Зыбкость, пленительность, злоба

Одри знала, что от таких как Анарка нужно держаться подальше. Она источала хаос и непотребство. Она не ценила деньги, угощая каждого, кто хоть раз посмеялся над её шуткой, дорогущей выпивкой... И это пока Одри делала вид, что взятое в аренду платье не жмёт ей рёбра. Несправедливо. Анарка притягивала взгляд. У неё был хищный рот, прищуренные светлые глаза, жилистые мужские руки. На богемной вечеринке она единственная не пыталась изобразить из себя кого-то, кем не являлась. Одри помнила её тощей девочкой, которая каждый Сочельник пела со школьной сцены рождественские гимны перед напомаженными гостями. На фоне икусственных ёлок и картонных волхвов, такая правильная и опрятная, только глаза — бесовские, смеющиеся. Настоящее святотатство. Одри видела, как каждое утро её привозили в блестящем автомобиле, видела не менее блестящие бриллианты в ушах её матери, видела, как Анарка оттирала рукавом щёку после — «Хорошего дня, милая» — поцелуя на прощание. Одри мечтала о чём-то подобном. О личном водителе, о новеньких учебниках, о материнской ласке. Всё это было в мире Анарки Куффен. У Одри — велосипед с потёртой седушкой, поддержанные учебники и злая, вечно уставшая мать. Сейчас дела у Одри получше. Иногда хочется сдохнуть, но... Неплохо. Зато Куффен только что вернулась из путешествий, и поглядите — её осаживает толпа поклонников. В общем у Одри есть причины ненавидеть Анарку, но вместо этого она прислоняет огонь зажигалки к кончику сигареты. Зависть или восхищение? Одри не знает. Анарка поднимает глаза. Всё пропало. Полный швах. — Пасиба, — выдохнула дым. — Веселишься? Голос у Анарки звучный и резкий. Она не говорит, а вырезает слова, с нарочитым акцентом. Одри находит это откровенно тупым приколом. Что за дешёвые фокусы? — Пытаюсь. — И как успехи? — Как видишь, не очень. Анарка смеётся и выдувает дым. Одри кривит, морщит лицо, но не отодвигается. Да ей и некуда. Только упасть на пол с высоты длинного одноногого табурета. — Ты Одри... — Просто Одри. Она ненавидит свою фамилию. Куффен хмыкает. — Видела тебя расшагивающей по подиумам. А ещё я знала одну Одри в старшей школе. Она торговала украденным крэком на задних партах. А ещё охренеть как хорошо целовалась. Чертовски горячо. Вы, кстати, очень похожи. «Это была не я», — ложь прикипает к нёбу. Одри гнёт на губах улыбку. Она вспоминает глупую вечеринку в честь Хэллоуина, и свой уродливый дешёвый костюм — она вымазала лицо зелёной краской, светившейся в темноте и влезла в водолазный костюм. Анарка была Зорро. У неё был хороший испанский. И не настоящая шпага. Кажется, она просто хотела немного крэка, но потом оказалось, что во всём коридоре третьего этажа — они одни. Одри помнит, как сейчас, горячее дыхание на своём лице, и как губы «Зорро» испачкались в фосфоре. — И что? — спокойно спрашивает Одри. — Можешь попробовать продать эту сплетню в «Жизнь Франции» или ещё куда... И увидишь, как часом позже я буду давать слезливое интервью Cstar. — Расслабься. — Я не напрягалась. — Я не собираюсь болтать о твоём прошлом. Анарка тычет сигаретой в пепельницу и поднимает на Одри искристый взгляд. — Давай ко мне? Одри научилась красиво изгибать брови, и она легко это проделывает сейчас. — Зачем? Анарка не раздумывает над ответом ни секунды. Ни тогда, ни сейчас. — Ты забавная. На медузу похожа. Они красивые, опасные. Что главное — свободные. Тебе говорили об этом? — Нет. Ты несёшь чепуху. Анарка со снисходительной усмешкой берёт её за руку и наклоняется ближе. От неё пахнет табаком, кожей и гранатом. Одри ощущает едкое чувство голода. Запах въедается в плоть мозга, когда Куффен шепчет в ухо: — Я не боюсь ожогов. На этот раз Одри целует её первой.