Янтарь о сталь!

1958, август Григорий сжал телеграмму и тяжело опустился на кресло. Логинов умер. Не справился с лейкемией. — Папа, папа, что там? — Федя с интересом разглядывал почтовый конверт. Григорий молчал. Он не знал, как сказать ребёнку, что его отец умер. — Папа? — Федя понял по его лицу, что произошло что-то нехорошее. — Помнишь, когда ты только появился, я тебе рассказывал, что люди очень хрупкие? — слова шли тяжело. — Помню, — настороженно кивнул Федя. — Люди могут умереть совершенно от всего. Они невероятно хрупкие. Они умирают от ударов, от пуль, от ядов, от спирта и табака, они умирают даже от времени. А иногда… иногда люди умирают из-за собственного тела. Их организм сходит с ума и считает себя врагом. Иногда люди выживают, иногда — нет. Федя молча смотрел на него. «Не надо отрезать кошке хвост по кусочкам». — Твой папа умер, Федя. Он умер от рака крови. Та часть его организма, которая должна защищать, убила его. Федя плакал весь день. Григорий старался не оставлять его одного, но ему нужно было разговаривать с женой Логинова, заниматься хозяйством, отправлять телеграммы. На следующий день Федя проснулся вполне весёлым, за завтраком улыбался, но потом вспомнил, что произошло, и начал плакать снова. Григорий не пытался его остановить: пусть плачет. Боль нужно прожить. Волго-Дон тоже грустил. Щенок чувствовал, что люди грустят, выл и скулил, и это звучало как плач. Через несколько дней они поехали в Москву на похороны. Хоронили на Новодевичьем кладбище: Сталинград добился, чтобы инженер упокоился с почестями в почётном месте. Федя держался достойно, но, чтобы не заплакать, постоянно трепал Вилена. После конца официальной части Григорий подошёл к жене Логинова. — Спасибо за вашу помощь, — вдова, вся в чёрном, вытирала слёзы платочком. Её голос дрожал. — Не знаю, что бы я без вас делала. — Не за что, — Григорий приобнял её за плечи, успокаивая. Женщину трясло. — Вы можете сейчас обсудить серьёзный вопрос? Если нет, только скажите, это не слишком срочно. — Могу, — Логинова твёрдо кивнула. — Хорошо. Я бы хотел забрать Федю к себе. Не волнуйтесь, он будет приезжать к вам как минимум каждые выходные и даже чаще, если вы этого захотите. Я бы очень хотел, чтобы вы продолжили его воспитание, ему нужна женская рука. — Но? — Он воплощение. Он сильно отличается от вас, людей. Меня воспитывали только люди, и сейчас я понимаю, насколько мне не хватало старшего воплощения, которое могло учить меня бессмертной жизни. Ему нужно понимать, как правильно жить. Он будет жить ещё много сотен лет, и какие-то человеческие проблемы для него несущественны, а мелочи — серьёзные испытания. — Например? — Скука. Вы не поверите, но к двумстам годам скука — самая большая сложность нашей жизни. Чем раньше он поймёт, как с ней справляться и как с ней справляются другие города, тем лучше. — Я-то не против, — Логинова покачала головой. — Но сможете ли вы? Вы сможете взять ответственность за живое существо? — Смогу, — твёрдо сказал Григорий. — Для меня возня с ребёнком даже полезна. Я заметил, что на выходных, когда ко мне приезжает Федя, кошмары снятся меньше. — Я согласна при одном условии: я должна иметь возможность забрать к себе Федю в любой момент, если пойму, что вы не справляетесь. Для меня Федя — родной сын, я люблю его так же, как кровных детей, и не хочу, чтобы ему было плохо. — Конечно, — Григорий кивнул. — Я не дам вам даже повода усомниться в моей дееспособности.

***

1960, февраль — Кстати, Твангсте, а ты знаешь, что твой собор включили в список памятников культуры всесоюзного значения? — небрежно сказала Тверь. Вильгельм застыл. Он не ожидал услышать такое, да ещё и на обеде. — Теперь знаю. Смысл данной информации? — Ну не знаю, — Василиса пожала плечами. — Я думала, что ты обрадуешься. Как минимум, твой драгоценный собор не будут разрушать. — Его всё равно не будут реставрировать. Это просто бесполезная груда камня, которая разрушится через сколько-то лет от ветра, солнца и дождя. — Ну-ну, — Тверь хмыкнула и перешла на другую тему. Вильгельм молча ел и думал. Даже если собор будут восстанавливать, то это вряд ли будет нормальная реставрация. Слишком тяжёлые повреждения, слишком далеко, слишком бесполезно. Собор будет разрушен. От Карла не останется ничего, как ничего не осталось от Эльзы. Голову прошило болью, он зашипел и уронил вилку. Все удивлённо посмотрели на него, Вильгельм махнул рукой и попытался сделать вид, будто ничего не было, но боль продолжала раскалывать разум. Дышать трудно. «Это не твой город! Не твой! Забудь о нём! Хватит беспокоиться из-за этих руин!» Вильгельм сжал металл в руке. Его скучный и бестолковый город стал окончательно бесполезным. Бес-по-лез-ным. Твангсте облегчённо улыбнулся. — Кстати, у кого какие планы на выходные? — беззаботно спросил он. Голову раскололо ещё сильнее.

***

1961, ноябрь Вечер, холодный, осенний. Лязг металла, грохот техники, фонари, огни, голоса. Оцепленная площадь, военные, чиновники. Репетиция парада Великой Октябрьской Революции. Из мавзолея выносили Сталина. Григорий добился возможности присутствовать на перезахоронении. Генеральный секретарь был против лишних людей, но в последний момент поступил приказ Москвы с прямым разрешением, и генсек отступил. Григорий наблюдал, как восемь офицеров несут простой деревянный гроб, обтянутый чёрным и красным крепом, как ставят на деревянные подставки, как даётся команда и гроб спускают на верёвках в могилу, и чувствовал, как что-то внутри исчезает. Это было сложное чувство, слишком большое и сложно устроенное, чтобы описать его словами. Григорий подошёл к могиле и бросил горсть земли. Она ударилась о крышку и распалась на мелкие комки. Попросил дать лопату, и вместе с солдатами бросал землю в яму, пока не осталось совсем немного. Потом смотрел, как на могилу устанавливают белую мраморную плиту и как снимают с мавзолея слово «Сталин». В ту ночь Сталинград так и не смог уснуть, он ходил по квартире, не находя места. Утром сел на поезд до дома и, глядя в окно, задремал. Ему снились трава и вода. Волга ласково лизала его руки, Волго-Дон бегал вокруг и тявкал. А через три дня город Сталинград был переименован в Волгоград. Новое название Григорию нравилось: максимально нейтральное. Он бы хотел вернуть прошлое название, тоже по имени реки, но по сравнению с другими вариантами: Геройск, Твердыня, Победоград и, боже упаси, Ленинград-на-Волге — это было вполне ничего. Весь день он гулял и улыбался, а вечером лёг спать и не увидел кошмаров. Прошлое ушло.

***

1962, октябрь Дзинь-дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь-дзинь! Твангсте застонал и накрыл голову подушкой. «Какой странный сон». Дзинь-дзинь-дзинь! «Очень странный сон». Дзинь-дзинь-дзинь! «Я сплю. Кто будет звонить мне ночью?» «Кто угодно». Вильгельм тяжело вздохнул и встал. Пол был ледяной. В темноте он несколько раз ударился о стены, пока шёл до кабинета. Дзинь-дзинь-дзинь! Снял трубку. — Вильгельм Твангсте, слушаю. — Доброе утро, — голос в трубке звучал ровно, спокойно и холодно. — Собирайте вещи на месяц и завещание. Возможно, вы захотите его обновить. Вильгельм несколько раз моргнул, глядя на часы на стене. Пять двадцать четыре. — Мне кажется, господин министр, что утро, начинающееся с завещания, не слишком доброе. — Вы меня не поняли, — всё так же ровно сказал Минск. — Утро доброе уже потому, что вы проснулись. Если вы сейчас же не соберёте вещи и не прибудете в министерство, ваше следующее утро может быть совсем не добрым. Жду в офисе. Трубка загудела, показывая, что разговор закончен. «Вот вам и доброе утро». Когда он вошёл в зал совещаний, там уже собрались все. — Итак, дамы и господа, у нас нештатная ситуация, — Минск выглядел как человек, не спавший последние несколько дней и нисколько об этом не жалеющий. — Мы на грани ядерной войны. Штаты узнали, что мы разместили ракеты на Кубе. — Мы разместили ракеты на Кубе? — ровно спросил Петропавловск. — Да, и американцы узнали об этом. Понятно, что они бы узнали это рано или поздно, но факта это не меняет. Сейчас мы на грани ядерной войны. — Какое счастье, что я в Азии, — всё так же ровно сказал Петропавловск. Европейцы посмотрели на него со смешанными чувствами. — Да, Клим Витусович, — спокойно кивнул Минск. — Скорее всего, вы выживете, в отличие от меня и Твангсте. — А Твангсте за что? У него же ничего нет. — Кроме некоторого количества ядерных боеголовок на его относительно маленькой территории. Весьма лакомая цель. Василиса, не смотри на меня так, я не раскрываю никакую тайну, все и так об этом знают. — Господин министр, давайте не будем тратить время, — Вильгельм сцепил пальцы в замок. — Ваш план действий? — Ничего сложного. Вы разъезжаетесь по разным странам и пытаетесь не дать начаться войне из-за какой-нибудь мелочи, пока я и Василиса будем разбираться с правительствами Советского Союза и Штатов. Подписывайте документы на столе. Наступило молчание, в котором слышались только шорох бумаги и скрип мебели. — Все подписали? Отлично. Теперь по назначениям. Василиса улетает в Штаты вместе с Владивостоком. — Владивосток? Он ведь не работает у нас. — Он хорошо знаком с американцами и будет помогать Василисе. Разумеется, в состав миссии войдут ещё и люди, но сейчас это не принципиально. Дальше. Каунас, Гродно, вы остаётесь в Москве, ваша задача — чтобы все в Европе сидели тихо и не рыпались. Заставьте их молчать, пока не пройдёт самый опасный период. Польша, Чехословакия, Югославия, Румыния и так далее. Никто не должен издавать ни звука, даже одна искра может вызвать взрыв. Кроме того, я не хочу, чтобы меня отвлекали по всяким мелочам, Европа сейчас не слишком важна. Теперь Твангсте. Вы вылетаете в Германию, затыкаете немцев, и восточных, и западных, и отслеживаете ситуацию в Европе. Вопросы? — Пока нет, но скоро будут. — Хорошо. Теперь Гомель… Совещание длилось два часа, к концу которых все проснулись, осознали происходящее и пожалели, что проснулись вообще. — Всё, — Минск хлопнул по столу очередной папкой. — Все всё поняли? — Коля, не волнуйся, — терпеливо сказала Тверь. — Всё будет хорошо. Люди слишком боятся смерти, чтобы устроить войну ещё хуже, чем прошлая. — Знаешь, Василиса, если бы я мог продать душу дьяволу, чтобы повысить наши шансы хотя бы на одну сотую, я бы сделал это, не раздумывая, — Минск смотрел куда-то вверх. — Коля… — Нет, ну подумай, зачем нам душа? — Немигов развёл руками. Взгляд от потолка он не отрывал. — Чтобы ещё сколько-то лет торчать в котле или сидеть под райскими деревьями? Ещё сто, двести, тысяча, миллион лет? Может, лучше закончить это? — Коля, — Тверь встала из-за стола и положила Немигову руку на плечо. — Спокойно. Если ты начнёшь нервничать, у нас точно ничего не получится. — Господин министр, если вас так печалит ваше долгое существование, передайте свой пост Калининой и уйдите в затворничество, — Твангсте холодно усмехнулся. — Она справится не хуже вас, а психика у неё куда твёрже. Нам не нужны проблемы. — Вильгельм, вот кто бы говорил, — тихо сказала Каунас. — Если так, тебе вообще лучше пойти копать себе могилу. — Если я умру, это будет уже не моя проблема, и не будем тратить время на болтовню. Когда кто выезжает?

***

Он и Дитрих шли с совещания по парку. Стоял прекрасный осенний день, слегка прохладно, нет солнца, приятно пахло влагой — идеально. Это был его второй день в Германии. Определённо, жизнь шла или к лучшему, или к атомной бомбе. — Ну что, закончилась твоя Одиссея? — Дрезден поправил шляпу. — Десять лет тебя дома не было. Как ощущения? — Если бы мир не стоял на грани ядерной войны — прекрасно. Я снова в родном серпентарии, — Вильгельм вытащил из кармана сигареты. — Ты даже не представляешь, как я соскучился по колбасе и пиву, русские совершенно не умеют их делать. — И всё? Тебе не хватало только колбасы и пива? — Ещё хлеба и кофе, — Твангсте зажёг сигарету и убрал пачку в карман пальто. — В наши годы поздно менять вкусовые привычки. — Не думал, что ты такой гурман. — После русского пива жизнь меняется навсегда, причём не в лучшую сторону. А, ещё после русской бюрократии и коммунизма. — И как тебе живётся в стране победившего социализма? — скептически спросил Дитрих. — Хочу убить всех вокруг, а потом себя, — Вильгельм пожал плечами и выдохнул дым. — Выглядишь слишком спокойно для человека, проведшего среди коммунистов доброе десятилетие. — О, у меня был долгий опыт общения с тобой, дорогой Дитрих, — Вильгельм усмехнулся. Дрезден смотрел на него со смешанными чувствами. — После тебя и остальных наших коллег можно стерпеть даже коммунистов. — Всё закончилось девяносто лет назад, успокойся. Ты сам всё закончил, своей рукой. — Закончилось, думаешь? — Вильгельм смеялся одними глазами. — Я уже ни о чём не думаю, — раздражённо отрезал Дрезден. Он никогда не любил эту тему и имел на это полное право: никому не нравится терять суверенитет. — Вот поэтому ты проиграл, Дитрих, — очень тихо сказал Вильгельм. Всё веселье в его взгляде исчезло. — Ты остановился, а чтобы стоять, надо бежать. — Я остепенился, — парировал саксонец. — Нашёл душевное спокойствие. Никогда не слышал о такой штуке? — Слышал и счёл её совершенно бесполезной. — Россия плохо на тебя влияет. Две смерти, да? — Берлин всегда говорил, что Россия большей частью непригодна для жизни, — Вильгельм пожал плечами. — Берлин много чего говорил. — А мы его не слушали. — И ты его убил. — А если бы не убил? — Возможно, вы бы остались друзьями. — Зато из-за его необдуманных действий у нас могла начаться гражданская война. Между другом и страной мне больше нравилось последнее. Дитрих смотрел на него странным взглядом, потом отвернулся. — Россия очень плохо на тебя повлияла. Сколько времени тебе осталось? — Не знаю и не думаю. Сейчас у меня есть проблемы посерьёзнее, чем милая сестрица, желающая забрать моё тело. — Например? — Ядерный боезапас, который может быть применён в любой момент. Не боюсь смерти, но не люблю болезненно умирать. Прошлого раза хватило. Потом ещё несколько лет напалм снился. Дитриха передёрнуло. Ему тоже хватило. — «Не мир пришёл я принести, но меч», — Вильгельм поднял глаза к небу. — Хватит вспоминать Библию, — оборвал его Дрезден. — Ты всё ещё думаешь, что Бог есть? — Не знаю. Я верю в него по привычке. — Безбожник. — Атеист. — Это одно и то же. — Вот и я о чём. — Этот разговор — какой-то бред, — Дрезден раздражённо выдохнул. — Я рассчитывал на нормальный диалог, а не паясничание. — Ну дай мне немного попаясничать, я этим уже десять лет не занимался, — взмолился Вильгельм. — Твангсте, я и так уже понял, что ты окончательно свихнулся в России. — Ладно, — Вильгельм вздохнул. — Тогда будем разговаривать по-скучному. Что ты хотел сказать? — На чьей ты стороне? — Дитрих смотрел на него так, словно искал душу, в которую можно заглянуть. — На чьей ты стороне в этой войне? Германия или Россия? — Что за глупый вопрос. Очевидно, на своей, — из глаз Вильгельма пропало всё: раздражение, веселье, скука, осталась только пустота, не холодная и не горячая, а просто пустая. — Ты неправильно думаешь, Дитрих. Моя единственная цель — сохранение и увеличение власти. Я не ваш источник в советском правительстве и не защитник от русских, сейчас я — надзиратель, чтобы вы, идиоты, не дёргались, когда не надо. Я не хочу конца мира, потому что планирую властвовать дальше и нормально отметить семисотлетие. — Это всё, что тебя сейчас заботит? — Думаю, да. Сестра, конец света и юбилей. И власть. Лейтмотивом. Дрезден сплюнул.

***

Вильгельм рухнул на диван гостиничного номера. За сегодняшний день он был в трёх странах. Трёх. Он с трудом, пальцами одной руки, начал расстёгивать рубашку. Пуговицы выскальзывали из-под пальцев, и он снял её через голову, не расстёгивая все. Твангсте позволил себе посидеть ещё две минуты, потом тяжело встал, дошёл до ванной, бросил рубашку в корзину для белья и опустился на бортик ванны. Надо принять холодный душ и написать отчёт. Надо… Глаза неумолимо слипались. Голова гудела. Вильгельм не помнил, когда спал больше четырёх часов. Кажется, это было ещё в Москве. Сколько дней это длится? Он с трудом вспомнил сегодняшнее число, попытался вычесть из него дату отъезда и понял, что не может. Твангсте стянул брюки и бельё, перелез через бортик и открыл кран. Вода была тёплой, и он переключил на самую холодную. Стало чуть легче: глаза слипались меньше. Он стоял под обжигающе холодными струями долго, пока в голове не прояснилось. Так. Сегодня у него было совещание в Берлине, потом — переговоры в Бонне, потом… Париж был сегодня или позавчера? Сегодня, позавчера был Брюссель. Да, точно сегодня. Хорошо. Ключевые пункты записаны, он не мог их не записать, хотя и не помнит, что писал. Надо сделать выжимку и утром телеграфировать в Москву. Утром. Сейчас же не утро, да? Два часа — это ночь. Значит, утром… Он вылез из ванны, обтёрся, переоделся в ночную рубашку, достал документы из портфеля и сел писать отчёт. Писал на немецком: так быстрее, а Минск всё равно поймёт. К русскому Вильгельм сейчас был неспособен. Чтобы не уснуть, курил сигареты, и пепел падал на бумагу. Когда он закончил, в пепельнице появились три новых окурка. Как он дошёл до кровати, Твангсте не помнил.

***

Грушевиц стояла, держа в дрожащих руках телеграмму, и смотрела на ряд букв, не складывающихся в слова. — Всё хорошо? — обеспокоенно спросила телеграфистка. — Да-да, секунду, — машинально ответила Мария Алексеевна, потёрла глаза и снова посмотрела на бумагу. Буквы сложились в слова. Грушевиц засунула телеграмму в сумочку и, наплевав на приличия и достоинство, побежала. В кабинет шефа она ворвалась без стука. Твангсте стоял у окна, читал документ и курил. — Шеф! — он повернулся. — Телеграмма! Прочтите её! Грушевиц с трудом вытащила бумагу, кое-как расправила и протянула начальнику. Твангсте медленно развернул её к себе, моргнул. «Отбой. Всё хорошо». — Шеф? Твангсте рухнул на пол. — Шеф! Грушевиц бросилась к начальнику, проверила дыхание. Он спал. Твангсте проснулся через четыре дня. Его глаза были голубыми.

***

Встреча была странной. Минск был на своей территории, в своём министерстве, своём кабинете, но чувствовал себя не в своей тарелке. — Рада видеть вас в добром здравии, Немигов, — Вильгельм — или Эльза? — протягивал руку и улыбался. Минск подавил желание протереть глаза. Улыбка Лёбенихт на лице Альтштадта выглядела… Непривычно. Некомфортно. Странно. — Прошу прощения, рад. Вечно путаюсь с родами в русском. — Я тоже рад, — Минск пожал ладонь. Та оказалось тёплой. — Как вы? — Не на что жаловаться. «Прямая калька с немецкого». — Ну что же, садитесь, — Минск махнул рукой на диван. — Неудобно, когда дама стоит, а я сижу. — Сейчас я в мужском теле. Можете не думать об этом, — Эльза — или Вильгельм? — всё равно села. «Очень неудобно». — Итак, какие у вас планы? Вы планируете оставаться в министерстве? — Минск сцепил руки в замок. — Если возможно, я бы хотел взять отпуск недели на две. Есть несколько дел, с которыми нужно разобраться. — Например? — Сходить к врачам и сменить мебель. Мой дорогой братец никогда не ценил ни своё тело, ни свои вещи. Видели бы вы его квартиру — это кошмар, а не квартира. Подумать только, у этого идиота был доступ к современной медицине, а он этим не пользовался. Вы знаете, что это тело не чувствует боль? Весьма тревожный знак, согласитесь? — Не думал о таком. — Правда? — Эльза улыбалась. Минску было очень неуютно. — У меня слишком много дел, чтобы думать о таком. Пост министра не предполагает отстранённые размышления. — У моего брата это вполне получалось. Вы знали, что он предпочёл чистую совесть власти? — Прошу прощения? — Ему искренне жаль, что с вами так получилось, Минск. Он никогда это не показывал, потому что считал слабостью, но ему до самого конца было очень жаль. — Зачем вы это говорите? — Минск не понимал, чего от него хотят. — Бог сказал: «Люби ближнего своего как себя самого». Я бы хотела такое узнать, — обезоруживающе сказала Эльза. Минск тяжело вздохнул. Лёбенихт имела удивительную способность ставить людей в тупик, иногда моральный, а иногда буквальный. — Итак, вам нужен отпуск. Давайте со следующего понедельника и на две недели. — Хорошо, — Лёбенихт кивнула. — У вас есть ещё какие-нибудь вопросы? — Нет. — У меня остался один. Скажите, Минск, — Эльза смотрела очень странно, — у вас никогда не болела голова? У вас не было ощущения, что её сжимает? — Нет, — очень медленно сказал Минск. У него болело много чего самым разным образом, но не так. — У Вильгельма тоже болела, но это была раскалывающая боль от борьбы личностей, а это… Это совсем другое. Это очень тяжело. Минск даже не думал, что этот невинный вопрос будет лебединой песней. Через десять дней Эльзу нашли на полу без сознания. Её глаза были красными. «Это очень тяжело», — слова эхом звучали в его голове. Эльза сломалась. Не выдержала натиск идеологии. Минск не знал, почему это произошло, почему железная королева не справилась, и мог лишь предполагать. Лёбенихт была лишь частью личности. Сильной, благой, доброй, сострадательной, но частью. Вильгельм был ближе всех к целому, поэтому он держался, но Эльза… Вода точит камень, однако для этого нужно время. У Лёбенихт времени не было. Эльза лежала на больничной кровати и пусто смотрела в стену. Идеология не захватила её разум: она его уничтожила, сжала в точку. Минск мог только вздохнуть и уйти. Жаль. Эльза была хорошим человеком, лучше обоих братьев, и когда Кёнигсберги объединялись, Минск искренне хотел, чтобы победила Лёбенихт. Не победила. Через неделю вернулся Вильгельм: растерянный и непонимающий. — И вот я снова с вами, господин министр, — Твангсте сидел на больничной кровати, прижав колени к груди. Вид у него был вымотанный. — Здравствуйте, здравствуйте, — Минск всматривался. Что-то в Вильгельме изменилось. Что-то… — Думаете, что со мной случилось? — Немного. — Мне кажется, я стал… Знаете, когда вы смотрите на человека и чувствуете то же, что он? Как это будет на русском? Вчувствование? — Сочувствие. Эмпатия. Сострадание. — Очень странное чувство. Оно у вас тоже есть? — Оно есть у большинства людей. — Как вы с ним живёте? — Спокойно, — Минск пожал плечами. — Это какой-то кошмар, господин министр, — Вильгельма передёрнуло. — Это… жутко. — Со временем вы привыкнете, — Николай похлопал подчинённого по плечу. — Это не так страшно, как вы думаете. — И ещё, — Вильгельм на секунду замялся. — Эльза вам всё рассказала. — Я был удивлён её решению. — В любом случае, — Твангсте глубоко вдохнул и посмотрел ему в глаза, — мне жаль, что с вами так получилось. Я искренне этого не хотел. — Я знаю, Твангсте. Я знаю. Они молчали. Вильгельм сидел, прижимая колени к груди, и смотрел в стену, Николай смотрел в окно и думал. — Не хотите съездить в Германию? — неожиданно для себя спросил Минск. — А можно? — Вильгельм как-то по-детски удивился. — Вы хорошо поработали, и вам стоит отдохнуть. Сколько лет вы не видели семью? Десять? Если хотите, я могу выписать разрешение, и вы можете съездить даже в Западную Германию. — Спасибо, — тихо сказал Твангсте. — Даю вам время до Рождества. Чтобы двадцать шестого уже были в Москве, поняли? Выходя из палаты, Николай внезапно понял, что не ненавидит Вильгельма. Твангсте вернулся из Германии совершенно счастливый, он улыбался и искренне желал коллегам доброго утра. Коллеги смотрели на него с подозрением, но не сопротивлялись. А потом Твангсте сделал всем подарки на Новый Год. После этого жизнь в министерстве изменилась навсегда.

***

1963, январь Собрание прошло вполне мирно. Никто не кричал, не ругался, не доставал оружие — после месяца в Германии Твангсте вспомнил, почему раньше перед совещаниями воплощений надевал бронежилет — и не действовал ему на нервы. День можно считать вполне удавшимся. — Твангсте! Подождите! Вильгельм обернулся. Рязань. Да ладно. Что ей может от него потребоваться? — Уф-ф-ф, я уже боялась, что не поймаю вас, — Трубежская согнулась, упёршись руками в колени. Она тяжело дышала. — Слушаю. — Подождите, дайте секунду, — Рязань сделала глубокий вдох и выпрямилась. — Всё. Слушайте, Твангсте, а откуда у вас тот кофе? — Какой именно? — Который вы подарили Василисе на Новый год. Я попробовала, когда была у неё на ужине, и он мне очень понравился. Где вы его взяли? — В Германии. Поставка из Австрии, — Вильгельм моргнул. — Ох чёрт, — Трубежская поморщилась. — Неприятно. Давно не пила по-настоящему хороший кофе, а тут такое. — У вас проблемы с выездом? — Не все из нас работают в министерстве иностранных дел и гоняют за границу каждый месяц, — Рязань невесело усмехнулась. — Если он вам настолько понравился, я могу написать своему сыну, чтобы он прислал вам из Германии несколько штук. — Было бы славно, — Рязань улыбнулась. — Буду должна. Паулюс даже немного перевыполнил его просьбу: через две недели Вильгельм получил в немецком посольстве огромный короб, доверху забитый банками, и лаконичную записку «Про запас». Пиллау был прав: короб закончился через месяц. Так Вильгельм незаметно для себя начал заниматься контрабандой.

***

1963, март — Твангсте, собирайте вещи, вы едете в Сибирь, — однажды после собрания сказал Минск. — За что? — Вильгельм чуть не выронил портфель. — Не «за что», а зачем, — Немигов глядел на него с укоризной. — Вы едете к Улан-Удэ. — Зачем? — Чтобы участвовать в празднике Сурхарбаан, — Минск смотрел на него так, будто это было очевидно. — Зачем же ещё? Вильгельм хотел было открыть рот, но подумал и промолчал. — Это будет первое воскресенье июня, освободите себе расписание на это время. — Но почему Улан-Удэ? — Вильгельм понял, что ещё немного, и он окончательно потеряет нить разговора. — Потому что вам нужно наконец вливаться в коллектив, — невинно улыбнулся Минск. — Но почему Улан-Удэ? — Вильгельм начал отчаиваться. — Почему Сибирь? — Потому что буряты — буддисты, — Немигов смотрел на него с удивлением. «Что здесь непонятного?» — Как это связано с социализацией? — Вы меня не поняли. Они — буддисты. Они верят в перерождение душ. Они верят, что у человека всегда есть второй, третий, четвёртый и так далее шанс. — И? — Вильгельм начал подозревать, что то ли он сошёл с ума, то ли Минск. — Они относительно спокойно относятся к убийствам и пыткам. Зачем человеку права, если он всё равно переродится и начнёт всё заново? — Минск улыбался. — Кроме того, если человек живёт плохо, значит, он это заслужил, испортив карму в прошлой жизни, и ему нужно терпеть и вести себя хорошо, чтобы в следующей жизни переродиться в кого-нибудь получше. Вы никогда не думали, насколько буддизм — мощный инструмент в управлении массами? — Я никогда не думал о буддизме в целом. — А вы подумайте, — Минск улыбнулся шире. — Иногда я жалею, что в Европе распространено христианство, а не буддизм. Вильгельм не знал, что на это ответить, а Немигов продолжал. — Улан-Удэ — очень интересный человек. Ему нет даже трёхсот лет, но он невероятно проницателен, и к его мнению многие прислушиваются. Если вы ему понравитесь, это ощутимо упростит ваше общение с теми, с кем вы ещё не очень знакомы. — Я ни разу о нём не слышал. — Уланов не любит публичность и предпочитает жить у себя. Он один из немногих открыто верующих воплощений, и его взгляды на жизнь очень и очень… своеобразны. Попробуйте как-нибудь обсудить с ним Шопенгауэра, вам понравится. — Учту. — И не забудьте захватить с собой пару банок кофе. Это поможет начать разговор, — Минск смеялся одними глазами. — Про ваш кофе уже весь Союз знает. Вильгельм содрогнулся. Последние несколько месяцев он чувствовал себя так, будто жил в кофейне: одежда пропахла кофе, из портфеля тянуло кофе, даже документы отчётливо издавали кофейный запах. И на запах, как мотыльки к фонарю, тянулись истосковавшиеся по хорошему кофе русские. Единственным плюсом, пусть и несомненно большим, было то, что с ним охотнее заводили разговор. — Словом, попробуйте. Если вы не сойдётесь, вы ничего не потеряете, Уланов не любит плохо говорить о людях. Если сойдётесь — вы даже не представляете, насколько это облегчит вам жизнь. — Посмотрим.

***

1963, июнь — Ну что-с? — Минск лежал в кресле, держа руки замком на животе. — Как вам? — Зачем вы сказали про Шопенгауэра, — Вильгельм обессиленно опустился на диван. Долгая поездка, сибирская жара и праздник совершенно его вымотали. — Вам не понравилось? — Я хочу вырезать себе мозг. — Ох. Простите. Мне вполне понравилось, и я думал… — Давайте закроем эту тему, я ещё долго не смогу слышать эту фамилию, — Вильгельм махнул рукой. — Но вы были правы, Уланов — удивительный человек. Я не мог поверить, что ему всего триста. — Он раньше был воплощением племени, поэтому никто не знает, сколько ему лет на самом деле. В Сибири есть некоторые проблемы с летописями, — Минск усмехнулся. — Впрочем, я хотел спросить вас не об этом. Как всё прошло? — Кажется, всё в порядке, — Вильгельм откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. «Меня всегда удивляла в христианах ваша ультимативность. Если жизнь — то только одна, если грех — то смертный, если душа — то целая и неделимая, если ад — то навсегда. Вы никогда не думали, что может быть иначе? Что, если вы просто бесконечный поток состояний, постоянно сменяющих друг друга, как вода в реке? У вас нет бессмертной души, как и нет единого разума. Все ваши грехи и добродетели уравновешивают друг друга, уничтожают кармический импульс. Ад или рай рано или поздно закончатся, и вы снова переродитесь. Ничто не абсолютно и не конечно, кроме страданий и жизни». — Вы знаете, мне даже начал нравиться буддизм. Я бы не стал выбирать его как веру, но как умозрительная концепция он очень интересен. — Я рад, что вам понравилось, — Минск улыбнулся. — И кажется, вы ему тоже понравились. Искренне вас поздравляю. — Думаете, это будет иметь эффект? — Не недооценивайте мягкую силу, Твангсте. Минск был прав: через два месяца Томск пригласил его на званый ужин.

***

1963, август Вильгельм сидел на земле, поджав колени и закрыв глаза, и мечтал умереть здесь и сейчас. — Твангсте, вы живы? — его потыкали веткой. Вильгельм застонал. Ну какой чёрт дёрнул его согласиться поехать на Камчатку? — Твангсте, ответьте. — Нет, я уже умер. — Твангсте, вставайте, — его подняли и поставили на ноги. Вильгельм открыл глаза. Петропавловск улыбался так, будто он не отшагал пятнадцать километров по горам с тяжёлым рюкзаком под солнцем. — Осталось всего пять километров. Вильгельм молча сел на землю. Сил не было. Совершенно. Он и ругался, и просил, и обещал, и клялся, но Авачинский был неудержим и весел: «Ну ещё немного, совсем чуть-чуть! Это того стоит, честно!» Вокруг пахло берёзами, сухой землёй, морем и медведями. Берхарду бы тут понравилось. Берхарду нравится везде, где есть медведи. — Вот прям совсем не можете, да? — Петропавловск сел на корточки. Вильгельм мысленно удивился, что парня не перевесил его же рюкзак. — Мы идём по горам четыре часа под палящим солнцем без единого перерыва с тридцатикилограммовым грузом. Я уже много раз вам говорил, что не могу. Авачинский очень тяжело вздохнул и легко встал. — Давайте сюда рюкзак. — Что? — Вильгельм подумал, что ослышался. — Рюкзак дайте. — Целиком? — А как ещё? Я же говорил, что осталось всего пять километров. Донесу. Вильгельм молча снял лямки. Петропавловск без особого усилия надел рюкзак на грудь и пошёл дальше. Эти пять километров парень — подумать только, ему всего двести с небольшим! — не прыгал, как горный козлик, а шёл как вполне нормальный человек, если, конечно, люди могут нормально ходить с грузом, равным их весу, по горам. — Остался километр. Закройте глаза. — Зачем? — Вильгельм на всякий случай положил ладонь на нож на поясе. — Иначе будет не так интересно. Давайте, закрывайте, я возьму вас за руку. Вильгельм послушался, но всю дорогу он держал вторую руку на ноже и мысленно рассчитывал, насколько выгодна и невыгодна его смерть Петропавловску. Было очень нервно. Авачинский вёл его уверенно, предупреждал о камнях и ямах, отпинывал с дороги крупные ветки и даже умудрялся что-то насвистывать. Впереди что-то шумело, и Твангсте понял, что они вышли к воде. Пахло чем-то странным. — Сейчас мы будем стоять. Открывайте глаза тогда, когда я скажу, — Вильгельм хотел было сесть, но его удержали. — Здесь мокро, не советую. Вильгельму оставалось только вздохнуть и продолжить стоять. Ноги отваливались. — Десять. Девять. Восемь. Семь. Шесть. Пять. Четыре. Три. Два. Открывайте! Вильгельм открыл глаза и попятился: через секунду из земли ударила раскалённая, парящая струя воды, обдавшая лицо тёплыми каплями. Петропавловск звонко рассмеялся. — Тихо, тихо, мы на безопасном расстоянии. Добро пожаловать в Долину гейзеров! Вильгельм осмотрелся, и у него перехватило дыхание: столбы пара, горы, река внизу, голубая вода озера. Это было настолько ошеломляюще, что первые несколько секунд он даже не мог сформулировать ответ. — Красиво, не так ли? — Авачинский улыбался. — Места, подобные этому, можно пересчитать по пальцам одной руки. Вы видели когда-нибудь что-то подобное? — Ни разу, — чуть слышно ответил Вильгельм. — С первым разом, так сказать. Я начал работать в министерстве иностранных дел потому, что хотел увидеть мир, и знаете, я всё ещё не нашёл что-то, похожее на это, — Петропавловск развёл руками. — Оно уникально. Я живу в Москве, поскольку в моём городе совершенно нечего делать, но каждые два года возвращаюсь сюда и хожу по горам. Люблю природу. Наверное, люблю её даже больше, чем людей. — Мне кажется, я начал вас понимать, — медленно сказал Твангсте. Он сделал несколько шагов вперёд и нагнулся, всматриваясь в картину внизу. — Это по-своему красиво. Мы, два самых далёких друг от друга города одной страны в мире, вместе стоим на краю света и смотрим на безлюдную природу, — Петропавловск улыбался. — Здесь только я, вы и медведи. Вам нравятся медведи? — У меня был один. Мне подарили его на шестисотлетие. Забавное животное. Похоже на человека. — Тогда вы со мной согласитесь, — Авачинский похлопал его по плечу. — Природа удивительна. — Я бы пригласил вас к себе, но у меня совершенно нечего смотреть. — Тогда пригласите меня через полвека, — Петропавловск усмехнулся. — Через пятьдесят лет ведь точно появится что-нибудь интересное. Между ними были семь с половиной тысяч километров, пять веков, бездна опыта и воспоминаний, но сейчас они стояли бок о бок на краю каньона и смотрели на фонтаны раскалённой воды. — Может, перейдём на ты? — Вильгельм повернулся. — С удовольствием, — Петропавловск улыбнулся и протянул ему ладонь. — Клим. — Вильгельм, — Калининград скрепил рукопожатие.

***

1964, февраль — Мне нужен отпуск с тридцатого августа по второе сентября следующего года, — Вильгельм хлопнул по столу начальника бумагой. Минск моргнул. — Я не смог как следует отпраздновать семисотлетие и планирую сделать это в семисотдесятилетие, — продолжал Твангсте. — Проводить буду в Австрии, это единственная страна, куда могут получить визу все приглашённые. Мой знакомый согласился предоставить на пару дней один замок, финансирование, разумеется, за мой счёт. — Твангсте, остановитесь, — Минск протёр глаза. — Вам нужен отпуск, виза в Австрию и?.. — И вы. Собственной персоной. Приглашаю. — И отпуск для воплощений нашего министерства, я понял. Предоставьте моему секретарю список приглашённых для оформления выездных виз и подачи коллективной заявки на австрийские визы. Что-нибудь ещё? — Ваш кофе, — Вильгельм вытащил из портфеля банку. — Это взятка? — Это чистосердечный подарок. Вы считаете, что я бы попытался вас подкупить всего одной банкой? Я бы всучил вам как минимум грузовик, а может даже два. — Ну допустим, — Минск улыбнулся. — Ого! Мой любимый венский. — От чистого сердца.

***

1965, сентябрь Вильгельм постучал по микрофону ногтем. Звук был. Он широко улыбнулся. — Добрый день, дамы и господа! — Твангсте развёл руками, осматривая собравшихся. — Рад приветствовать вас всех на моём семисотдесятилетии! Увы, десять лет назад я был несколько… занят, — в зале послышались смешки, — но сейчас я снова с вами! Все зааплодировали. Вильгельм слегка поклонился и продолжил. — Я рад видеть те же лица, что сто лет назад, и рад видеть новые лица. Этот век был долгим, сложным и ярким, но мы всё равно собрались в этом прекрасном замке с одной целью: отпраздновать мой новый век! Я бесконечно благодарен всем собравшимся за ваши подарки и поздравления и благодарен тем, кто помогал устраивать всё это действо. Поблагодарим же Вену за визы в эту прекрасную страну, — Габсбург на своём месте слегка кивнула, — скажем спасибо Минску за оформление документов на выезд, — Немигов улыбался, — и, конечно, поаплодируем Санкт-Файт-ан-дер-Глан за этот чудесный замок! — Вероника смеялась, хлопая вместе со всеми. — Я не буду говорить долго, потому что сто лет назад это не всем понравилось, поэтому два слова: приятного аппетита! — все снова рассмеялись, Вильгельм салютовал бокалом и выпил. — Шучу, ещё четыре слова: с днём появления меня! Кто-то затянул «Zum Geburtstag viel Glück», все запели, Вильгельм начал шутливо дирижировать микрофоном. — С днём появления меня!

***

1968, декабрь — Больше никогда не буду спорить с Ураловым, — Тверь устало разминала шею. — И не говорите, — мрачно поддержал Вильгельм. Собрание оставило у него смешанные впечатления: с одной стороны, ему нравилось видеть страдания Москвы, с другой — он всё ещё хотел жить и ему не нравилось наличие такого опасного человека в своём окружении. Они шли по забитому и шумному коридору, протискиваясь мимо людей и воплощений, постоянно кивая и приветствуя знакомых, выдирая портфели из толпы и высматривая свободное место, где можно пройти чуть быстрее. Типичный отчётный период. — Какие у тебя планы на ближайшие время? — Твери пришлось повысить голос, чтобы было слышно. — Закончу отчёты и поеду в Германию отмечать Рождество. А у вас? — Закончу отчёты и прибью Московского. К стулу. Гвоздями, — Тверь чеканила каждое слово. — Он нам, конечно, подкинул работы в этом году. — По крайней мере, у нас не произошла ядерная война. — Снова. Калинины хмыкнули. Шутки про атомный апокалипсис стали чем-то вроде утреннего приветствия в их министерстве. — Если приедешь к пятому января, приглашаю к себе на ужин. Давно не запекала поросёнка, хочу проверить, не забыла ли. — Сочту за честь. — С тебя коробка венского кофе и марципан, — Василиса зло цыкнула и выдёрнула портфель, застрявший между двумя служащими. — Зачем ты в прошлом году подарил Туле марципановый батон? Она теперь с ума по нему сходит. — Ну кто бы мог подумать, что Алёне Всеволодовне нравятся не только пряники. Василиса фыркнула. — Так ты свободен пятого? — Не знаю, надо посмотреть в записной книжке, а здесь я её не достану. — Сейчас выйдем на лестницу и посмотришь. Через минуту их обдало свежим воздухом: лестница с первого на второй этаж в холле. Массивные двери впереди постоянно открывались и закрывались, впуская в разгорячённый воздух кислород. — Давай, доставай. — Ну не на лестнице же. — Твангсте, ты бессмертный. Даже если упадёшь, с тобой ничего не случится. Валяй, у меня мало времени и я хочу убраться из этого котла поскорее. Вильгельм переложил портфель в левую руку и вытащил из внутреннего кармана пиджака записную книжку. Открывать её одной рукой было неудобно, а искать нужную страницу — мучительно. — Так. Нет, пятого я… Раздался хлопок. Вильгельм пошатнулся и выронил книжку. — Твангсте? Второй хлопок. Вильгельм рухнул на ступени. Портфель выпал из его руки и раскрылся, осыпая лестницу белыми листами. — Твангсте, ты чего? — Василиса выругалась и попыталась поднять его за плечо, но не смогла. — Твангсте! Вильгельм не отзывался. Он лежал на боку, полузакрыв глаза и прижав руку к груди. Василиса, тихо шипя от злости, попыталась его усадить, но тут рука упала, и она увидела на рубашке огромное красное пятно. — Ну твою ж мать! Калинина стремительно расстегнула пуговицы пиджака, потом рубашки, отбросила полочку и застыла. — Василиса Ярославовна, что у вас… Блять. — Господь святый. — Что это?! — А-ху-еть… — Твангсте, ты, что ли? Ох ты ж… — Кто-нибудь, скажите, что я сплю. Вокруг них собрались люди, кто-то ахал, кто-то ругался, большинство ошеломлённо молчали, а Василиса стояла на коленях и смотрела на труп. Уже труп. Василиса видела рёбра. Спинные рёбра. Сердце Вильгельма взорвалось. Эти хлопки были взрывами. Сердце взорвалось с такой силой, что порвало кожу и уничтожило органы. Василиса, как зачарованная, смотрела, как медленно распадаются внутренности, как кровь заливает ступени, как… Тверь бездумно застегнула пуговицы рубашки, потом пиджака. — Так, — она встала и медленно обвела взглядом окружающих. Её лицо было пустым. — Иртышский, зовёшь уборщицу, сейчас же! Волжский, аккуратно берёшь Твангсте на руки и везёшь до больницы, несёшь осторожно, как невесту, понял? Смольный, следишь, чтобы Волжский ничего с ним не сделал по дороге, будешь отчитываться передо мной и Минском. Орлов и Свияжская, собираете документы на полу и отдаёте мне, это государственная тайна. Чего стоите? Выполнять! Остальные — марш отсюда! Василиса следила за всеми, скрестив руки на груди. Голова была пустая. Что произошло? Что она только что видела? Тверь жила на этом свете больше восьми веков, но она ни разу не видела, чтобы у человека взрывалось сердце.

***

Григорий пришёл в себя только в машине. Он смутно помнил, как подчинился уверенному голосу Твери, как поднял немца на руки, как дошёл до машины Смольного. Что это было? Он повернул голову. Немец сидел немного наискось — Григорий не думал, когда усаживал его на заднее сиденье — на его лице остались страх и непонимание. У него взорвалось сердце. — Что это было? — тупо повторил Волжский. — Понятия не имею, Гриш, — отозвался с водительского сидения Смоленск. — У него взорвалось сердце. — Ага. Впервые такое вижу. Григорий сидел, непонимающе глядя в переднее стекло. Пролетали дома, сигналили автомобили, шли люди, а он ехал с человеком, у которого взорвалось сердце. — Гриш, как ты себя чувствуешь? — внезапно спросил Смольный. — Я? — Да, ты. Я могу сейчас говорить только с тобой, если ты не заметил. — Я нормально, но почему вы спрашиваете? — Тебе, наверное, неприятно находиться рядом с этим в одной машине. Если хочешь, я могу тебя высадить где-нибудь. Дальше разберусь сам. — Нет-нет, всё в порядке, спасибо за беспокойство, — Григорий замахал руками и осёкся. Как он себя чувствовал? Он повернул голову к немцу, снова увидел мокрый от крови пиджак, смертельно бледное лицо, глаза, наполненные страхом и непониманием, судорожно сжатые кулаки. Что он чувствует? Григорий сидел, смотря на окровавленное тело, и пытался вслушаться в свои ощущения. Он радуется? Немец наконец-то заплатил за все свои грехи, он радуется? Нет. Ему плохо от того, что кому-то плохо? Тоже нет. Что он чувствует? Волжский взял немца за худое, едва тёплое запястье и с силой сжал. Кожа лопнула, кровь потекла по его пальцам. Григорий вытащил из кармана платок и машинально её счистил. Ощущения стали ещё более смешанными. Волгоград пытался сформулировать свои ощущения всю дорогу, и лишь вытаскивая немца из машины и снова поднимая его на руки, понял, что чувствует. Облегчение. Как будто с души свалилась гора. Ни радости, ни грусти. Просто пустота, оставшаяся от горы. Приятное ощущение. Григорий улыбнулся.

***

— Василиса, твою мать! — в кабинет ворвалась Камалия. — Что ты натворила?! — Что именно? — спокойно спросила Василиса, не отрывая глаза от документа. У неё был внушительный список того, что могло не понравиться Зилант, поэтому она не стала волноваться заранее. — Зачем ты сказала Грише тащить немца до больницы?! — Камалия была в ярости. Василиса вздохнула и подняла голову. Камалия смотрела на неё с бешенством. Калинина выдержала её взгляд с достоинством. — Гриша был единственным, кто смог бы поднять Твангсте в одиночку. Тело Вильгельма буквально разлагалось. Если бы его несли вдвоём, он мог распасться прямо на руках. — Мне посрать, что там с немцем, ты понимаешь, что могло произойти с Гришей?! Твангсте нельзя подпускать к Грише ближе километра, а ты!.. — Кама, остановись, — очень спокойно сказала Василиса. — Я решила, что для Гриши будет полезно увидеть труп своего врага. Даже если бы что-то случилось, там был Смольный, и он бы ему помог. Две женщины молча смотрели друг на друга. Казань моргнула первой. — Ладно, — Камалия устало провела по лицу ладонью. — Допустим. — Ещё что-нибудь? — Пожалуй, нет, — Зилант вздохнула и развернулась. Уже на выходе она обернулась, — Спасибо тебе. — За что? — Ты была права. Думаю, Грише это действительно полезно.

***

1970, январь Вильгельм проснулся от боли. Это было странное, давно забытое чувство. Всё тело болело так сильно, что ему хотелось плакать. Сердце билось слабо, оно едва чувствовалось. Дышать тяжело. Во рту сухо до боли. Сил нет. Вильгельм снова рухнул в черноту, и когда он открыл глаза в следующий раз, во рту было уже не сухо. Тело продолжало болеть. Он обессиленно засыпал и просыпался, дни мелькали на ночи. Иногда его сознание выхватывало на фоне стен людей, иногда он обнаруживал, что его осматривают, иногда чувствовал чужие руки на коже. Сил всё ещё не было. Одна только боль. Боль пронизывала конечности, выбивала из груди воздух, вырывала невидимые куски из тела. Хотелось свернуться в комочек и спрятаться, пока боль не уйдёт. Единственным спасением было беспамятство, в которое он падал уже через несколько минут после пробуждения. Однажды его разбудили: встряхнули за плечо, позвали по имени — но Вильгельм не понимал, что эти расплывчатые фигуры ему говорили, все их слова сливались в кашу, и уснул снова. Его оставили в покое и подоткнули одеяло. А потом он внезапно проснулся посреди ночи. Тишина. Только деревья шуршат за окном. Сквозь занавески пробивался лунный свет, и Твангсте понял, что может различить узор на них. Он попытался повернуть голову, и ему это удалось. Поднял руку — успешно. Каждое движение взрывало в его голове фейерверки боли, но Вильгельм с отчаянным упорством продолжал работать своим телом, заставляя его подчиняться приказам: сел на кровати, осмотрелся, поворачивая не глазами, а шеей, увидел на комоде бумагу, протянул руку, раскрыл. Читать было трудно. Буквы расплывались. Он прищурился. «Замок уничтожен». Два слова. Это были самые болезненные два слова за семьсот лет. Вильгельм сжался в комок и тихо, чуть слышно заплакал. Ему было очень больно.

***

1970, май — Здравствуй, Коля, — Камалия обняла Немигова. Тот нервно дёрнулся, но не стал сопротивляться. — У меня есть к тебе одна просьба. — Какая? — Простая. Честно. Мне нужно от тебя всего одно обещание, — Камалия невинно улыбалась. — Если это согласие на расстрел… — Нет-нет, что ты, — улыбка Зилант стала шире. — Ничего серьёзного. — У тебя есть минута, — Минск посмотрел на часы. — Время пошло. — Коля, ты такой скучный, — Камалия наигранно вздохнула. — Я тебе уже честно сказала, что мне не нужно ничего серьёзного. В первое воскресенье июня я буду отмечать Сабантуй. Разумеется, ты приглашён. — И всё? — Конечно же нет. Ты возьмёшь с собой подчинённого. — Тверь уже приглашена. — Я про Твангсте. Минск поднял бровь. — Он ведь уже достаточно восстановился, чтобы выдержать поездку, не так ли? — Зачем тебе Твангсте? — тихо, почти угрожающе спросил Немигов. — Чтобы он участвовал в Сабантуе. — Отвечай на поставленный вопрос. Минута давно вышла. — Я хочу проверить состояние Гриши. Может ли он выдержать присутствие немца в ближайших ста метрах? Точно ли он вылечился? — А если нет? — Тогда ты берёшь немца под ручку и увозишь обратно. Даже если Гриша потеряет контроль, там будет куча народа, которые смогут его остановить. Минск стоял, оценивающе смотря на Казань. Та улыбалась. — Волжский на это согласен? — Разумеется. — Я согласен… — Ура! — Камалия снова попыталась его обнять, но Немигов отодвинул её руки. — Я согласен ради Волжского, а не ради тебя. Я слишком его уважаю. Если Твангсте хоть немного пострадает… — Я поняла, Коля, можешь не продолжать. — Если Твангсте пострадает, то этого я не прощу даже Волжскому, — тихо сказал Минск. Камалия улыбнулась.

Конец первой части.