Янтарь о сталь!

Часть вторая. Рассвет

1970, июнь — Твангсте, перчатки? Ты серьёзно? — Калинина смотрела на коллегу так, будто подозревала, что он уже перегрелся. — Терпеть не могу заращивать солнечные ожоги, — Вильгельм поправил шляпу. — Ты бы ещё костюм химзащиты надел, — Василиса тоскливо искала на нём хотя бы один открытый сантиметр кожи помимо лица. — Он слишком тяжёлый. На лице Калининой читалось «С кем я работаю?», но через секунду оно закрылось рукой и подробности остались неизвестными. — Вась, покажешь ему тут всё? — рядом промелькнула и исчезла Казань. Василиса кивнула в никуда и убрала руку. Её взгляд был спокойным, возможно, даже немного счастливым. — Твангсте, не отставать и не действовать никому на нервы. Люди тут шебутные, могут подумать не то. И сделать не то. — Василиса Ярославовна, неужели вы за меня волнуетесь? — Твангсте, ты единственный человек, на которого можно повесить Европу целиком и не бояться, что в моё и Немигово отсутствие начнётся очередная война. — А ещё я работаю передвижной кофейней, — Вильгельм фыркнул. — Не без этого. Кстати, ты привёз колбасу? — Десять килограммов, — Твангсте похлопал по лямке рюкзака. — Я просила пятнадцать. — Я — кофейня, а не мясная лавка. — Тебе давно пора сменить деятельность на универсальный магазин. — И поселиться на Красной площади? — Именно. Так, с шутками, прибаутками, обоюдными подколами и издёвками они обошли местность. Василиса без конца разговаривала, знакомила с ещё незнакомыми городами, объясняла, что да как, что делать надо и не надо. Вокруг ходили воплощения, звучали крики и смех, кто-то гарцевал на коне, кто-то ходил на руках — все развлекались по мере сил. — Но половину этого я бы тебе не советовала: ни борьбу на бревне, ни бег с ложкой и яйцом, — Тверь смотрела на него с сожалением. — Тебе вообще нормально, что жара? Не свалишься с сердечным приступом? — Как раз сейчас проверим, — Вильгельм поднял голову вверх. Солнце наливалось жаром, палило траву, выжигало воздух. Синоптики обещали тридцать два градуса. — Если что, вам придётся меня спасать. — Мужчины никогда не взрослеют, — Василиса фыркнула. — Кстати, ты уже можешь обращаться ко мне «ты». После всего, через что мы прошли вместе… — она усмехнулась и протянула руку. — Три ядерных апокалипсиса определённо сближают, — Вильгельм улыбнулся и скрепил рукопожатие. — И не говори. А теперь самое вкусное, что я оставила напоследок, — Василиса зашагала вперёд, и Твангсте увидел ещё один шатёр, белый и с огромной красной вывеской «Северяне». — Тебе сюда и не выходить до пяти вечера. — Северяне? Серьёзно? — Ага. Камалия давно такое устраивает и хорошо вас знает, особенно то, что после двадцати пяти градусов вы начинаете поголовно валиться на землю и мечтать о смерти. — Ну двадцать пять это перебор. — Двадцать шесть. — Уже ближе к правде. — Ты меня понял. Там есть куча газет, воды, фруктов и твоих сотоварищей по несчастью. Давай сюда восемь килограммов колбасы, остальное можешь оставить. — Всего два килограмма?! — Вильгельм сделал шаг назад. — Я же просила пятнадцать, — Василиса скрестила руки. — Пять. — Два с половиной. — Василиса Ярославовна, мы оба — опытные дипломаты. Мы можем стоять тут и спорить до следующего пришествия. Давай не будем ругаться и подкинем монетку. Победитель получает семь килограммов, проигравший — три. Идёт? Василиса, судя по взгляду ввысь, математически рассчитывала вероятное количество колбасы. — Шесть кило и одна четверть, — коллега вернулась с небес на землю. — Как скажешь, — Вильгельм вытащил из кармана копейку. — Ставлю на решку. — Валяй. Он подбросил монету, поймал в ладонь. — Решка, — Вильгельм усмехнулся. — Ну твою мать, — Василиса раздосадованно зашипела. — Давай сюда три и три четверти. И не пытайся меня обмануть, я знаю, что такое три килограмма с тремя четвертями. — И что же? — Два одноручных меча. Вильгельм пожал плечами, вытащил из рюкзака четыре палки, каждая по килограмму, и протянул Василисе. — Тут четыре, — Тверь подняла бровь. — К чему мелочиться? Забирай, мне не жалко. Василиса фыркнула, но в её глазах зажглось что-то, очень похожее на благодарность. Вильгельм улыбнулся: Твери совсем не обязательно знать, что в позапрошлом веке он научился бросать монеты предсказуемо. Ловкость рук и никакого мошенничества. В шатре с надписью «Северяне» были почти все, кого Вильгельм хотел увидеть. — Воробель! — Святогор хлопнул его по плечу с такой силой, что он чуть не упал. — Рад тебя видеть живым и дышащим! — Разве жизнь не подразумевает дыхание? — Вильгельм улыбнулся на старое прозвище. — Ну так рыбы не дышат! — Они дышат, идиот, — буркнул Псков и встал. — Они используют для дыхания жабры. Привет, Воробель. Я тоже рад видеть тебя не в крови и в сознании. Много из тебя тогда крови вытекло? — Я слышал, что литра три. — А сам не видел? — Святогор заржал. — Я умер сразу. Даже не понял, что произошло. — Ну и к лучшему, — Степан фыркнул. — Свят, хватит его бить, Вася тебя не простит, если ты убьёшь её швейцарский нож. — Вилли, это правда, что если Коля и Вася уезжают, то тебя оставляют за старшего за всю Европу? — Вадим беззлобно улыбался. — Если перестану умирать каждое десятилетие, то да. Пока я за старшего только по Центральной Европе, — Вильгельм начал выкладывать колбасу. — Зато постоянно. — И как тебе? — Ничего особого. Аналитика, подготовка документов, консультации, иногда командировки, если что-то срочное, серьёзное или непредсказуемое, — Твангсте взял нож и принялся резать хлеб. — Как там твоё здоровье? — в голосе Вадима сквозило беспокойство. — Я слышал, как это произошло и это, конечно… — Как тебе сказать, — Вильгельм задумался. — Ничего хорошего. Лёгкие практически полностью восстановились, но сердце работает очень плохо, каждый месяц хожу к врачам. Минск даже не хотел меня отпускать на юг, потому что боялся, что я не перенесу жару, а у нас очередной кризис. Ещё у меня усилилось это, как оно называется, — он пощёлкал пальцами, — сочувствие. Ужасное ощущение. — Ну ты и неудачник, — Святогор хохотнул. — Учись отрубать сочувствие, раз жить с ним не можешь. — Я могу, но это очень осложняет работу. Не понимаю, как Лёбенихт жила с этим столько веков — смотреть на человека и чувствовать его эмоции, это же настолько… — он поискал нужное слово, — непрактично. Кстати, а где все остальные? Нас только четверо? — Балтов даже не приглашали, — Вадим загибал пальцы, — Петрозаводск и Гатчина в этом году заняты, Архангельск не переносит лето даже на севере, ждём Сыктывкар и Минск. — Минск? — Вильгельм отвлёкся и чуть не порезал палец. — Вилли, он твой начальник, это ты должен знать, а не я. Коля не переносит южную жару, и на каждом Сабантуе он страдает вместе с нами. Вильгельм хотел сказать, что он имел в виду само наличие Минска, а не его термонеустойчивость, но промолчал и продолжил резать хлеб. Через полчаса приехала Сыктывкар, раскрасневшаяся от солнца, и тут же начала пить воду. — Не понимаю, как можно жить на юге, — Карина вытерла губы и подняла на скамью большую сумку. — Только выходишь на улицу и уже обгораешь. — Вот поэтому я ношу перчатки, — наставительно поднял нож Вильгельм. — Отлично спасает. — Ещё можно есть кровяную колбасу, — девушка вывалила на стол странно пахнущую груду мяса. — Мне помогает заживлять ожоги. — Спасибо за идею, — Твангсте сделал мысленную пометку. — Извиняюсь, а вот это всё точно съедобное? — Сейчас проверим, — невозмутимо ответила Карина. У неё всегда было своеобразное чувство юмора. — В крайнем случае, скормим южанам. — Здравая мысль, — Святогор фыркнул. — Вилли, тебе лучше спрятать свою колбасу, а то нагрянут южаки и всё съедят. — Ты ценишь немецкую колбасу больше, чем колбасу коми? — Сыктывкар холодно подняла бровь. — Кариночка, твою колбасу я могу откушать всегда, а вот уломать Воробеля на контрабанду получается всего пару раз в год, — ласково ответил Святогор. Вильгельм закатил глаза. Похоже, контрабанду предметов питания и роскоши стоит поставить на поток. Надо будет написать Альбрехту или Паулюсу. Они продолжили было разговаривать, но полог шатра поднялся, и внутрь ввалился Минск. — Я выжил, — сообщил Немигов и свалился на плетёное кресло. Вильгельм впервые за полвека видел министра в неработоспособном состоянии. — Водички? — участливо предложил Вадим. — Да, пожалуйста. — Коля, ну и на кой ляд ты приехал в час дня? — насмешливо спросил Святогор. — Приехал загодя, часов в восемь, и не пришлось бы умирать по дороге. — Работа, — Минск принял из рук Вадима стакан. — Пришлось задержаться. Уф-ф-ф. — Ну ничего, осталось продержаться всего четыре часа, потом будет легче. — Дожить бы, — справедливо заметил Немигов. Как в воду глядел. Спустя час жара стала невыносимой. Все, кроме Карины, выходили, чтобы поучаствовать в борьбе на кушаках, и возвращались обратно совершенно измотанными. «Там не тридцать два, там все сорок». Разговоры шли лениво и вяло: Вадим дремал, Карина в полусне обмахивалась газетой, Вильгельм вместе со Святогором, Степаном и Немиговым играл в города, причём не только с названиями, но и с именами, фамилиями, отчествами, Mittelname, приставками, титулами и прошлыми названиями. — Ногинск. — Константин который Свердловск. — Новосибирск. — Калуга. — Араксаян. — Это кто? — Ереван. — Немигов. — Коля, ты серьёзно назвал себя? — А нельзя? Есть не хотелось, и Вильгельм съел в качестве обеда несколько бутербродов со своей колбасой и чаем: Степан вспомнил, что Ташкент когда-то говорил, что в жару надо пить горячий зелёный чай. Твангсте не представлял, как это может работать, но решил, что узбеку виднее. Полог зашуршал, как будто кто-то скрёбся снаружи. Степан встал, поднял ткань, и внутрь зашла собака — молодая немецкая овчарка. Овчарка тяжело дышала, вывалив язык. — О, Вилен! — Святогор оживился. — Ты его знаешь? — Вильгельм протянул руку за бутылкой с водой. Он чувствовал некоторую солидарность с псом, которому тоже было жарко. — Ага. Он воплощение Волго-Донского канала. Вильгельм хмыкнул и поставил миску с водой на землю. Пёс понюхал его руку, облизал — видимо, почуял колбасу — вылакал всю миску и лёг рядом. — На чём мы остановились? — Вильгельм рассеянно почёсывал собаку за ушами. Хороший кобель, породистый. Только пушистый очень. Это из-за русского климата? — Я сказал «Филадельфия», — Святогор отмахивался газетой. — Мы уже назвали всех на букву «я», — Минск поморщился. — Даже чехов и поляков, Яны закончились. — Ещё есть Ян, который датчанин, — вспомнил Вологда. Он не играл, но время от времени помогал другим. — Точно, спасибо. Ян, который датчанин. — Ниш. Это в Югославии, — Степан сидел с закрытыми глазами. — Кто вообще с начинается на «ш»? — Святогор фыркнул. — Легко. Шпрее, — Вильгельм усмехнулся и пощекотал Вилена за ушами. Тот лениво забил хвостом. — Ладно, твоя взяла. Ейск. — Опять на «к», — Минск опять поморщился. В полог пошуршали. — Святогор Рюрикович, здравствуйте, а вы Вилена не видели? — внутрь заглянул мальчик лет пяти-семи. — Видел, он у нас. Заходи, покушай колбаски. — О-о-о, у вас осталась колбаса? — мальчик закрыл полог. Вильгельм прищурился. Ребёнок выглядел знакомо. Чей он? — Здравствуйте, Николай Глебович, Степан Олегович, Вадим Юрьевич, Карина Петровна. Ой, а с вами я не знаком, — мальчик подошёл ближе и протянул ладонь. Он солнечно улыбался. — Меня зовут Федя, я воплощение города Волжский. — Знаете, я бы не стал жать мне руку, — медленно сказал Вильгельм. Его пальцы на загривке пса остановились. — Почему? — искренне удивился ребёнок. — Потому что меня зовут Вильгельм Твангсте, я воплощение города Калининград, в прошлом — Кёнигсберга. Волжский застыл. — Вы правы, — наконец сказал мальчик. — Спасибо, что предупредили. Вилен, к ноге. Волжский взял со стола полотенце и, глядя Твангсте в глаза, вытер голову собаке — там, где Вильгельм его чесал — швырнул полотенце на землю и вышел. Святогор расхохотался. — Вот это он тебя, конечно, — протянул Степан. — Похоронил, — буркнула Карина. — Ну вот вещами швыряться необязательно, — Вадим встряхнул полотенце, сложил, положил обратно. — Твангсте, почему вы молчите? — Минск повернулся к нему. Вильгельм задумчиво смотрел на полог. — Какой вежливый мальчик, — наконец произнёс он. — Воробель, ты настолько обрусел, что начал пользоваться сарказмом? — усмехнулся Святогор. — Да нет. Я совершенно честно, — Вильгельм прищурился. — В его годы я бы за такое зарезал. — Ты бы в его годы зарезал за что угодно, — Степан поморщился. — А потом расчленил и сжёг. — Я знаю, — Вильгельм фыркнул. — И всё-таки, какой вежливый мальчик… — Клин. — Нижнекамск. — Опять на «к»?! Игра пошла дальше.

***

— Народ, я знаю, где найти ещё колбасы! Все повернулись к Василисе. — У северян! Все встали и табуном быков, бегущих к водопою, устремились на север. — Сурово ты с ними, — Камалия усмехнулась, провожая взглядом толпу. — Твангсте отыграл шесть килограммов. Для меня дело чести вернуть их обратно, — Василиса скрестила руки. — Даже в чужих желудках. — Да уж, — Камалия повернулась к Волжскому. — Федя, солнышко, а ты чего не идёшь за колбасой? — Я там уже был, — ответил мальчик, продолжая гладить собаку за ушами. — О, ты видел Твангсте? — заинтересовалась Василиса. — Да. — И как тебе? — Я думал, что его руки будут красными по локоть, — Федя прижал Вилена к груди. — Они оказались белыми.

***

Наконец наступил вечер, и Вильгельм смог выйти из шатра. Солнце не палило, но неприятно грело, ветер обдувал знойным воздухом, тянуло жареным мясом, дымом и ещё чем-то. — Воробель, не витай в облаках, — Святогор ударил его по плечу так, что он чуть не упал. — Не отставай, а то потеряешься, и опять тебя по лесам искать. — Когда ты вообще меня в лесах искал? — возмутился Вильгельм. — В середине четырнадцатого века. Десятилетие не помню, но Стёпа может подтвердить. Твангсте хмыкнул, но без злости. Они дошли до длинных столов, выстроенных в несколько рядов, со скамьями по бокам и блюдами и напитками сверху. — Святогор! — Казань встала и замахала рукой. — Давай сюда с остальными! Вильгельм сел вместе с другими на скамью — пришлось снять шляпу, чтобы не мешать — наложил себе шашлык — кажется, именно так это назвал Степан — и налил чай. Хороший чай, кстати. Зилант встала, пожелала всем аппетита. Зазвенели приборы, зашумели голоса. Степан с кем-то оживлённо спорил, Карина с серьёзным лицом травила анекдоты, чем смешила всех ещё больше, Святогор хохотал, Вадим просто улыбался, и Вильгельм впервые за долгое время чувствовал себя спокойно.

***

Григорий был счастлив: он бегал в мешках, бегал с Самарой на спине, боролся на кушаках — вышел в полуфинал и проиграл Святогору — играл в «Крокодила» и в целом ни о чём не думал. Солнце светило, небо голубело, поле вокруг лениво шелестело, пахло бесконечным, ярким летом. Потом Камалия подозвала его к себе и спросила, согласен ли он «устроить более серьёзную проверку». Волгограду потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, что где-то тут есть немец, и что его сюда позвали, чтобы проверить состояние Волжского. Он согласился без задней мысли — настолько безмятежно счастливым себя чувствовал — и вечером обнаружил в десяти метрах, на другом конце стола Твангсте. Это обстоятельство его даже не смутило: Витя хлопнул по плечу и потребовал рассказать «ту самую историю из семнадцатого века», и Григорий отвлёкся. Уже глубокой ночью, возвращаясь домой, он понял, что чувствовал себя совершенно здоровым. Болезнь отступила. Григорий улыбнулся и начал отстукивать ритм по рулю. Надо взяться за пианино: подвижность пальцев должна была восстановиться, пора вспомнить пару мелодий.

***

1970, сентябрь Григорий безбожно опаздывал на собрание: он каждые несколько минут нервно смотрел на наручные часы, пытаясь рассчитать, насколько его будет отчитывать Московский. Прогноз получался неутешительными. Волжский плюнул на чувство внутреннего достоинства и побежал, круто забирая на поворотах и перелетая на лестницах через несколько ступеней. Несколько раз он чуть не упал, не рассчитав расстояние, и приземление неприятно отзывалось в ступнях, в один момент он почти сбил кого-то впереди. Он зашёл в поворот коридора, чуть не сшиб идущего навстречу, понял, что это Калининград и что он выбил у него из рук портфель, отрывисто извинился и побежал дальше. Московский точно будет в бешенстве.

***

Вильгельм смотрел на лежащие на полу бумаги с поднятыми бровями. Что за свинство — врезаться, вырвать портфель, рассыпать документы, что-то буркнуть и уйти. Он вздохнул, встал на одно колено и начал собирать отчёты. Как интересно. Волгоград явно его узнал, Твангсте видел это по глазам, но в его взгляде не было ни ненависти, ни настороженности. Какой занятный молодой человек.

***

1970, декабрь — Воробель, ну наконец-то ты с нами! — Святогор положил руку ему на плечо. — А ты что думал? — Вильгельм бесцеремонно её сбросил. — Двадцать пять лет прошло, пора участвовать в публичной жизни. И хватит меня трогать без разрешения, достал. — Ты же знаешь, что Свят в этом вопросе безнадёжен, — Василиса фыркнула и отпила из бокала. — Скажи спасибо, что он трогает тебя рукой, а не мечом как обычно. Новогодний корпоратив набирал обороты. Каждые несколько минут в зал заходили опоздавшие, играла музыка, люди роились вокруг круглых столов с закусками и напитками. В Германии такого не было — все праздновали с воплощениями своей земли. Жизнь в старых, давно сформированных государствах удивительна. — Твангсте! Рад вас видеть, — к нему подошёл Томск. Они пожали руки. — Не думаете съездить в Сибирь в ближайшее время? — Прошу прощения, но всё-таки нет. Я и без того постоянно в разъездах, — Вильгельм с ироничной улыбкой развёл руками. — С тех пор, как отношения между Германиями начали налаживаться, дел стало совсем невпроворот. — Ну что же, я могу вас с этим только поздравить. Они поговорили ещё минут десять ни о чём — Тумов повторил просьбу о кофе и ликёре — потом Томск вежливо откланялся и удалился куда-то к своим. Вечер и ночь прошли исключительно приятно. Вильгельм спустя много, очень много лет чувствовал себя дома в России. Его всё ещё не считали «своим», но с ним считались и считали достаточно важным и близким, чтобы заключать неформальные сделки или обмениваться личной информацией. Приятно чувствовать себя так не только в Германии. Сейчас Твангсте шёл по раннеутренней Москве. Небо всё ещё было тёмным, без единого намёка на солнце, шёл маленький снег, чуть похрустывающий под ногами, по улицам сновали редкие прохожие, заспанные из-за раннего подъёма. Голова гудела от недосыпа, алкоголя, обилия информации, но гул был скорее приятным, чем истощающим. Прийти домой, принять душ, поспать до полудня, пообедать, до ужина читать книги, после чего встретить Клару и вместе приготовить глинтвейн. Звучит как прекрасный план.

***

1971, июнь — Я отказываюсь, — отчеканил Вильгельм. — Вы меня не поняли, Твангсте, — Казань теряла терпение. — Это не вопрос согласия или несогласия, это правило: «Все мужчины на Сабантуе обязаны бороться на кушаках». Я думала, что немцы уважают правила. В прошлый раз я дала вам вольную по состоянию здоровья, но сейчас повторять это не намерена. — Что, Вилли, потерял запал? — Смоленск усмехнулся. — Вы обижаете меня своим отказом как хозяйку, — Зилант скрестила руки. — Поверьте, вы не захотите ощутить на себе женскую обиду. Вильгельм понял, что он или соглашается, или теряет лицо на ближайшее десятилетие, моргнул чуть медленнее обычного, взял бумагу и ручку, написал имя и фамилию, бросил лист в мешок и развернулся. Внутри холодно вскипало бешенство: будь здесь Немигов, он бы на первой же букве слова «кушак» объяснил Камалии, что это она не хочет проблем, но Минск не смог приехать, а сам Твангсте не сумел бы разобраться без скандала. Вильгельм глубоко вдохнул и выдохнул, расслабил мышцы лица и закурил. Ладно. Вряд ли он получит травму, влияющую на работоспособность, а все прекрасно знают про его крайне болезненное состояние, поэтому если он проиграет, это будет неприятно, но предсказуемо, а потому вполне приемлемо. Вильгельм окончательно успокоился через половину сигареты и начал строить план: понаблюдать за боями, чтобы понять, как оно приблизительно работает, проиграть и спокойно уйти обратно в шатёр. Карина обещала привезти вяленую утку и варенье из морошки. Главное — не умереть от жары раньше поединка.

***

— Я записала его на кушаки, — Камалия появилась так незаметно, что Григорий чуть не поперхнулся лимонадом. — Кого? Зачем? При чём здесь я? — Волжский задал самые важные в этой ситуации вопросы. — Твангсте. Чтобы ты мог проверить своё состояние ещё более точно. Это для тебя. Хочешь? Григорий на всякий случай поставил стакан на стол. — А если я откажусь? — медленно произнёс он. — Тогда я проведу жеребьёвку честно, — Камалия пожала плечами. — Ты ничего не теряешь. — Мне нужно подумать. Дай минут десять, хорошо? — Конечно. Григорий сел на табуретку и задумался. Идея была вполне неплохой: контролируемо, наглядно, а главное — коротко. Чем бы там немец не занимался последние семь веков, преимущество в силе, опыте борьбы на кушаках, выносливости и скорости явно не на его стороне, а уж после таких травм… Он нашёл Камалию в одном из шатров. — Я согласен. Зилант просияла.

***

Вильгельм сидел на скамье, наблюдал и курил. Борьба на кушаках была… странной. Держать человека за пояс, буквально в обнимку, соприкасаясь практически всем телом — он к такому не привык. Твангсте вообще предпочитал иметь людей как минимум в метре от себя. Он честно попытался вспомнить, когда кто-то незнакомый находился ближе сорока сантиметров, и обнаружил, что это было двадцать лет назад, когда Энгельс прострелил ему шею, за что Вильгельм схватил наглеца за воротник и почти перерезал сонную артерию. Какие-то поединки заканчивались за десять секунд, какие-то длились больше двух минут. Вильгельм обращал особое внимание на приёмы, не требующие большой силы — таких, что интересно, хватало. Многое решалось скоростью, агрессивностью и умением ловить момент. Разница в росте и весе влияла, но при должных навыках не слишком — Василиса без особого труда сокрушила Святогора, сделав на второй секунде подножку и заставив покачнуться вперёд, после чего усилив импульс собственным телом и бросив через спину. Свят даже не успел ничего понять, как очутился на земле. Особенно Вильгельма заинтересовал бой Самары и Челябинска: Сокова закрутилась с противником, набирая скорость, после чего резко упала назад, крутанулась в воздухе и прижала парня обеими лопатками к земле. Невероятно сложно и рискованно, но при этом почти неостановимо. Была в борьбе без оружия некоторая красота. Красота знания собственного тела, тела оппонента, законов анатомии и физики. Умение использовать чужие силу, рост, вес против их обладателя. Игра на скорость, бесстрашие и агрессию. Вильгельм с каким-то запозданием понял, что, возможно, оружие убивает весь интерес. Он отлично владел и мечом, и ножами, стрелял лучше многих коллег, но для него, профессионального военного, схватка всегда была инструментом, а не полотном. Твангсте с детства ненавидел зрелищные и нарочитые приёмы, предпочитая убить врага быстро и чётко, чтобы взяться за следующего. Вильгельм закрыл глаза. Он помнил человека, который показал ему, что фехтование может быть не только эффективным, но и красивым. Он возненавидел этого человека в тот же миг: за умение быть изящным в момент убийства, за безмятежную улыбку, за возможность заниматься непрактичной красотой, за счастливый смех, за спокойное детство и веру в светлое будущее, за всё то, что маленький Вилли не мог себе позволить. — Вильгельм Твангсте, Калининград, против Иви Устинова, Ижевск! — голос Казани вырвал его из мыслей. Вильгельм медленно открыл глаза и увидел, что из толпы на ринг выходит невысокий парень, почти мальчишка. Он мысленно застонал: гордость не позволяла проиграть ребёнку, а значит, придётся сидеть под палящим солнцем ещё полчаса минимум. Твангсте поднялся, бросил сигарету на траву, затушил каблуком, вышел в центр. Камалия, сидящая за судейским столом, кинула ему кушак, он обмотал ткань вокруг запястья и вопросительно уставился на соперника. Устинов явно не желал подходить ближе метра, он глядел исподлобья, Вильгельм чуть вздохнул и подошёл сам, протягивая руку. Парень удивился и пожал ладонь. Твангсте мысленно оценил расклад: разница в весе около десяти-пятнадцати килограммов, разница в скорости не в его пользу, но благодаря наблюдательности и интуиции можно затянуть бой, чтобы получить хоть какой-то опыт и не слишком позорно проиграть в следующий раз. Неплохо. Он перекинул ткань через чужую спину, намотал на второй кулак. Устинов поступил так же. Камалия хлопнула по столу. — Начали! Мальчик старался. Очень старался. Он крутился, как уж на сковородке, делал подножки, ловил в моменте и пытался сделать бросок. Вильгельм несколько раз ошибся в предсказаниях и чуть не свалился, но в остальном всё шло хорошо: Устинову не хватало силы, чтобы повторить самые опасные приёмы, а всё остальное Твангсте успевал пресекать раньше, чем оно становилось настоящей проблемой. Через минуту Вильгельм понял, что хватит, и закончил всё броском через бедро, но не рассчитал и неловко свалился сам. Он с трудом распутал ладонь, выдернул из-под чужой спины ткань и наконец посмотрел парню в лицо, а не в ноги. — Всё в порядке? Устинов уставился на него круглыми глазами. Вильгельм встал и протянул руку, чтобы помочь подняться, глаза Ижевска стали ещё круглее, но помощь он принял. — Твангсте побеждает! Следующие… — голос Камалии прорезал тишину в голове. — Для вашего возраста — отличный результат, — тихо сказал Вильгельм, разжимая ладонь. — Сколько вам лет? Двести есть? — Мне двести одиннадцать, — Ижевск развернулся, заставляя Твангсте идти за собой. — Тем более. Возможно, ему показалось, но плечи парня немного расслабились.

***

— Я думал, что его первый бой будет со мной, — тихо сказал Григорий, садясь рядом за стол и наливая себе воду из кувшина. — Я решила, что это будет неинтересно, — Камалия вписывала названия в турнирном дереве. — Поэтому я свела его с Иви, чтобы он понял, как и что, но и не вылетел раньше времени. — Он быстро учится, — Григорий наблюдал за Курском и Краснодаром. Дарен явно проигрывал. — Ты боишься, что он выиграет? — Камалия улыбнулась, не отрываясь от бумаги. — Да нет, — Волжский пожал плечами. — Просто наблюдение. Ещё у него удивительное чутьё для новичка, впервые вижу такое. — Все, кому это интересно, уже были на Сабантуях, поэтому ты давно не видел новых участников, — отрешённо пробормотала Зилант, стирая ластиком неправильную надпись. — И то правда, — Курску окончательно надоело трепыхание Дарена, и он швырнул его через голову. — Победитель — Тускарев Иван! Начинаем второй круг!

***

Когда Вильгельм услышал после своего названия «Григорий Волжский, Волгоград», он выронил сигарету и поперхнулся дымом. Внутри нарастала паника, сердце стучало, как колёса поезда по рельсам: громко и чётко. «Заговор! Заговор!» «Я умру. Он меня убьёт». «Тут даже не непозорное поражение, тут бы просто выжить». «Это всё Зилант!» «Всем молчать! Молчать, я сказал! Поздно анализировать и жалеть, нужно действовать. Главное — беречь голову и шею, остальное не настолько уязвимо. Исполнять!»

***

Григорий внимательно наблюдал за немцем, его реакция оказалась удовлетворительной: он уронил сигарету и закашлялся, но встав, в его глазах появилось то самое холодное, каменное, расчётливое нечто. Они пожали руки — ладонь Твангсте несмотря на жару была ледяной — и обмотались поясами. Камалия хлопнула по столу. — Начали! Немец стоял спокойно, ожидая его шага — играет чёрными? — и Григорий на пробу закрутился, Твангсте чуть присел, увеличивая свободу действий, попытался сбить его с ног, но Григорий без особого труда выровнял корпус, больше всматриваясь внутрь, чем внаружу. Он не чувствовал ничего. Немец был меньше, чем в полуметре, он буквально касался его руками, плечами, и ему было нормально. Неприятно, но нормально. Григорий ещё минуту рассеянно кружил, изредка делая попытки приёмов, слушая себя, точно ли его мысли верны. Немец наконец поднял голову, глядя с непониманием и удивлением, Волжский понял, что хватит, резко поднял противника и швырнул на землю. Твангсте ударился с неприятным хрустом. — Победа за Волжским! — все зааплодировали, кто-то засвистел. Григорий распутал свой пояс с рук и понял, что что-то не так. Немец не шевелился. — Эм, — Григорий снял с себя через голову чужие руки. — С вами всё хорошо? — Гриш, что у тебя там? — крикнула Камалия. — Вы меня слышите? — Григорий с силой встряхнул немца за плечо и осознал, что у него белые губы. — Он… он не дышит! — Что значит «не дышит»?! — взорвалась Тверь. Волжский поднял голову и увидел, как Василиса расталкивает всех и вылетает в центр. — Что значит «не дышит»?! Григорий примирительно поднял руки и отошёл, позволяя Калининой заняться Твангсте. В глазах Василисы кипело что-то очень страшное. Очень, очень страшное. — Четвёртый, блять, раз, за двадцать, сука, лет, какого, блять, хера, именно, сейчас, — рычала Тверь, пытаясь нащупать пульс сначала на груди, потом на шее. — Ясно, пиздец, нам всем пиздец, — она начала сердечную реанимацию, делая толчки в такт ругательствам. Все молчали. Григорий тоже молчал, стараясь занимать как можно меньше места в пространстве. Он никогда не видел Василису в такой ярости, поэтому не знал, что делать: медленно отступать назад? стоять? молиться? извиняться? притворяться мёртвым? — Чего стоишь?! — Василиса дала ответ сама. — Помогай! Григорий сел рядом, стараясь не смотреть ей в лицо, поставил обе ладони на грудь Твангсте и начал толкать. Василиса встала. — Товарищи, прошу секунду внимания! — она похлопала в ладоши. Начавшийся гул стих. — Если кто-то расскажет, напишет, передаст информацию любым другим способом о том, что произошло сегодня, я найду этого человека и убью как минимум три раза. Все меня поняли? Спасибо. Григорий вздрогнул, нажал сильнее нужного, послышался треск — кажется, сломал ребро — и немец тихо захрипел. — Твангсте, ты меня слышишь? — Василиса встала на колено и встряхнула коллегу за воротник. — Отвечай! — Да, — чуть слышно прошептал немец. — Хорошо. Не смей отключаться, мне нужно понимать твоё состояние. Сколько пальцев я показываю? — Sehen nicht… too bright. Sun. Two? — Твангсте путался в языках. — Schön, — Василиса поняла, что проще сразу перейти на немецкий. — Wie fühlst du dich? — Zu hell… als Schlaf… — голос становился всё тише, взгляд тускнел. — Ясно, — Тверь встала. — Гриша, несёшь его до северян, Камалия, вызываешь туда медика или что у тебя есть на этом бардаке, остальные — ведёте себя, как будто ничего не произошло. Поехали. — Следующая пара — Курск против Белгорода, — растерянно сказала Камалия. Григорий попытался поднять немца на руки — тот явно не смог бы даже сесть — но он болезненно застонал, не открывая глаза, и ему пришлось поискать положение, при котором Твангсте не вздрагивал от боли. Похоже, переломов рёбер несколько. — Вилли, не отключайся! — Василиса дёрнула немца за волосы на ходу. Тот невнятно застонал. — Или ты отвечаешь на мои вопросы, или я буду тебя бить. Григорий рефлекторно сжался. Что-то страшное в глазах Василисы утихло, но опасно тлело. — Год основания Парижа? — Второй пятьдесят. До Христоса. — Пятьдесят второй и до Христа. Отвечай по-русски. Тверь держала Твангсте на плаву вопросами и исправлениями, изредка давая подзатыльники и щелбаны, когда тот слишком долго не отвечал, Григорий наконец расслабился достаточно, чтобы дышать полной грудью, но вспомнил о Минске, и дыхание спёрло снова. Василиса подняла полог шатра, Волжский вошёл боком. — Это ещё что? — хмуро спросила Сыктывкар. — Ещё один перегревшийся? — Святогор усмехнулся. — Остановка сердца, — мрачно ответила Василиса, собирая по шатру пледы. — Это он настолько перегрелся?! — Новгород расхохотался. Псков дал ему подзатыльник. — И так каждый раз, — тоскливо сказала Сыктывкар, наблюдая за окружающим хаосом. Василиса расчистила землю от стульев и кресел, расстелила в несколько слоёв пледы и жестом скомандовала положить Твангсте. Григорий подчинился. — Меня звали? Что случилось? — в шатёр влетел Витя, вспотевший и тяжело дышащий. В его волосах светлело несколько соломинок. — Остановка сердца, которую мы уже исправили, и подозрение на переломы рёбер, — Тверь стояла, скрестив руки. — Это Твангсте. Он ударился о землю во время борьбы на кушаках. Григорий отошёл к стене, уступая место другу. Витя вылил воду из кувшина на полотенце, протёр руки, встал на одно колено. — Здравствуйте, меня зовут Виктор Туров, я воплощение Саратова и дипломированный врач. Я могу вас осмотреть? Немец наконец открыл глаза и тут же отшатнулся назад. — Не трогайте меня, — прошипел он. — Я — врач, профессиональная этика запрещает мне вредить пациентам, даже если я этого хочу, — Витя начал терять терпение. — И? — Твангсте, не придуривайся, — рявкнула Тверь, до этого смотревшая в одну точку и ожесточённо думающая над чем-то. — Никто тебе не навредит в моём присутствии. — Васенька, спокойно, — Святогор ласково обнял жену. — Свят, не трогай меня, я пытаюсь перераспределить нагрузку так, чтобы никто не свалился от переутомления и работа была выполнена, — прошипела Василиса, однако, не сопротивляясь. — Господи, мне же ещё нужно убедить Колю не докапываться, откуда у Твангсте травмы, и не дать ему мучительно убить Гришу. — Васенька, всё будет хорошо, тебе просто нужно успокоиться и решить всё на холодную голову. Витя пожал плечами, расстегнул рубашку на «пациенте» и замер. — Это не я, — поспешно сказал Григорий. — Я вижу, — ровно ответил Витя. Выглядело так, будто Твангсте облили бензином и подожгли — Григорий не смог придумать иную ассоциацию. Красные, уродливые, рваные, пористые, волокнистые рубцы и шрамы на всей груди, такие контрастные со смертельно бледной и ровной кожей на шее и пояснице. Витя попросил сесть, снял рубашку, потом попросил лечь на живот. На спине всё было так же, только ещё более красное. Друг деловито прощупывал спину, постоянно спрашивая «Насколько больно?», Псков сидел рядом и держал Твангсте за руку, Святогор обнимал Василису и что-то успокаивающе шептал, Вологда и Сыктывкар вполголоса разговаривали. Григорий чувствовал себя неуютно, не на своём месте. По-хорошему, он не мог ничего сделать, но совесть не позволяла просто уйти. Остановка сердца — это ведь смерть, говоря начистоту. Он убил Твангсте, да, невольно, да, случайно, никто этого не ожидал и не предсказывал, но убил. Убил ни за что. Среди всех преступлений Волгоград считал худшим убийство, которое можно избежать. — Я закончил, — Витя встал. — Четыре перелома рёбер, но я могу ошибаться, тут нужен рентген, ещё наверняка обширный ушиб органов, но сотрясения мозга нет. Больше я не могу сказать без инструментов. — Хорошо, — Василиса успокоилась достаточно, чтобы огонь в её глазах сменился льдом. — Твои рекомендации? — Больница и сейчас же. У него может быть перелом со смещением, при котором ребро протыкает лёгкое или другой орган, внутреннее кровотечение и много чего, о чём я даже не хочу говорить. Сейчас нужно дать чёрный сладкий чай, чтобы хоть немного разогнать сердце и сразу же в больницу. — Поняла, спасибо за помощь. Я разберусь, можешь идти. Свят, где у вас чай и сахар? Витя взял было его за руку, но Григорий отказался: после услышанного совесть тем более запрещала уходить. Он подошёл к немцу и опустился на одно колено. — Твангсте, вы меня слышите? — немец медленно открыл глаза. — Я понимаю, что вы не поверите, но мне правда жаль, что так получилось. Я искренне извиняюсь за то, что сделал с вами. Я могу как-то исправить свою вину? Немец смотрел на него круглыми глазами. Григорий ждал ответа минуту, повторил извинение и вышел. Что бы совесть не говорила, дальше он бессилен.

***

Волгоград мало того, что не убил его, так ещё и извинился. Извинился. Вильгельм не мог до конца осознать эту мысль до самой больницы. Безумие. Это должно быть болезненным бредом. Василиса и Святогор вытащили его из машины, помогли сделать все нужные обследования, параллельно поставив всех медиков на уши. Что-то кололи, что-то смотрели, куда-то тащили, но к концу спать хотелось сильно меньше. — Короче, Твангсте, у тебя четыре перелома рёбер, ушиб лёгких и позвоночника и ещё по мелочи, — Василиса отложила бумаги. — Всего? — Вильгельм настолько удивился, что чуть не сел на койке. — Ага, — Василиса мрачно кивнула. — Теперь по насущным делам: Немигову скажем, что тебя сбросила лошадь, и тебе лучше говорить то же самое, потому что Камалия и Святослав заткнут всех, кто был сегодня, и тебе никто не поверит. — Mein Gott, всего четыре ребра! — Вильгельм был странно оживлён, он почти не слушал коллегу. — Четыре ребра! Я думал, что он как минимум сломает спину! Какой интересный молодой человек! — Твангсте, ты меня слышал? — раздражённо спросила Василиса. — Слышал, говорить не буду, — Твангсте отмахнулся. — Если Немигов убьёт Волжского, это будет не так интересно. Wie interessant… Василиса вздохнула. Святогор расхохотался.