Вначале была Тьма

      Мидори думала, что пережила, проглотила свою ненависть. Она думала, что похоронила её вместе с воспоминаниями о той войне.       Но едва услышал голос Мидзусаки, она поняла, что нет. Она превратилась уже в прыжке, забыв про свои обещания и долгие аутотренинги в попытках избавления от кровавой тени за своей спиной, она забыла свой ужас перед убийством, забыла, намерение стать совестью волшебниц, забыла даже статус главы Чайниц.       Она взлетела вверх по стене и встретилась глазами с карими зрачками Мидзусаки.       Мидзусаки стояла на борту крыши, освещённая последними закатными лучами, которые заставляли её алый костюм полыхать оранжевым. Это были одежды паладина — элементы рыцарского доспеха и длинные полы красного кафтана, скреплённого у горла брошью с рубиновым самоцветом души. Одежды, которые она приняла за плащ ангела в их первую встречу. Мидори сокрушительно ударила кинжалом — Ясу отразила этот удар рукой, и руку вывернуло и вырвало с корнем, с треском ломающихся костей. Страшно отстучав несколько раз по крыше, рука откатилась в сторону. Мидзусаки отбросило к лифтовой шахте. Брызнула кровь, но тут же остановилась. Ткани руки восстановились с ужасающей скоростью. Вскоре раненая волшебница уже полностью регенерировала.       Мидори понимала, что это — демонстрация силы, но сейчас это ничего не значило. Безумие затапливало душу, отражаясь тьмой в самоцвете. Она подошла и ударила снова. Мидзусаки странно усмехнулась, падая в чёрный провал шахты.       Мидори прыгнула следом, чтобы добить.       Они стремительно летели вниз, и Сайто ускорила этот полёт, ударив врага ещё раз в воздухе. Она хотела раздробить самоцвет на груди, но в последнюю секунду что-то в руке дрогнуло. Кинжал царапнул по пряжке. Бессознательно выругавшись, она проскребла им по стене, высекая искры, пока кинжал не вспыхнул зелёным огнём — и установился в тверди окончательно, остановив полёт. Мидори схватила Мидзусаки за отросшую руку, не давая упасть.       Но стена треснула. Они рухнули — в этот раз окончательно.       После падения Мидори вскочила первой и надавила ногой на грудь Мидзусаки, чтобы не дать той встать.       — Не двигайся, — бросила она, но мир вокруг вдруг повело, и она упала сама, болезненно ударившись о камни и арматуру. Она поднесла к глазам самоцвет, покоящийся на тыльной стороне левой руки, оправленный в перчатку. Бешеные атаки и ненависть не прошли даром. В самоцвете была самая настоящая тьма, в которой ещё светились болотные отблески. Скоро они исчезнут.       Она приподнялась на локте. Мидзусаки стояла перед ней и всё ещё улыбалась.       Было тяжело пошевелиться, но даже так, когда Мидзусаки подошла и наклонилась, чтобы приложить к самоцвету Сайто зерно бед, она ударила. В этот раз атака пришлась по боку, разрезала плоть и обнажила, кроша, рёбра. Кровь заструилась сквозь её плотно сжатые губы, но Мидзусаки даже не сдвинулась с места дальше, чем её качнул импульс атаки. Она спокойно держала зерно возле запятнанного самоцвета Сайто, и Мидори, вложившая последние силы в последнюю, атаку, потеряла сознание.       Когда она очнулась, была уже ночь. Сайто медленно осознавала это, лёжа на спине в неизвестной ей комнате. Тусклый свет светильника падал на стену косой полоской. С ним смешивался другой — тускло-зелёный, её самоцвета, стоявшего на прикроватном столике. Она повернула голову и увидела Мидзусаки, сидевшую на стуле, в обычной одежде, с хвостом роскошных каштановых волос, таких длинных, что его кончик лежал на сведённых коленях. Ясу пила холодный чай. Мидори слабо шевельнула рукой — она сама не знала, зачем, но её остановила невидимая сила. Знаменитый телекинез Мидзусаки.       Чувство ужаса и вины за содеянное — и одновременно с тем ненависть, лютая, ужасная, до скрипа зубовного, вновь захлестнули её с головой, борясь и не пересиливая одна другую. Но пошевелиться не было сил. Мидзусаки сидела перед ней, как будто ничего не произошло.       — Мы в отеле «Большая волна», — сказала Ясу, не поворачивая головы, — отсюда, когда мы поговорим, ты легко сможешь добраться до своего дома. Если я правильно помню твой адрес, и если ты ещё не переехала.       — Я убью тебя, — сказала Мидори.       — Не убьёшь. Во-первых: ты не умеешь убивать. Почему ты не разбила мой самоцвет тогда, в падении?       Мидори затрепыхалась, не найдя ответа.       — Я отвечу на несколько вопросов, но тем способом, который, по моему мнению, отвратит тебя от поисков Жнецов. Я многим пожертвовала, чтобы прийти сегодня сюда. Поэтому слушай внимательно. Первое. Хоть мы и не говорили про это вслух, но во времена нашего сотрудничества ты была много сильнее, чем я. Эти времена прошли. Я прикоснулась к источнику настоящей силы.       — Ты стала одной из Жниц, — утвердительно сказала Мидори.       — Можно и так сказать. Перед тем, как я убила Елену…       Сайто слабо дёрнулась. В этот момент ненависть в ней перехлестнула и затопила и вину, и отчаяние, и всё остальное. Мидзусаки пожала плечами.       — Так вот, перед тем как я убила её, я увидела… разное. Это заставило меня принять последнее решение. Елена рассказала мне последний секрет перед тем, как исчезнуть. После этого секрета я нашла чёрное сердце Ханэтоши. С тех пор я мечтаю забыть о его сути. Жницы ревностно хранят свои секреты, и если ты приблизишься к ним — они тебя уничтожат. Даже собрав сильнейших в городе — Мотылька, Ёкай, Кемуэль, — ты не сможешь к нам приблизиться.       Она прервалась, чтобы сделать глоток чая. Мидори, тихо слушавшая, сделала попытку дотянуться до своего самоцвета, но вновь была остановлена тяжёлой магией.       — Елена — вот единственная, кто могла бы тебе что-то рассказать. Но то была Елена. Если ты продолжишь, тебя и твоих подруг уничтожат мгновенно. Ты и так зашла слишком далеко. Остановись, Мидори-чан.       Мидори тихо рассмеялась.       — Мы больше не друзья. Я не верю тебе. И я убью — попытаюсь убить тебя — при первой же возможности, — сказала она, — несмотря ни на что.       С внезапной даже для себя горечью, чувствуя необходимость хоть кому-то высказаться, она почти выкрикнула:       — Я любила её! Она была моей надеждой, моим светом во время войны, я пережила всё только благодаря ей! Ты сломала меня, убив её, и с тех пор я вижу кругом только ад. Больше ничего не осталось. Ничего не будет. Мы все умрём. Я тебя ненавижу. Я всех ненавижу…       Мидзусаки подошла и мягко погладила её по щеке. Мидори отдёрнулась от отвращения.       — Я бы не сделала это ради других. Но я убила её ради тебя. И пришла сейчас ради тебя, — сказала она. — Ты не сломалась тогда, но узнай ты, что Елена колдует миазмами и призывает ведем, сломалась бы точно. Елена предала и тебя, и меня, и всех волшебниц Ханэтоши. Поэтому я и убила её.       Открыв окно, она ловко выбралась наружу.       — Я не верю тебе! — крикнула Мидори.       Телекинетическое давление спало. Она смогла подняться, схватила самоцвет и так же вылетела в окно, но след Мидзусаки уже затерялся среди крыш ночного Ханэтоши. Мидори опустилась сначала на колени, потом села. Она чувствовала, как кровь пульсирует в висках, в остальном же не чувствовала ничего. Ей казалось, что послевоенный шок вернулся. Мидзусаки была не права. Она сломалась. Больше она ничего не могла толком вспомнить из их разговора, слова той, кого она ненавидела больше всего, всплывали в голове обрывками, и среди них кружилась, отравляя мозг, одна фраза:       «…узнай ты, что Елена колдует миазмами и призывает ведем…»       До войны оставалось ̶д̶в̶а̶д̶ц̶а̶т̶ь̶ ̶в̶о̶с̶е̶м̶ь̶ двадцать семь дней.