Свет, что у них украли

— От вас, на самом деле, нельзя было ожидать ничего иного, — заметили едко, с еле скрываемой злостью, что пытались безуспешно припорошить насмешкой. Ясмин сжала кулаки, подавляя в себе желание отвернуться или, еще хуже, убежать отсюда, исподлобья смотрела в светящиеся от опасного пламени янтарные глаза. Выдерживать этот суровый, даже злой взгляд было морально тяжело, особенно когда стремишься к тому, чтобы его всегда наполняла нежность и доброта. Не та ситуация. — Мне приятно слышать это, — выдавила она улыбку. — Вы знали, что я всегда буду за здравый смысл. — За кого? — глаза невольно округляются, будто удивление резко толкнуло плечом завладевший разумом гнев и тут же быстро ретировалось. Ясмин знала: рано или поздно, Зейн узнает — или догадается — об ее взглядах, о том, что она поддерживает Мятежника, что она кричала тогда, на площади: «Беги!»; что она, фактически, против своего тяжело больного отца. И если бы Зейн мог понять ненависть к Идрису Салеху, которую, может быть, разделял, отчасти из-за дикого желания того устранить дочь Кадира, то ненависть ко всей власти в целом он принять не мог. — Вы не думаете о последствиях. Вы взбалмошная максималистка, смотрящая на мир под волшебным романтичным светом, действующая необдуманно и глупо! — Зейн пытался не срываться на крик, оттого порой переходил на шепот. Ясмин подумала о том, что он повторяется, и все это, только не в таком контексте, Зейн уже говорил. Однако от этого боль не уменьшалась, ведь раньше гнев в глазах, направленный на нее, не то что не волновал — был чем-то самим собой разумеющимся и даже незаметным. Перед самым отлетом и здесь, в Бразилии, все стало меняться с бешеной скоростью, что Ясмин даже не успевала за переменами в своем характере и в отношении к другу отца. Не успевала и за переменами в поведении Зейна, в его взглядах, что он бросал на нее, когда входил в комнату, когда они ехали вместе в машине (по рабочей надобности, к Джеку и Каролине), когда говорил с кем-то в ее присутствии. Она пыталась убедить себя, что у него ничего в отношении ее не изменилось, однако получалось скверно. — Я хочу счастья Сефера! — Ясмин сдерживать крик не стала. — Мне больно видеть, как страдает мой народ из-за власти. — Ваш отец есть власть. Вы сами часть власти, если вы вдруг забыли, — хмурился Зейн, в голосе умещалось столько презрения, сколько не было ни в его глазах, ни в нем всем. — Нет! — Ясмин мотнула головой. — Перестаньте так говорить! Я не хочу быть частью власти, если она такая! — Какая? — вдруг громче сказал он, отчего Ясмин вздрогнула. Это заставило его тут же выпрямиться и понизить свой голос. — Вы все говорите: «Власть, власть, плохая власть». В чем она плоха? Ясмин жгло сердце от обиды, что человек, которого она стремительно приближала к себе, не понимал ее, не разделял и порицал ее взгляды. Девушка расплакалась бы, однако уверенность в том, что она права, не позволяли ее слабости вылиться наружу, показаться этому… черствому, закостенелому мужчине. — Разве вы не видите, как стра… Ну, конечно, — раздраженно ухмыльнулась Ясмин, отворачиваясь. — Вы не видите, как страдает народ, плавая в деньгах, в связях и в кругах влиятельных людей. — Вы знаете? — он приподнял горделиво, может, даже обиженно подбородок. — Да. Я свое детство провела в грязных бедных районах Сефера, я знаю, о чем говорю. Вам бы тоже стоило покидать свой бутик, свои апартаменты и наш дом, смотреть по сторонам. Общались ли вы когда-нибудь с простой старухой? А с маленьким сиротой? С калекой? Вы старше меня в два раза, а ваш кругозор уже моего в трое, вчетверо! Ясмин выпалила это все на одном дыхании и, не сдержавшись, отвела взгляд. Ей не было стыдно, скорее, очень страшно, что натолкнется на осуждение и холод в светлых глазах, что ее слова выстроят между ними еще более высокую стену, выше, чем была раньше. Она не хотела его отталкивать, но он не давал ей шанса прийти к перемирию, ему как будто нравилось ссориться с ней, хотя девушка понимала, что это далеко не так. Ясмин не хотела его обидеть, она не считает, что он хуже нее — все неидеальны, как она, так и Зейн, — но сердце требовало, чтобы хоть в какой-нибудь форме, даже в такой грубой, мужчина понял ее, пусть даже не поменял бы свои взгляды, но принял бы ее. Зейн молчал минуту, не шевелясь, но, девушка знала, смотря на нее все это время. Это мог быть призыв также глядеть в его глаза, а могли быть раздумья мужчины над ее словами. Ясмин все равно боялась посмотреть на него, прожигала взглядом его блестящие на слабом свете ночника в комнате черные туфли, стрелки на брюках, ролексы на оплетенном взбухшими синими венами запястье, длинные пальцы, смыкающиеся в кольцо в желании мужчины, что он сдерживал, хрустнуть костями. Злость, досада, обида, отчаяние? Ясмин казалось, она никогда его не поймет. — Власть плохая, — вдруг произнес Зейн тихо, но отчетливо. — А подвергающий опасности простых людей мятежник хороший? Ясмин никогда не думала в таком ключе, да и мысль казалась извращенной, словно суть взяли и поставили на голову вверх ногами. Хотя, на самом деле, она понимала, какой смысл Зейн вкладывал в эти слова, но сформулировать даже в своей голове не могла. Наверное, это все от волнения и испорченного настроения. — Это единственный путь покончить со всем, — проговорила Ясмин, все также не поднимая взгляда. Когда Зейн с тяжелым вздохом вдруг отошел, Ясмин вскинула голову, будто выныривая из проруби, с раздражением и отчаянием посмотрела в широкую спину, громко сказав: — Вы зря волнуетесь. Так как отец сейчас не у власти, больно — и по заслугам, что стоит отметить, — достанется Салеху, а не ему. Мужчина резко обернулся к ней, устремив пылающий взгляд прямо в ее глаза. — Кадир справлялся и не с такими! Наивно полагаете, что я волнуюсь… за него. Последнее было сказано гораздо тише, но из-за полной тишины в комнате Ясмин отчетливо все услышала. Сердце испуганно подпрыгнуло на месте, почувствовав светлеющую надежду. — А за кого? — тихо, но отнюдь не боязливо спросила Ясмин. Зейн промолчал, сев на край дивана, оперевшись на свои колени, сомкнул руки вокруг шеи, склонил голову, что Ясмин не видела выражения его лица. Однако было понятно: его раздирают какие-то внутренние противоречия, выводящие его на нежеланные эмоции. Девушка подошла ближе, остановилась перед ним, не сев рядом, то ли от стеснения, то ли от бунта в душе. — Вы… — произнес он глухо, с остатками злости. — Вы, как всегда, ничего не понимаете. «Конечно, это ты только у нас все понимаешь», — с неудовольствием подумала Ясмин, но вслух сказала: — Давайте будем откровенны, Зейн. Что вы имеете в виду? — Я не прощу себя, если буду откровенен, — хмыкнул он злобно. Она хотела положить руку ему на плечо, но не стала, подумав, что это будет слишком для них двоих. Да и глупо это: что он, маленькая девочка, не успокоится без ее поддержки? К тому же, это могло разозлить его еще сильнее: такие обычно не любят показывать свою слабость. — Почему вы волнуетесь? — настойчиво спросила Ясмин. Он томно вздохнул: — Потому что знаю, что на площади вас чуть не разодрали в клочья. Девушка неприязненно вздрогнула, когда в голове вспыхнули больные воспоминания, а при этом у нее как-то вдруг потеплело в груди, чего она даже испугалась: ее организм слишком бурно реагирует на любое его положительное высказывание в ее сторону, это одновременно не нравилось и было приятнее всех прочих чувств. Она напряженно молчала, ожидая, чтобы Зейн закончил свою мысль, хоть в этом и не было особой нужды: для обоих все стало ясно. Но мужчина сказал: — Я сорвался тогда, в бутике, на вас. Сказал, что вы будете просить моей помощи, — едкая усмешка. — Надеюсь, вы понимаете, что я злился на все и на всех, даже на себя, кроме вас. Он приподнял голову, но не посмотрел на Ясмин. Наверное, это сбило бы его в исповеди. — Я приезжал к вашему дому и каждый раз заставал лишь ваших горюющих друзей и слуг. Не проходил, зная, что мне не место в этой… компании. А потом вы заходите в бутик, перед самым приездом Салеха. Знаете, так бывает, когда переполняют настолько противоречащие друг другу эмоции, что не выходит ни одна из них. Это как с лучами света: смешение цветов радуги дает белый нейтральный цвет. Зейн раздраженно выдохнул, нервно пригладив волосы. Ему не нравилось, что его язык расплетается, и он бросается в рассуждения о чем-то постороннем: это выдает его истинные чувства и эмоции. Ясмин, чувствующая, что с ней происходит что-то не то — и это не что-то хорошее, не от внимания мужчины, — сразу поняла, что это от волнения. — Потом спрашивал о вас. И еще спрашивал. И потом. Меня выбило из колеи это событие. Наэлектризованные мятежником люди по первому зову Салеха бросились на вас, и если б вас не вытащили вовремя из этой толпы… Он не стал продолжать, но и так было достаточно, чтобы Ясмин разволновалась, чтобы животный страх и отчаяние охватили ее с новой силой, будто ее вновь запихнули в самый центр этого ужаса. Девушка сжала свои предплечья — ее руки начали немного дрожать, — сдавленно произнесла: — Вы волнуетесь обо мне? Зейн, не глядя на Ясмин, вдруг вскочил на ноги и, резкими и широкими шагами достигнув двери, вышел из комнаты. Девушка затравленно смотрела ему вслед с полминуты, немного пригибаясь к земле от каждого выдоха, после чего упала на кровать, понимая, что ноги не выдержат ставшим таким тяжелым тело, выгнулась, как от сильнейшей боли, сжимая свои предплечья, зажмурившись, словно пытаясь выдавить из себя это все. Она не плакала, но сердце билось быстро и громко, дыхание было прерывистым, вздохи — судорожными, ее будто что-то вытягивало, как человек выгибается в жару от ломоты во всем теле. Лучше бы она плакала, ее боль тогда могла бы вылиться. А так она сейчас толстостенный сосуд, в котором отвратительно много воды, не имеющей выхода. И он ушел. Он не знал, что с ней происходит на деле, наверняка думал, что поддерживающие таких опасных личностей, как мятежник (это он еще не знает, что Мятежник — это нечто большее, чем просто один человек), лишены страха, и если Ясмин не восприняла то нападение на площади со спокойствием, то, по крайней мере, забыла, как страшный сон. Девушка не сомневалась, что именно так Зейн и думал, оттого ее боль усиливалась и слезы подкатывали к глазам, но… и только. Дверь скрипнула, и в комнату вошли бурно обсуждающие дожди на следующей неделе Синди и Джек, испуганно замерли в дверях, увидев, как страдания скручивают их подругу, и тут же кинулись к ней. — Ясмин! — взволнованно проговорила Синди, приглаживая волосы девушки. — Что случилось, милая? «Все то же»? Странный ответ, но они поймут… — Мы видели, как Зейн уезжал. Он сказал тебе что-то плохое? — хмуро спросил Джек. Ясмин отрицательно покрутила головой, прокусывая губу, пытаясь хоть немного успокоиться. Как-то так получается, в последнее время она находится в подвешенном состоянии, как висящий на тонкой нити шарик с водой. Отвратительное состояние, но можно ли что-то сделать с этим, вдали от родного Сефера? Друзья позвонили Мустафе, прибывшему так быстро, словно он живет у ворот этого дома, все вместе стали успокаивать Ясмин, отвлекать, смешить, при этом крепко ее обнимая. Оказывается, каждый из них понимает боль девушки. «И он должен понимать», — пронеслось у нее в голове перед тем, как она улыбнулась своим таким хорошим друзьям.