Зыбкость, пленительность, злоба

Лука ненавидел сны. Во-первых, он не умел спать. Он сворачивался на худой циновке и не мог сомкнуть глаз. Всматривался в темноту. Ловил шорохи. Потом неизменно поднимался и зажигал пламя в лампе, которой служила жестяная тара из-под сушёной мелиссы. Зелёное пламя весело раскачивалось в разные стороны, пока Лука расхаживал по комнате и чего-то ждал. Он отбрасывал мысль о том, что сон — необходимость. От частого вмешательства во время, тело Луки давно утратило некоторые нужды. Но иногда ему просто хотелось забыться, потерять эту реальность и обрести новую. Конечно, всё это было пустым ребячеством. Ночь, тихая и обманчиво безмятежная, сменяется утренней моросью. Лука прячет кифару под плащом и не оглядывается, даже когда за спиной звучит рваный визг флейты. Кого-то обнаружили. Ловят. Или уже поймали. «Главное, что не его. А я знаю, что не его», — думая об этом, Лука задирает голову к облачному плачущему небу. Сырой воздух целует в щёки. Он должен чувствовать себя предателем, но как странно, чувствует себя тем, кого предали. В памяти ещё слишком близко сидят времена, когда они с Альей бегали по весеннему лесу. Они искали фей, а не свежие следы врагов. Алья ещё не получила флейту, а Лука не держал в руках маленькие песочные часы. * — Нужно просто лишить его кисти. Без неё он бессилен. Лука чудом остаётся неподвижным. Не выдаёт ни единым мускулом, как всё внутри переворачивается. Алья серьёзно взялась за Художника. Она предлагает один план за другим. И кто-то громко ей вторит — один из этих бессменных генералов. Лука никогда не утруждал себя запоминанием их имён. Бессменные, но не бессмертные. Он осторожно укладывает эту мысль внутрь. Лелеет её с нежностью матери, качающей колыбель своего дитя. Генерал с огненными усами, черноглазый, высокий — жмёт Але руку и в предвкушении охоты посмеивается. Лука подкарауливает его после собрания. — Восхищён вашей смелостью, — его голос журчит как лесной ручей. И генерал слушает, от внимательности разинув рот. — Могу ли я... Могу ли я написать вам песню? Лука слышит, как генерал проталкивает вязкую слюну вглубь глотки. Он отвечает охрипшим голосом: — Почту за честь. * Тлеющее ожидание. Зелёные блики на пустых стенах. Очередная попытка не спятить с концами вывела Луку на крышу. Он будоражил тишину тонкими, мягкими звуками. Звёзды, на тающем и таком близком небе, смеялись. И Куффен представлял, что играет музыку им. Представлял, что нет в его сердце ничего кроме этого мерцающего крошева. А все беспокойства — лишь следствие долгих бессмысленных войн. А потом вдруг звёзды засияли ярче, и не холодным синеватым светом, а горячим и жёлтым. Лука задел лишнюю струну — редкая оплошность — ощутив, что больше не один. — Ты пришёл, — произнёс Лука. И в его голосе смешалась сладкая, почти юношеская радость, и удивление. Потому что разлуку не мог измерить змеящийся за стеклом песок. Разлука укладывалась в года. И как необычно — ощутить, как она смылась в один миг. — Да. Натаниэль сел рядом. Их плечи почти соприкоснулись. Их это «почти» — волновало сильнее крепких ласк и томительных поцелуев. Лука прижал к себе кифару. Он не мог больше смотреть на звёзды. Их жаркий свет жёг глаза. — Слышал, генерал Мускат отправился в бездну. Лопнула сердечная жила. — Да, я тоже об этом слышал, — Лука склонил голову, пряча неуместную улыбку. Никто не знал тайн, сокрытых в его кифаре. Музыка тоже может стать оружием. И Куффен позволил себе дерзость, написав невыносимо красивую песню. В конце генералу стало нехорошо и он весь побелел. Никто не заподозрил, что в его кончине замешан Лука. Никто, кроме... Он бросил взгляд на Натаниэля. Сердце защемило, грозясь повторить бесславную судьбу генерала. Лука всегда забывал, что Натаниэль звучал — в своём облике и поступках — он был самой чарующей и желанной мелодией. — Спасибо, — проговорил Куртцберг. Его лицо покрыл румянец. — Но будь осторожен. Если они раскроют тебя, они... Он не договорил. Лука видел, как побелела кожа на костяшках его сжатых пальцев. — Не бойся. Если они нас раскроют, я просто переверну часы. Лука улыбнулся, встретившись с неуверенным и робким взглядом Натаниэля. Как же отличался он от того, что выходил в сражения! Ни страха, ни жалости не отражалось в глазах Художника. И его губы не улыбались, а превращались в тонкую напряжённую нить. Он смотрел на врагов с тенью интереса и тоски. Взирал на них как на испорченный холст, как бы думая, что с ним ещё можно поделать... Лука любил обе стороны Натаниэля. Это как песочные часы — оно только кажется, что у них есть верх и есть дно. На деле — одно перетекает в другое. Так и с Натаниэлем: одно перетекает в другое. И сейчас он здесь, рисует светляков и раскрашивает звёзды, украдкой держит Луку за ладонь. А завтра будет творить из воздуха, той же кистью, огонь и стрелы, и вдыхать запах льющейся крови. И Лука всегда будет где-то рядом, готовый перевернуть само время.