доски, выгоревшие до золотого, обжигающе горячие даже через толстую подошву сапог. Хонджун оглядывается на пустом судне — ни тени, ни следа присутствия людей. Только он один стоит под опаляющим солнцем. За бортом сияющий, тихий и гладкий как зеркало океан. Штиль.       Хонджун приоткрывает пересохшие губы, но знает, что звать кого бы то ни было бессмысленно. Он смотрит вниз и удивленно хмурит брови — его собственное тело не отбрасывало тени, но огромное серое пятно маятником раскачивалось прямо над его головой. Словно кто-то только что поднял полную, мокрую сеть из океана. Тихий стук едва можно уловить, но дорожка мокрых следов неумолимо приближается к носкам его сапог и тут же впитывается в ткань. Медленно Хонджун подносит руку к щеке и изумленно моргает от горячей влаги брызнувшей на лицо. На кончике пальца остается размазанный кровавый след. В ошеломлении он поднимает голову наверх. Ужас стремительно разливается в его широко распахнутых глазах. Воздух, с привкусом соли и железа, застревает в его сжавшемся горле.       Над головой капитана медленно качалась сеть, плохо связанная, местами разорванная, похожая на ком вырванных с плотью русалочьих волос. Между разворошенных жгутов он видит изуродованные трупы. Десятки тел людей и каждое лицо до боли знакомо.       Он находит Минги на самом дне, раздавленного, с неестественно вывернутыми конечностями, провалившегося между плетениями веревок. Хонджун узнает его руки, его перстни и пальцы в крови, его свернутую шею в ожогах, перетянутую жесткими волосами. И Юнхо — господи, Хонджун не может дышать или кричать - смотрит на него мертвыми мутными глазами, придавленный чужими останками. Его лицо изрезано до не узнавания, глаза залиты кровью — но Хонджун знает, что это он. Нужно идти, нужно разрезать эти путы, вытащить их, но ноги Хонджуна не слушаются, твердо врезанные в самое основание корабля. Он не может пошевелиться, застывший в каменном ступоре и… Он задыхается от острого ужаса, от вспыхнувшей жгучей боли под ребрами только при взгляде на своего брата. Уён. Его окровавленная голова повисла между плетений, свисая прямо над головой Хонджуна. Это его кровь капала на белое от ужаса лицо капитана.       Уён смотрел в небо тусклыми глазами, словно умолял их о чем-то до самой смерти. Разрезанный от бледного горла вниз с чудовищной жестокостью. Кто-то вскрыл его грудь, ломал руками ребра, добираясь до самого сердца, но не взял его. И оно лежало в этой каше органов, плоти и костей и медленно-медленно билось, толкая кровь, что стекала непрерывно по запрокинутому лицу и спутанным волосам. И она обжигала лицо Хонджуна как раскаленная сталь.       — Почему ты не остановился, когда я тебя просил? — спрашивает мертвец.       — Н-нет, — слабо шепчет Хонджун, пошатываясь, — нет, это… Нет! — он дергается из всех сил вперёд, чтобы вцепиться в эту сеть руками и разорвать, забрать! Но руки хватают только пустоту. Хонджун вскакивает на своей постели, в мокром поту и задыхающийся.       — Кошмары? — вздыхает кто-то за темным балдахином, но кому это быть как не Юнхо. Так что Хонджун неспешно растирает мокрое лицо ладонями, выдыхая остатки страха в темноту.       — Да.       За занавесями едва проглядывает тусклый свет от зажжённых свечей. Хонджун медленно выбирается из постели, стаскивая через голову мокрую рубашку и отбрасывая её на пол.       — Почему ещё не ушел? — спрашивает через плечо, склоняясь над чашей с водой, чтобы умыть лицо. Вода, к его сожалению, не холодная, но смыть липкий пот жизненно необходимо. Ответа нет, либо не слышно за плеском, и Хонджун стоит ещё минуту, вцепившись в края чаши, собираясь с мыслями, в которых только кровавые картинки из сна. Всего лишь сна.       Когда он разворачивается к столу за ним вовсе не Юнхо.       Сонхва смотрит на него смеющимися глазами, а его запястья надежно скованы кандалами.       — Как же мне уйти, капитан? — звук цепей похож на насмешку.       Хонджун просыпается. В этот раз по-настоящему.       Юнхо, со сложным лицом стоящий над его постелью, говорит, что они прибыли в порт.