Вначале была Тьма

      Война. Предыдущая война. Грядущая война. Все войны Ханэтоши, которые она не знала и не застала. Мидори могла думать только об этом, пока летела по ночным крышам вслед за Мотидзуки. Когда Драконица оставила её, Сайто обнаружила себя неподалёку от территорий Чайниц. Она не могла вспомнить, где её собственный дом, у неё гудела голова, и всё, что она старалась забыть, притушить в своей памяти, возникало снова и снова. Всего десять месяцев прошло с тех пор, как Мидори Сайто заключила контракт с Инкубатором. Вообще-то, для волшебниц, чей срок почти всегда краток, это могло стать полной жизнью. Для Мидори всё это время сливалось в сплошной кошмар, который лишь сейчас начал понемногу отступать — чтобы снова вернуться и обратить её в бездну.       Она вспоминала — не могла не вспоминать — всё, что откладывала в дальний угол памяти.       Мидзусаки. С неё всё началось, и ею всё закончилось. Когда она увидела Мидзусаки впервые, ей показалось, что она видит доброго ангела. Она появилась, как мираж. Её каштановые волосы развевало ветром потустороннего измерения. Она обернулась, чтобы ободрительно улыбнуться, и красные глаза волшебницы встретились с зелёными шокированными глазами Мидори. Когда с миазмой было покончено, они шли по неоновым улицам Ханэтоши, Мидзусаки, уже в школьной форме, болтала, беззаботно закинув руки с портфелем за голову, Мидори не могла выговорить и слова из-за внезапного транса, в который погрузился её ум. Слишком много за один вечер: попытка самоубийства, миазма, целый новый мир… Мидзусаки говорила о чём-то отвлечённом, кратко объяснив, что потустороннее измерение было не более чем галлюцинацией. Мидори почему-то не поверила ей, хоть и промолчала — было трудно даже идти, не то, что говорить. Она даже не удивилась, когда на плечо школьницы запрыгнуло что-то белое. «Ты спасла интересную девушку, Мидзусаки-сан, — сказало существо, — Сайто Мидори, я был бы не против побеседовать с тобой».       — Ты, — с удивлением заговорила Ясу, вдруг повернувшись к Сайто, которая шла чуть поодаль — в глазах волшебницы сверкнуло понимание, когда она увидела пустой взгляд Мидори, — ты ведь видишь и слышишь его?       Мидори машинально кивнула. Мидзусаки схватила её за руки и улыбнулась, хотя Сайто показалось, что в глазах у неё блеснули слёзы. Позднее она объяснила это: было так радостно, что кто-то понял, что за него сражались, рискуя жизнью. Было так радостно от того, что к ней может присоединиться новая волшебница…       В тот день она познакомилась с Еленой. Сидя в её странном храме, она машинально пила чай и понемногу оттаивала. «Оттаяв», она почувствовала, как что-то стекло по щеке и капнуло в её чашку. Пошли круги. Мидори удивлённо подняла голову, и вдруг поняла, что это были её слёзы. Она сама не заметила, как начала плакать, без всхлипов, безголосно, просто влага струилась по щекам. Ей стало легче. Тьма отступила, но всё ещё пугающе клубилась на границах сознания. И она не хотела обратно. Мидзусаки и Елена понимающе переглянулись, увидев её слёзы. Она повернулась к Инкубатору и спросила:       — Я должна загадать желание? — спросила она, — и любое исполнится?       — Нам нужно многое обсудить о волшебницах, тебе не стоит торо… — начала было Елена, но её перебил андрогинный голос в голове. «Да. Твоё желание создаст самоцвет души, залог его исполнения. В обмен на исполненную мечту ты будешь сражаться, исполняя свой долг», — сказал он ей и только ей, взглянув круглыми розовыми глазами, которые ничего не выражали и даже не отражали блики. «И сбудется всё?» «Только если ты действительно хочешь этого, Сайто Мидори», — загадочно ответил Инкубатор.       — Я не хочу больше страдать, — сказала она вслух, пока Мидзусаки удивлённо тянулась к её плечу — остановить, подбодрить? — Хочу спастись от всей этой темноты. «Желание, призванное родить волшебницу, было высказано, — голос в её голове ничуть не изменился, — получи его залог, Сайто Мидори». Она почувствовала фантомную боль, не привязанную к какому-то органу или мышце, просто разрывающее ощущение, как будто от тела отнималась какая-то часть, в норме неотъемлемая, и она сияла, подобно новорожденной звезде… она и была сверхновой. Звезда опустилась к ней в пальцы, не обжигая, и вдруг лопнула зелёными искрами. На ладонях покоился её самоцвет души, изумрудно зелёный камень обрамляла золотая оправа с вычурными вензелями. Его верхушку украшало сердце. Наступила длинная пауза. Мидори держала в ладонях самоцвет.       — Раз такие дела, — сказала Елена, вновь наливая всем чай, — Ясу-тян, давай расскажем нашей новой коллеге подробности наших жизней. С тех пор ей казалось, что желание сбылось. Она залечила мелкую сеть резаных шрамов, покрывавших руки и ноги, забыла про своё прошлое, обрела подруг и новое предназначение. Елена быстро лишила её иллюзий, мягко, но решительно рассказав о миссии Инкубаторов, судьбе всех волшебниц и о той опасности, которая преследует их на охоте. Мидори приняла это стоически.       — Я не стану распространять горе. Я разобью самоцвет, как только почувствую, что время пришло, — сказала она.       — А ты интересная девушка, — только и рассмеялась Елена, и тут же мысленно добавила: «но не стоит говорить такое при Кьюбее». «Я всё слышу», — отозвался зверёк, запрыгивая на колени к волшебнице. Елена лишь рассмеялась вновь. Елена была секретной легендой волшебниц. Она была взрослой, может быть, даже старой, старше Гото Ёкай, женщиной, но выглядела едва ли старше девятнадцати. Никто не знал её возраста, происхождения, имени. Но все знали, что Елена — судья, которая окончила предыдущую войну, и что она поможет всем, кто к ней обратится. Её бы не тронула ни одна из волшебниц Ханэтоши. На её страже стояла Мидзусаки, а позднее к ней, заключив контракт, присоединилась и Сайто. «Стража» Елене была не нужна. Но девушки помогали ей вершить дела в Ханэтоши, присутствовали на переговорах. Их привыкли видеть — зелёную и красную фигурки — по бокам от судьи в её чёрном, почти монашеском, одеянии.       Мидори вскоре поняла, что за силу ей подбросил Инкубатор. Она считалась способной новенькой. Короткий клинок в её руках, казалось бы, не предназначался для серьёзного боя, но в руках Сайто становился опасным оружием. Дождь из таких кинжалов не оставлял ни шанса приспешникам ведьм. Зелёное пламя, которое она умела создавать его острием, никогда не тухло без её приказа, хоть и пожирало значительные силы самоцвета. Она раздумывала над тем, было ли свечение пламени, буквально разгонявшего тьму, следствием её желания, но Инкубатор не давал точных ответов. Он всегда говорил лишь то, что считал нужным, и в той форме, которую считал нужной.       Мидори больше не боялась идти в школу и возвращаться оттуда по одиноким переулкам. Она спешила в тайное убежище Елены, в их штаб, где уже ждала Мидзусаки. Уроки у них заканчивались одновременно, но Ясу предпочитала перемещаться по городу, скача по стенам и крышам. Её телекинетическая способность позволяла ей отточить этот способ до виртуозности. В штабе, готовясь к отправлению на охоту, они смеялись над дурацкими шутками, обсуждали новую серию какого-то очередного аниме или делились, куда бы хотели пойти поесть в следующий раз. Даже Елена, писавшая что-то в традиционной каллиграфии за своим низким столиком, поднимала голову и смеялась. Она никогда не боролась и никогда не показывала своей магии, но зёрна они делили на троих — и всем хватало. Елена хорошо лечила и мирила людей. Этого было достаточно. Стоило ей появиться в разорённом, напуганном штабе любого из кланов, куда притаскивали раненных, там воцарялось странное спокойствие. Мидори тянулась и к Елене, пожалуй, даже в большей степени, чем к Мидзусаки. Судья казалась ей спокойной и сильной, как скала. Она давала надежду.       Мидори казалось, что это время, переполненное опасностью, дружбой и магией, никогда не закончится.       А потом началась война. Она копилась долго, исподволь. Мидори, новенькая в этом мире, ещё не замечала её зародышей. Сначала участились дипломатические встречи у Елены. Потом погибла одна девушка из Эрелимов — ведьма растерзала её. Потом погибла вторая. И третья, из кочевников. Потом случилось столкновение между Летучими Мышами и Мотыльками. Потом одиночки ворвались в штаб Эрелимов. Мидзусаки однажды видела, как кричащую девушку увозит скорая. Это была волшебница. Через четыре часа после этого она превратилась в ведьму. Дело было на территории Мышей, но убили её кочевницы Юбокьюмин. Всё это копилось, капля за каплей. Мидори замечала и за собой приступы странной раздражительности. Днём небо светилось слишком ярко. Ночь была слишком тёмной. Миазмы расползались по городу, как плесень. А потом всё началось, в одну ночь, в одно мгновение.       Ведьмы исчезли. Миазмы, пустышки без зёрен бед, появлялись одна за другой, пожирая простых людей и даже волшебниц. На этом фоне развернулась битва за зёрна. Столкновения, предательства, резня происходили ежедневно, ежечасно. Мидори запомнила лишь немногое: несколько сильных девушек стали ведьмами от отчаяния, и их уничтожили лишь с большой кровью. Тогдашняя генерал Эрелим убила двух приближённых и покончила с собой, разбив самоцвет. Одиночка с севера приползла к дверям Мышей, умоляя о помощи — её соратница превратилась в ведьму. У одиночки не было половины черепа. Проезжую волшебницу растерзали где-то на заброшенном складе, надеясь поживиться зёрнами. В Ханэтоши начался ужас.       Мидори не знала, как она выжила в этой буре. Она помнила, как стремительно наполнялся тьмой её самоцвет. Каждый день она следовала одному ритуалу: встать, пойти в школу, пройтись по заброшенным местам в поисках миазм. Ей помогало и спокойное лицо Елены, которая теперь врачевала волшебниц всех кланов, распределяла зёрна бед, направляла патрули — вся власть сосредоточилась в руках маленькой, но старой девушки. И ей подчинялись. И так было, пока февраль не пошёл на спад, а вместе с ним и эпидемия миазм.       И тогда прозвучал прощальный аккорд войны. Однажды Мидзусаки подошла к Сайто, стоявшей на дежурстве в одном из кварталов и просто сказала:       — Я знаю, что судья — ведьма. Мы должны её убить.       В её глазах больше не было тепла. Только тлеющие угли.       Сначала Мидори даже не поверила, что Мидзусаки, та, кто восхищался Еленой больше всех, говорит всерьёз. Потом она пустилась в такие пустые, ненужные объяснения: у неё самоцвет души, а не зерно бед на груди, она совсем не похожа на искажённое, злобное чудовище. Мидзусаки слушала и качала головой.       На следующий день Сайто узнала, что Елена мертва, а Мидзусаки исчезла.       Поражённые гибелью Елены, потерявшие все границы, волшебницы устроили последнюю страшную битву. По её имени назвали войну — Февральская бойня. Тогда погибло много волшебниц.       Но Мидзусаки не была в их числе. Мидори это знала. Она не могла умереть, пока не осуществит своего желания. У неё было странное желание, она поделилась им во время одного одинокого ночного патруля.       — Я пожелала спасти всех людей Ханэтоши, — сказала она, — мои родители погибли от рук ведьмы. Больше никто не должен пережить такого. Возможно, мне стоило пожелать их возвращения, но тогда нужно было думать быстро. И знаешь… я почти не жалею.       Изредка она наведывалась в Ханэтоши и после войны, но каждый раз на краткий срок. Словно что-то искала, не находила и исчезала, опасаясь быть замеченной. Каждый раз Сайто хотелось найти её, сломать руки и ноги, пригвоздить к стене кинжалами и требовать ответа, зачем, зачем она убила судью Елену, но каждый раз — и это стало проще после рождения Чайниц она вспоминала красные глаза доброго ангела, спасшего её некогда, и сдерживала себя. Ангел умер. Достаточно смертей. Её самоцвет и так с трудом очищается, всё быстрее заполняется тьмой. Потом Мидзусаки исчезла совсем.       После смерти Елены Мидори много раз думала о том, что проще всё это прекратить. Как было в её обещании: уйти прежде, чем станешь тьмой. Но она как-то удержалась. У неё появилась причина оставаться в живых, и это были Хагивара и Мори. Девушки, которые тоже хотели быть вне террора, вне страха, что царили между кланами волшебниц.       Мидори иногда спрашивала себя, как волшебницы пришли к такому. Почему всегда она всегда готовы направить оружие друг против друга? Почему воздух в Ханэтоши словно отравлен, и отравляет других ненавистью? Везде ли так? Всегда ли так было? И, если нет, как это можно остановить?       И вот, сейчас Ёкай намекает на новую войну. Это не может, не должно случиться, иначе всему конец. Нужно искать любую крупицу спасения. Жницы. Эта дурацкая городская легенда, про которую упомянула Ёкай. Ёкай, хоть и притворялась сумасшедшей, была очень умной женщиной. Она прожила волшебницей восемь лет, дольше, чем кто-либо другой в Ханэтоши, может быть, старше была только Елена, но та теперь мертва. Может ли легенда быть правдой, хоть отчасти, но правдой? Если так сказала Гото Ёкай, значит, может.       Итак, оставался месяц на то, чтобы найти чёрную кошку в тёмной комнате: найти скрытый клан мифических Жниц в сердце Ханэтоши. А если не получится, то, хоть это и не входило в соглашение, убить Гото. Потому что предсказания Мори редки, но всегда до неприятного верны. Ёкай начнёт новую войну через месяц, и эта война может стать последней для всех волшебниц Ханэтоши — это осознание как будто пришло к Мидори извне и угнездилось в голове настолько прочно, что она отбросила любые сомнения.       Ночь всё ещё тянулась и тянулась, словно жвачка, а Сайто возвращалась домой.