а как же любовь?

На самом деле, Леон всё ещё без понятия, что делать с течной омегой в полевых условиях. В курсе подготовки этот пункт значился как: особый случай. Леон знал протокол «Особого случая» не хуже алфавита. А) Найдите самое комфортное и защищённое место для омеги из всех представленных. Защита омеги возводится в ряд с основной задачей миссии. B) Для миссий с омегами в отряде должен присутствовать другой омега, или бета. Во избежание подобных ситуаций. Омега или бета, должна взять на себя роль защиты омеги. (прим. предпочтительнее всего именно бета) C) Если по каким-то причинам, таковой отсутствует — ввести себе препарат подавляющий феромоны и гормоны. Вводить омеге — в самом крайнем случае. D) Если, все вышеуказанные пункты не могут быть соблюдены, по каким-либо причинам, задача альфы любым способом защитить омегу. Если речь идёт об отряде, то защиту омеги на себя берёт капитан отряда. Если речь идёт об одиночной миссии… Обычно, на этой реплике начинались мерзкие смешки и улюлюканье. Каждый новобранец мечтал об одиночной миссии с течной омегой, которая будет биться в истерике от желания. E) Для одиночной миссии допускается помощь омеге в удовлетворении её потребностей, если омега не выражает протеста. В случае непредвиденного инцидента (половых инфекций, беременности и т.д) альфа обязан взять на себя ответственность за омегу и после. Эшли Грэм держится молодцом, её выдаёт только запах и тонкое поскуливание. Эшли Грэм пахнет цитрусами, персиком, жаром солнцем и беззаботным детством в Италии. Леон знает, что это только начало. Эшли не поможет смесь трав, течка — это естественный процесс любой взрослой омеги, самый естественный из всего, что может быть на планете. И честно говоря, Леон старается держаться, даже лицо не изменяет, только сжимает пистолет и баррикадирует выход всем, чем только можно. Самая лучшая мысль приходит к нему слишком поздно: оставить тут Эшли, закрыть и защищать её по ту сторону двери. Леон не имел ничего против омег, но он побаивается их. Самая малочисленная группа населения из всей численности земли. Их оберегают. На них молятся. За всю свою жизнь он был знаком со всего парочкой омег. В школе он учился с мальчиком-омегой, он пах чем-то сладким, на вкус Леона — приторно, кажется его повязали ещё до выпускного. Второй стала Шерри, она пахнет для него домом и семьёй, он без понятия, чем она пахнет для других. Эшли Грэм стала третьей. От запаха Эшли по коже бегут мурашки, а слюна скапливается во рту. Леон думает: нам пиздец. Никаких препаратов подавляющих гормоны у них не завалялось. Беты? Тоже не завалялось. Эшли лежит калачиком на диване и от стыда ей хочется хныкать. Она пищит тихое: — П-прости, Леон. Леону хочется закрыть уши руками и больше не слышать этот писк, иначе он сойдёт с ума. Он может поклясться, что сейчас он очень даже не против идеи кляпа для Эшли, лишь бы она замолкла. Однажды, Саймон — его коллега по охране президента — сказал самую херовую цитату в жизни Леона Кеннеди: «Однажды ты трахнешь омежку, и поверь, парень, эта сука будет в этот момент так счастлива, будто сорвала джекпот, они счастливы каждому херу в своей жизни». Леон Кеннеди смотрит на Эшли, милую Эшли, что борется с собой, что сгибается от боли и сгорает от стыда. Маленькая малышка Эшли Грэм упрямо держится и только глаза жмурит, а он разнылся. Мама говорила Эшли, что запах омег раскрывается в полной мере только в момент прилива эндорфина. Любовь — самый чистый из эндорфинов. Мама говорила, что она действует, как наркотики. Биологи говорят, что запах омег вызывает прилив эндорфина в мозг альф и бет, таким образом защищая своего носителя. Биология всё делает менее романтичным. Поэтому Эшли любит поп-культуру, любит фильмы старого Голливуда и романтические комедии. Биологи говорят, что омеги и альфы исчезнут через примерно три — четыре поколения, люди достигли верха своей эволюции. Верхом эволюции человека стали беты. Эшли пытается думать о биологии. Всё это лишь гормоны, помнишь? Леон Кеннеди держится так, как не держится ни один мужчина рядом с омегой. Он не подаёт даже вида, что чувствует её запах, он одобрительно хлопает её по плечу и не сюсюкается с ней. Он относится к ней, как к любой другой девушке. Даже не так. Он относится к ней просто как к человеку. Это и покоряет её. Эшли давит тихие всхлипы ладошкой и крепче сжимает ноги вместе. — Всё в порядке, Эшли, всё в порядке, мы справимся с этим, ты веришь мне? — Леон не подходит близко, но садится недалеко от её дивана, сидит как настоящая собака у ног. — Я никогда не… — Эшли тихо стонет и прячет лицо в пыльной подушке, — я никогда не переживала течку без подавляющих, это так мерзко, Леон, — Эшли пытается говорить и отвлекать себя от жара внизу живота. Запах Эшли становится всё невыносимее, он почти убивает, почти подчиняет. Он хуже любого паразита внутри. Что-то тёмное внутри Леона, что-то, что зовут «альфа», требует выпустить свою сущность. Леон старается сопротивляться, старается подавить свои чувства и эмоции, от которых так зависимы его феромоны. От этого ломает, сводит суставы и хочется содрать с себя кожу. Всё, о чем думает Леон, когда она ласково ему улыбается: он не может на неё смотреть. Ему физически больно, что-то внутри него вздрагивает каждый раз. Что-то внутри него ломается и хрустит, по ощущениям и звуку — кости. Эшли Грэм — хуже пули в ребре, которую он как-то раз получил. Иногда его ребро побаливает, когда на улице дождь или собираются тучи. Ему хочется пощупать её маленькие ушки, поласкать округлые щёчки и до синяков зацеловать тонкую шейку, на которой поблескивает подарок отца — колье. Это безумие. Леон сжимает свои брюки до побеления костяшек. — Ты молодец, Эшли, настоящая умничка, ты сильная и ты должна гордиться собой, — Леон готов шептать ей любой бред, ведь уже сам частично в бреду. У него с биологией всё куда хуже. Влюбленные омеги для него — не равно более обильная течка. — Господи, я умоляю тебя, Леон, перестань говорить так, будто мы в порно, — Эшли тихо смеётся, но закусывает губу и жмурится. Это почти пытка. Эшли Грэм готова поклясться, что его запах перечной мяты перекрыл ей дыхание. Эшли, кажется, что она умрёт в эту секунду, если он не коснётся её прямо сейчас. — У тебя странный вкус на порно, фетиш на похвалу? — это не звучит как насмешка, абсолютно нет. Голос Леона хрипнет и звучит так жалобно. — Леон, — Эшли больше не скрывает своего хныканья, только бёдра сжимает крепче. Всё, что она сейчас может думать, складывается в самые плохие сюжеты порно. Даже дурацкая фраза крутится на языке: покажешь свой любимый жанр? Леон одёргивает сам себя. Он должен терпеть. Терпеть ради Эшли, терпеть ради себя самого. Он смотрит на оголённое бедро Эшли, на порванные колготки, юбку, что почти ничего не скрывает, на хлопковые трусики под колготками и влажное пятнышко. Леон Кеннеди умеет терпеть. Он прикрывает глаза и заставляет считать себя до ста. А потом до тысячи. Леон жмурится, борется с собой и сжимает кулаки до кровавых отметин на ладони. Господи-боже, Леон впервые за долгое время молится. Молится, чтобы это безумие прекратилось и его нутро не разрывает, что-то тёмное, необъятное, что-то, что таилось в нём все эти годы. Эшли Грэм дрожит, словно глупая лань. Дразнится всё, бёдра крепче-крепче сжимает. Разум её медленно уступает место низменным желаниям. И всё что вспыхивает в её голове: узел, связка, мята, Леон. Неполные предложения, а крохотные обрывки слов. — Леон, я не могу, не могу, — по хорошеньким щекам Эшли текут слёзы мольбы, желания и чистой похоти, — пожалуйста, пожалуйста. Голосок у неё — песнопения самых падших ангелов. Леон-Леон-Леон. Он только прикрывает глаза, главное дышать, его разум должен быть чист. А выкинешь ли такое из головы? Эшли Грэм медленно сдаёт позиции, значит он должен взять на себя ответственность, как завещал ему устав. Он должен сделать всё, что в его силах. Сам почти скулит, как щенок. А грудь всё рвёт от сладкого запаха, от желания, что скручивает всё тело. Эшли пахнет Италией, пахнет как патио, где цитрус смешивается с жаром. — Ты правда этого хочешь именно со мной? У Леона никогда не было омеги, он спал с бетами, альфами, но омеги… Они казались ему всегда слишком хрупкими, что-то такое, что нельзя осквернять. Он даже в порно не мог смотреть на них. Теперь перед ним Эшли Грэм, от которой у него дрожат поджилки. Сладкая, маленькая мисс. Сладкий запах Эшли манит не хуже наркотика, он ласкает нос и заставляет утробный рык вырваться из груди. — Пожалуйста, Леон, я прошу тебя, я не могу больше, не могу, я прошу тебя… — Леон заставляет её замолчать простым поцелуем, но юркий язычок Эшли Грэм пытается превратить это поцелуй в нечто большее. И Леон Кеннеди сдаётся. Так легко и просто. Он тонет в её запахе, трётся об неё щекой, неосознанно пытается пропитать её своим запахом. Он ласкает её маленький ротик и тонкую шейку, что она так доверчиво подставляет. Что-то тёмное и безумное в голове Леона велит пометить её, сделать своей, сделать своей парой и матерью своих щенят. Эшли дрожит под его руками и неумело старается отвечать, даже когда выходит совсем неловко. Леон выцеловывает каждый дюйм её тела, каждую небольшую родинку, каждое родимое пятнышко на её белоснежной коже. — Ты такая нетерпеливая, — недовольно рычит ей на ухо Леон. Эшли только хнычет, когда Леон сидит перед ней на коленях и опьянённый её запахом легко целует её через колготки и трусики. Леон облизывает губы, думает: вкусная, сладкая и мокрая, Эшли будто сладкий нектар. Он снимает с неё колготки и просто старается сохранить хоть что-то, что от них осталось. Леон жмётся к её оголённому бедру и всё выдыхает. Сладкая-сладкая-сладкая. Эшли Грэм хнычет от горячего языка на оголённом бедре, скулит и всё просит просит. Леон всё гладит- гладит, играет только — ничего серьезного. Никаких разговоров, только звуки и тихие-тихие стоны. Трусики Эшли отправляются вслед за колготками, и тогда Леона Кеннеди впервые в жизни по настоящему ведёт, раньше он слышал такое только из баек. В голове полный мрак, а все его ощущения сводятся до тепла тела Эшли, до тихих стонов и её тоненькой шейки. Она стыдливо прикрывает очаровательные кудряшки в зоне бикини и всё хнычет, даже сама уже не зная о чем просит. Он на пробу касается её внизу и давит её ласковый стон в поцелуе, переплетая их языки. Пальцы на пробу ласкают её клитор, пока ещё два входят в неё. Леон готов задохнуться на месте, она слишком влажная, слишком узкая, слишком… Идеальная. Это он выдыхает сквозь сцепленные зубы. От двух пальцев Эшли кусает его куда-то в район шеи, чтобы не кричать. Её бархатный язычок ведёт по его шее, по изгибу ключицы, и шумная Эшли Грэм не замолкает ни на секунду. Он целует её — от ключиц до набухших сосков, и всё это под самые сладкие стоны. Леон торопливо сбрасывает с себя вещи, может он и походит в этот момент на перевозбудившегося подростка, но только одна мысль о медлительности вызывает страх. Во рту скопившаяся слюна, от чего и говорить можно с трудом. Леон себя перебарывает, даже трогать её перестаёт и смотрит упрямо в глаза. — Ты уверена? Эшли только раздраженно выдыхает сквозь зубы. Ей начинает казаться, что она достигла пика терпения и дальше всё будет только хуже. — Просто трахни меня уже, — задыхаясь требует Эшли. Леон послушно целует её и добавляет третий палец. На нем Эшли Грэм тонко скулит и крепче цепляется за его плечо ногтями. В голове Леона пустота. Нет обычных назойливых мыслей. Нет даже чувства вины. Его совесть уснула беспробудным сном. У него нет никакой защитки. Больше его это не волнует. Он знает кодекс и протоколы особых случаев. В девяносто девять процентов из ста омег просто трахали до потери сознания. Леон проводит своим членом меж её бёдер дразня, будто издеваясь. Она хнычет своё: умоляю-умоляю-умоляю. И старается потереться об его член. Он действительно собирает это сделать? Леон Кеннеди входит в неё медленным толчком, от которого на секунду наконец замолкает. Леон целует её лицо, ласкает клитор и ласково-ласково сжимает тонкую шейку, будто от самого себя пряча. Эшли только стонет, её взгляд теперь схож со стеклянным взглядом фарфоровой куклы. Эшли. Господи-боже. Она так прекрасна, он готов отдать свою жизнь за ещё одну минуту с ней. Голос Леона теперь напоминает утробный рык. Он шепчет ей что-то бессмысленное: сладкая, хорошая, красивая, умничка, солнце. Он вколачивается в неё до самых непристойных звуков, до зажатого в ладони крика и громкого дыхания Леона. Кончают они переплетясь телами под первый и последний стон Леона. А потом Эшли Грэм чувствует это. Узел. Она удовлетворенно улыбается, ей слишком хорошо в этот момент, слишком приятно. Они сцеплены, будто собаки — ни двинуться. — Всё хорошо? — Всё замечательно, Леон.