Вначале была Тьма

      Она вспомнила чёрные волосы, клубящиеся словно от дуновений из другого измерения, глубоко зелёные глаза. Самоцвет, всегда чистый и ясный, покоящийся на голове в круглом лавровом венце из серебра. Длинные полы чёрного платья, схожего с монашеским одеянием. Гибкие руки поднимали и смешивали лекарства в чашах маленьких аптекарских весов. С той же грацией они врачевали больных, писали каллиграфию, собирали цветы, мыли посуду и решали споры.       Елена жила в своей келье — так она называла изолированный от всего мира закуток, который волей силы её самоцвета был превращён в сюрреалистический титанический храм. Круглые колонны серого бетона исчезали кверху во тьме, а у их подножия колосилась трава. Подле колонн, ничуть не затенённые их космическим величием, стояли столик для каллиграфии и плоский татами. Отсюда, из своей «кельи», Елена решала судьбы всего Ханэтоши. Она была первой, первой и единственной справедливой судьёй, доброй учительницей и участливой подругой.       Когда Мидори стала стражем Елены и начала проводить с ней больше времени, она узнала ещё больше про её ум и происходящее от ума спокойствие. Эти качества она очень оценила во время войны. Елена никогда не повышала голоса и никогда не нервничала. Она с одинаковым спокойствием разливала чай на встречах глав кланов и штопала страшные раны. Она никогда не дралась, но и без того её вклад в поддержание жизни волшебниц был неоценим. Однажды Мидзусаки оторвало в бою ногу. Трясущаяся Мидори притащила её к Елене, и та с поразительной лёгкостью остановила кровь и помогла стражнице восстановиться.       Они, Мидори с Мидзусаки быстро образовали крепкий боевой дуэт. Сложно было не сплотиться перед лицом ужаса, настигшего тогда Ханэтоши. Мидори сомневалась, можно ли было назвать это дружбой, потому что для неё эта связь выросла из сплошного надрывного страдания, из желания выжить — и от того цепляния за ближайшего человека. Вдвоём было больше шансов уцелеть между Сциллой усилившихся миазм и Харибдой разъярённых кланов, между этими двумя чудовищами, разорвавшими десятки судеб. Но, как это не назови, они сплотились. И над их связью довлела Елена, благостная, вечно спокойная, к которой они возвращались каждый вечер залечивать душевные и телесные раны, смотреть на то, как она занимается каллиграфией, и просто болтать.       Они сидели и наблюдали за тем, как к Елене приходят главы великих кланов — Эрелимов, Серебряных, тогда ещё здравствовавших Кочевниц-Юбокьюмин, и как Елена решает их споры. И казалось, будто смерть и ужас отступают перед сводами этого безвестного храма и перед спокойным бледным лицом судьи.       Мидзусаки любила забрасывать её дурацкими вопросами.       — Какие вообще пределы прочности у самоцвета? Он только от механических повреждений может сломаться, или нет? Что, если я его, скажем, вскипячу?       Мидори смеялась и пихала напарницу локтем, та в ответ взъерошивала ей волосы на голове. Они гонялись друг за другом среди трав и смеялись, и иногда плакали, и тогда боль, разрывавшая грудь, как будто исчезала.       Время войны разделилось у Мидори в голове на две части: одна, внешняя, была ужасна. В ней были столкновения, в которых они участвовали и которым были свидетелями. Однажды они убирались за Эрелимами и Юбокьюмин после большой бойни, уничтожившей Юбокьюмин. Там лежала девочка — неизвестно, чья она была, какого клана. Кто-то с такой яростью дробил её самоцвет, бывший на шее, что не только раскрошил камень, но и почти перерезал тонкую шею, отделив голову от тела, и всюду была кровь и не менее ужасные трупы, вывернутые внутренностями наружу, уничтоженные в ужасном акте сумасшедшей жестокости. Огромная чудовищная ведьма, которой обратилась одна из волшебниц, довлела над этим зрелищем, от которого Мидори долго рвало. И с другой стороны была келья, куда можно было прийти и отчиститься от этой крови, забыть про неё хоть на время и найти утешение. Келья, где они с Мидзусаки в шутку ссорились, смотрели аниме с телефона, грызли принесённые лакомства и перебрасывались шутками под мелодичный смех Елены.       Так было, пока в один день Мидзусаки не указала на Елену как на ведьму. А потом и убила её. Страшное, почти невообразимое злодеяние было совершено. Война уже заканчивалась, но этот удар для Мидори оказался сильнее, чем все предыдущие испытания.       Она лежала тогда в келье Елены, от которой без её магии остался закрытый двор, заросший трубами и кондиционерами, лежала на растрескавшемся бетоне, обнимая круглый венец, опустевший и слепой без зелёного самоцвета, его осколки валялись там же, а тела Елены нигде не было, только кровь, расплескавшаяся от телекинетического удара. А Мидзусаки стояла над ней и говорила, что иначе нельзя было, что Елена, быть может, и была первопричиной, истоком всех войн, и что её нужно было уничтожить. А Мидори не могла даже заплакать — она лежала и обнимала венец, и всё не могла выкашлять это огромное горе, которое было во много раз больше её самой.       Она встала только для того, чтобы ударить её, свою соратницу, свою напарницу, свою подругу. Мидзусаки не смогла парировать. Она улетела в стену, испещрённую трубами, и там осталась лежать, вдавленная в бетон. Мидори тогда не смогла её убить и ушла, забрав венец, который лежал теперь в коробке под кроватью в её комнате, в коробке, которую она никогда не открывала и к которой избегала даже прикасаться, чтобы память не сшибла её с ног не пережитыми до конца страданиями — да и можно разве такое пережить?       Она шла по безмолвным кварталам, чувствовавшим приближение последней битвы этой войны, шла, открытая, незащищённая, налетай и убивай, бери в плен, издевайся, мучай. Никто не убил её и не пленил. Мори Сакура, из Летучих Мышей, первая из ясновидящих узнавшая о смерти Елены, подошла к ней и молча увела в свой чайный дом, где долго чистила самоцвет, отпаивала тридцатью сортами чаёв, и так, пока у Мидори не полились из глаз слёзы.       — Вы знали Елену, а Елена допустила вас к себе, значит, я перейду на вашу сторону, — просто сказала Мори, когда Мидори пришла в себя, — я устала от смертей, которых я вижу в десятки раз больше, чем остальные — и внутренним, и внешним глазом. Дайте мне объединиться с вами, стражница Елены.       Мидори согласилась. Через сутки свершилась финальная битва, по имени которой и назвали войну — февральская бойня. Узнав о смерти Елены, главы кланов нарушили все договорённости. Озлобленные отсутствием зёрен, они налетели друг на друга в последней отчаянной попытке переделить территории. В этой схватке погибли остатки Юбокьюмин, все, кроме одной, волшебницы-одиночки, все, кроме одной, мелкие группировки, половина Летучих мышей, треть Эрелимов, там была тяжко ранена глава Серебряных, после чего все её подчинённые, кроме Мотылька, стали ведьмами — отчаявшись что-то изменить в свою пользу. Там погибло несколько гражданских, один из которых был братом Ханы Хагивары — оттого она и стала волшебницей.       Бойня продолжалась несколько часов, и когда на её кровавые обломки пришла Мидори и ставшая её тенью Мори Сакура, там уже не было живых. Там уже не было «своих» и «чужих», были только окоченевшие, такие маленькие и беззащитные, девушки. Они вдвоём похоронили тела, зачистили ведьм и скрыли корни этой истории, чтобы знания о волшебницах не донеслись до простых смертных. Они забрали себе рыдающую, только что заключившую контракт, Хагивару. Она пожелала мстить ведьмам. Её желание исполнялось с каждым днём.       Избегая людных улиц, они вернулись в чайный дом и так же, как Мори выхаживала Мидори, как Елена выхаживала Мидзусаки, выхаживали Хагивару от горя, самой страшной для волшебницы болезни. Носили ей зёрна горя и помогали очищать самоцвет, ласково говорили и успокаивали. Когда она успокоилась, они объяснили ей всё про волшебниц и предложили присоединиться к их клану. Мидори боялась, что, узнав, отчего погиб её брат, Хагивара возненавидит саму идею волшебства. Но девочка была стойкой. Она всегда улыбалась. Даже если за этой улыбкой скрывался оскал.       Вскоре после той, последней битвы, война, словно насытившись, пошла на спад. В Ханэтоши вернулись миазмы с ведьмами, способные породить зёрна горя, и вражда за территории ослабла. В это неустойчивое время, когда рушились одни авторитеты и воздвигались другие, Мидори смогла укрепить позиции своего маленького клана, название которому Хагивара дала на втором собрании. Чайниц признали Летучие Мыши. Это был крупнейший клан в городе. Одиночки, вслед за ними начали считаться с этой маленькой группкой.       Жизнь в Ханэтоши продолжалась, пусть и отмеченная свойственной этому городу безысходностью, но продолжалась. Девочки становились волшебницами, дрались, изредка вырастали в ведьм. Хана Хагивара, следуя за старшими наставницами, училась сражаться и тайком украшала их штаб горшочными растениями. Мори Сакура искала новые сорта чая для своей коллекции, сражалась и предвещала будущее. Мидори Сайто пыталась собрать себя по частям и стать достойным лидером. Так длилась их жизнь.       Мидзусаки всё разрушила.       Мидори очнулась всё так же сидящей на холодной крыше. Кто-то положил руку ей на плечо. Она увидела перед собой глубоко лиловые глаза Мори, глаза, видевшие чересчур много, и оттого не выражающие эмоций. Она была в полном облачении своего великолепного волшебного костюма, сочетавшего элементы традиционного кимоно с типичными махо-сёдзе деталями. Справа от неё стояла встревоженная Хагивара.       — Босс! — звонко воскликнула она.       — Что случилось, Сайто-сан? — спросила Мори.       Мидори поняла, что вряд ли сможет ответить на этот вопрос, но тут же спохватилась. Мори спрашивает о том, что случилось. Ясновидящая, прозревающая всё, особенно если это касалось её ближайших соратниц.       — Твоё предвидение… ошиблось… Мори? — прохрипела Мидори.       — Я же видела, что вы отправились к Эрелимам, Сайто-сан, но потом — ничего. Я решила, что они убили или захватили вас, и отправилась искать. К сожалению, — она с лёгкой досадой указала на подпрыгивавшую от нетерпения Хану, — я не смогла остановить от поисков Хану-чан. И вот мы здесь. Поэтому спрашиваю: что с вами случилось?       — Мидзусаки вернулась в город. Мы дрались, — коротко ответила Мидори, надеясь, что Мори поняла всю её боль, стоявшую за этими словами. — Я проиграла.       Последние слова упали тяжело, как булава о землю.       — Что-о?! — возопила Хагивара вскидывая сжатые кулаки, — ох уж эта Мидзусаки! Уж я ей! Кто это, кстати?       Новички, не заставшие Бойни, плохо знали Мидзусаки, как если бы её имя и деяние навеки стало запретной темой. Мори и Сайто переглянулись.       — Проводите меня в штаб, пожалуйста, — попросила Сайто, — сил совсем нет. И нам нужно многое обсудить.       В штабе они ничего не обсуждали. Мидори заснула сразу же, как только коснулась головой стены, присев на татами.