Янтарь о сталь!

1971, июнь — Ещё раз. Вы упали с лошади? — голос Минска сквозь телефон казался ещё более уставшим. — Да, — тихо ответил Вильгельм. Возвращение в Москву было не таким мучительным, как он боялся, но изматывающим. — Вам уточнить конкретную особь? — Да, — отчеканил Немигов. — Тогда вам не повезло: после падения у меня проблемы с памятью, а лошадей в тот день было очень много. — Южане, — Минск произнёс это слово как ругательство. — Так и думал, что что-нибудь пойдёт не так. Пейте молоко, через две недели я жду вас в офисе, — трубка загудела, звонок закончен. Вильгельм закрыл глаза и чуть усмехнулся. Сработало. Повезло, что Немигов смертельно устал после поездки в Штаты и не стал разбираться особенно придирчиво. На следующее утро домработница приготовила что-то очень странное. — Что это? — Вильгельм потыкал что-то круглое на тарелке вилкой. Что-то рассыпалось. — Сырники. Из творога. — Почему сырники делаются из творога, а не из сыра? — Твангсте смотрел на завтрак с недоверием. — Потому что сверху пришло указание, что вам нужно есть больше молочных продуктов для сращивания костей, — невпопад и уверенно ответила женщина. Вильгельм не нашёлся, что ответить, и отправил вилку в рот. Сырник оказался вполне ничего. После завтрака он вернулся в кабинет и начал планировать. Минск дал ему две недели, во время которых он может заняться чем угодно. Логичнее всего было бы съездить к себе, чтобы быстро восстановиться на своей территории, но это же было скучнее всего. Вильгельм считал свой город скучным с конца семнадцатого века, и за триста лет его мнение не изменилось. Вильгельм ненавидел скуку. Он пробежал пальцами по столу, раздумывая. Надо сходить в библиотеку, вернуть уже прочитанные книги и взять новые, отправить домработницу в посольство за посылками, переслать по почте всё то, что у него просили, написать пару писем в Германию, подумать, хочет ли он приглашать гостей в это время. О, ещё можно поискать информацию на Волгоград, на этого интересного молодого человека. Всего четыре ребра и искренние извинения, кто бы мог подумать… Да, звучит как план. Он достал из ящика дневник, открыл ручку и начал писать.

***

1971, октябрь — Стоять. Что Твангсте делает на этом собрании? — взгляд Москвы зацепился за неожиданную фамилию в списке. — Ну, он сам туда записался, — начал мямлить секретарь. — Гоните его оттуда к кузькиной матери, — Московский вычеркнул немца. — Ещё этого нам не хватало. Зачем ему собрания коммунистов? — Может, он хочет начать участвовать в советской политике? Он и на Новом году был недавно. Ручка в руках Москвы застыла. — Ну и чёрт с ним. Пусть делает, что хочет, сам же по шапке получит, — он зачеркнул зачёркивание. — И усильте наблюдение за ним, чтобы не разглашал ничего советского в Германии. Московский знал Твангсте с их общего детства и потому сложил о нём чёткое, каменное и неизменимое мнение. Профессионал, консерватор, жадный до власти, склонный к скуке, преданный до глупости. Если тихий в одном месте, то развлекается в другом. — Если будет делать что-то странное, докладывайте незамедлительно. — Есть.

***

1971, ноябрь Всё прошло по плану — редкий случай в России. Вильгельм обговорил за кулисами некоторые вопросы, узнал побольше об одном человеке, договорился о взаимопомощи и очистил квартиру от трёх коробок кофе и пяти сервизов. Однажды ему придётся организовать в одной из комнат склад чисто под товары из Германии. Твангсте скрупулёзно записал промежуточные результаты, исправил несколько пунктов в предстоящих действиях, сварил кофе и закурил, глядя в окно на разноцветную вечернюю Москву. В целом, можно считать, что теперь он знает Москву не сильно хуже Берлина. За двадцать лет Вильгельм обошёл весь город — специально отмечал на карте — увидел все дома и улицы и посетил большинство магазинов и заведений. Твангсте любил города. Да, в городе шумно, грязно, все умирают из-за болезней — в последние полвека с этим стало сильно лучше, хотя впечатление осталось — однако в городах кипит жизнь. Она бурлит, она искрит, плюётся раскалёнными каплями, светится и обжигает. Мысли сталкиваются в закрытом пространстве, взрываются, смешиваются, порождают новые. Эмоции города будили в нём собственные, потускневшие от многовекового налёта, затасканные и истёршиеся. К семистам годам Вильгельм по-настоящему ценил лишь то, что заставляло его чувствовать. Работу, например. Кто бы что не говорил, но чувство колотящегося сердца, дрожащих рук, когда мир стоит на грани катастрофы, возбуждает. Напоминает, что он всё ещё жив. Что ему есть за что бороться и сражаться. Есть за что жить. Он докурил сигарету, допил кофе, сполоснул чашку, поставил на полку. Облокотился о шкаф, глядя в окно через всю комнату. Дальний край неба ещё розовел, но ночь уже медленно окутывала город, зажигая огни в окнах и фонарях. Звёзд, как всегда, не было.

***

1971, декабрь Второй Новый год начался так же, как предыдущий: Святогор громко рассуждал о жизни, Василиса фыркала, Степан закатывал глаза, светские разговоры, смех, реки алкоголя, легкая дымка в голове. А потом Вильгельм увидел Волгоград. Он стоял в самом углу зала — Твангсте знал, что Волжский ненавидит внимание и старается прятаться от лишних глаз, не самая простая задача при его комплекции — и разговаривал в круге с Камалией и ещё кем-то. Волжский вообще, судя по записям, был не самым простым для понимания человеком. Столкнувшись с ним лично, пусть и всего один раз, Вильгельм это осознавал ясно. В нём было что-то от Иисуса, что-то от Иоанна Златоуста, а что-то — от архангела Михаила. Жертвенность и чужие страдания, скромность и упорство, но при этом готовность сражаться и проливать кровь за то, что право. Удивительная комбинация при такой биографии. Очень интересный человек. Вильгельм незаметно отошёл — Степан как раз шумно спорил с Алексеем — и небрежно, ни о чём не думая, сдрейфовал к углу. Подцепил со стола бокал, приветственно улыбнулся Казани и сделал медленный глоток, освобождающий от участия в разговоре. Разговор шёл интересный — перспективы развития сельского хозяйства — но Вильгельм смотрел и слушал только одного человека. Мнение Зилант он давно знал — про неё весь Союз всё знает — а мнение остальных его не волновало. Через десять минут он так же незаметно уплыл обратно, к Святогору, Василисе и Степану. Волжский был более чем интересным человеком.

***

1972, июнь Вильгельм сначала не хотел ехать на Сабантуй — если ему ещё раз сломают кости, Минск точно потеряет остатки терпения, жалости и человечности — но, получив клятвенное заверение от Камалии, что он освобождается от кушаков пожизненно, решился. В прошлый раз так не удалось попробовать варенье из морошки Карины. Нужно это исправить. Жара была полегче, чем в прошлом году. Минск приехал, но на втором часу примчался курьер с телеграммой, и Немигов, чертыхаясь, улетел обратно, зато Петрозаводск и Гатчина были с ними весь день. Софья попыталась научить его плетению, Пётр предложил сыграть в шашки — три-один в пользу Вильгельма, после чего Святогор громко заявил, что шашки «не по-мужски» и утащил беднягу Петра бороться мешками на брёвнах. Степан смотрел им вслед полминуты, сказал: «Слушай, а чего мы с тобой сидим тут и не развлекаемся? Всего двадцать семь градусов, давай хотя бы в мешках попрыгаем» и ушёл. Прыгать в мешках было действительно весело. Вильгельм не помнил, когда делал это в последний раз. Наверное, в юности, лет четыреста назад. Чуть позже запыхавшийся Пётр позвал его лазать по шесту, Твангсте было отказался, но Карина пообещала ему банку облепихового варенья, если он доберется до вершины. Банку Вильгельм так и не получил, но посмеялся над собой и Петром. Потом его поймала за плечо Василиса и попросила стать её партнером в парной эстафете, где ноги участников связывались вместе. На вопрос «Почему бы тебе не предложить кому-нибудь более опытному?» Тверь резонно ответила, что Вильгельм подходит ей лучше всех по росту и комплекции, и вообще, надо проводить вместе время не только на работе. Они заняли третье место из десяти и получили по палке татарской колбасы из конины. Зато по наклонному шесту Вильгельм успешно дошёл до конца и стал обладателем целого килограмма чак-чака. Вечером, за общим ужином, Вильгельм поймал себя на мысли, что русские праздники не сильно хуже немецких. Он ел, пил, смеялся, пытался не подавиться от шуток Карины и ударов по спине Святогора, кашлял, ругался и так далее. Не будь это Сабантуй — мусульманский праздник — и будь здесь нормальное количество алкоголя, он бы развлёкся чуть иначе, но пока можно и так. Когда об этом услышала Василиса, она фыркнула и пообещала что-нибудь придумать. Степан почему-то перекрестился. Вильгельм пожал плечами. Псков вообще имел свойство быть пессимистом. К ночи всё стихло. Кто-то убирался, кто-то складывал лавки в кучу, кто-то мыл тарелки. Карина потащила их компанию разбирать столы и шатры, поэтому сейчас Вильгельм сидел на земле с отвёрткой, коробочкой для шурупов и без фонаря. Какой-то дурак завинтил их так, что дерево потрескалось, и приходилось прилагать все силы, чтобы их вывинтить, а потом ещё и не потерять в безлунной ночной траве. «Список вещей на следующий Сабантуй: аптечка, пятнадцать килограммов колбасы, четыре коробки кофе и два фонарика, налобный и ручной. Вообще ничего не видно: ни луны, ни звёзд, ни болтов. Чёртовы облака», — мрачно думал Вильгельм, пытаясь понять, в какую сторону раскручивается шуруп. Или винт. Или болт. Он не знал, как это называется на русском. Впрочем, на немецком тоже. — Гриша, если ты освободился, давай сюда! — кто-то стоял и махал руками. — Тут ещё работа осталась! Волжский подошёл через полминуты: Вильгельм не сомневался, что это он, такая фигура из присутствующих только у него и Святогора — и тихо спросил, что осталось. Кто-то ответил, что столы, и Волгоград сел рядом с ним. — Я могу чем-то помочь? — дружелюбно спросил он. Вильгельму потребовалось несколько секунд, чтобы сформулировать ответ. — Да. Помогите отвинтить вот это, — он показал на самую упрямую ножку, у которой четыре из четырёх шурупов-болтов-винтов не развинчивались ни в какую сторону. — Держите отвёртку. — Спасибо, — Волгоград взял инструмент, попробовал шуруп, покрутил в одну сторону, в другую, нашёл направление и заработал плечом. — Ну что, как вам праздник? — Хороший, — Вильгельм судорожно пытался понять, действительно ли Волжский завёл с ним разговор или же он просто не опознал его в кромешной темноте. Скорее всего, последнее. — Давно я так не веселился. — Ну что же вы так, — Твангсте слышал в чужом голосе заботливое осуждение. — Пашете и забываете отдыхать? Какой смысл в бесконечной жизни, если не радоваться от неё? — Ну почему не радуюсь? — он положил шуруп в коробочку. Шуруп кольнул палец — чувствует боль, значит, это не сон и ему это не видится. — Я люблю свою работу. Она сложная, нервная, но очень интересная. Каждый день что-нибудь новое. — Рад за вас. Я не слишком любил свою работу, и когда появилась возможность уйти на синекуру, воспользовался ею. — И вам не скучно? — Вильгельм пытался придумать, как свернуть разговор быстро и вежливо, но понял, что собеседник в слишком благодушном состоянии, чтобы отпустить его с первого же раза, не задав попутно ещё дюжину вопросов. — Отнюдь. Читаю, играю на пианино, рыбачу, вяжу что-нибудь. — Вы умеете вязать? — Вильгельм от удивления выронил шуруп в траву. Придётся искать. — Умею. Да, я мужчина, но мне это нравится, — ответил Волгоград с каким-то вызовом. — Связал недавно два свитера, три шарфа и одного плюшевого медведя. — Ну почему бы и нет? — пробормотал Твангсте, шаря в траве. — Я вот на флейте играть умею. — Как так получилось, если не секрет? — поинтересовался Волжский, буквально фонтанируя дружелюбием. «Он даже не пытается узнать, кто я, он просто разговаривает. Или очень любит людей, или очень расслаблен после праздника. Похоже, и то и другое». — В детстве было скучно, вот и вырезал себе дудочки из чего не попадя. Потом просто не забыл, — игра на флейте не была секретом, об этом знали почти все, поэтому Вильгельм говорил спокойно. — Неплохо так, — Волгоград уважительно хмыкнул. — И чем же вы ещё занимаетесь? — Читаю. Езжу по работе. Хожу в гости. Гуляю. Иногда заглядываю в театр или оперу, если идёт что-нибудь интересное. — А как же флейта? — Давно не играю, — он закрыл коробочку, положил её и встал. — С этим столом мы закончили, давайте вот этот. Волжский согласно кивнул, собрал ножки, обмотал бечевой и положил на столешницу. — А вы? Как давно играете на пианино? — Вильгельм решил проявить инициативу. На этом столе всё тоже было плохо, но хотя бы без трещин. Русские вообще умеют нормально завинчивать шурупы, чтобы потом можно было спокойно их вывинтить? — Не помню. Наверное, ещё с тридцатых годов прошлого века. После войны забросил, потому что пальцы не слушались, но сейчас снова играю. — Понятно, — Вильгельм опустил голову. Он бросил флейту отнюдь не из-за потери гибкости пальцев. — Что-нибудь ещё пробовали из инструментов? — Барабан. Не понравилось. А вы? — Друг пытался научить играть на скрипке, — Твангсте горько усмехнулся. — Но у него абсолютный слух, а у меня — нет. Видели бы вы, как он морщился от любой фальшивой, по его мнению, ноты. — Да, скрипачи не от мира сего, — Волгоград фыркнул. — У меня тоже друг на скрипке играет. Никогда не понимал, как он ориентируется на этих восьми сантиметрах, там же звук от наклона пальца меняется. — Мой друг говорил мне то же самое, — Вильгельм грустно улыбнулся. — Я его не понимал, поэтому в один прекрасный день всучил ему скрипку обратно и потребовал вернуть флейту. Больше такие эксперименты мы не повторяли. — Вы играли с ним дуэтом? — Конечно. Я на флейте, он — на пианино или скрипке. Иногда мы звали ещё одного человека, и она аккомпанировала нам на арфе, — Берхард был крёстным Клары и заботился о ней порой больше, чем о собственных детях. — Получалось вполне неплохо. — Жаль, что никто из моих друзей не умеет играть на арфе. Было бы интересно попробовать. — Ничего, мы живём вечно, рано или поздно у вас появится такой человек. — Думаете? — Если что-то возможно, в бесконечности оно рано или поздно случится. «Например, этот разговор». — Ваша правда. Слушайте, а мы уже закончили. Давайте возьмёмся за этот. Вильгельм проверил, закрыта ли коробочка, и перешёл к следующему столу. — Что получили сегодня? — в этот раз Волжский сразу угадал с направлением. — Палку колбасы и килограмм чак-чака, — ну хоть один стол собирал нормальный человек. — А вы? — Баран, одна штука, конец списка. Меня всё полностью устраивает, — Волгоград рассмеялся. Вильгельм впервые слышал его смех. Волжский смеётся очень мягко. Слишком мягко. — Наконец-то выиграл кушаки. Тридцать лет без побед, постоянно проигрывал в финале или полуфинале. — Тридцать лет без единой победы? Я думал, что с вашим телосложением будет как минимум пять, — Вильгельм решил скрывать до последнего, что узнал собеседника, и говорил только общие вещи. — Спасибо за комплимент, — Волгоград, судя по голосу, улыбался. — После войны я очень долго восстанавливался психологически, поэтому борьба у меня не очень получалась. — Рад, что вы говорите это в прошедшем времени. — Спасибо. Буквально пару лет как всё почти прошло. Иногда снятся кошмары или ни с того ни с сего колотится сердце, но это сущие мелочи. — Действительно, мелочи, — похоже, Волгоград невероятно живучий не только физически, но и ментально. Как интересно. — Вы планируете приехать сюда в следующем году? — Разумеется, — Волжский усмехнулся. — Камалия будет очень злиться, если меня не будет. А вы? — Пока не знаю. Моя работа довольно непредсказуема. Могут позвонить в полпятого утра и потребовать вылететь через пару часов, — между прочим, реальный случай. — Приезжайте. С вами интересно разговаривать. — За всё время нашего разговора вы ни разу не поинтересовались моим именем или должностью. — А зачем? Есть в анонимных ночных разговорах что-то особенное. Вильгельм слегка усмехнулся. — Как пожелаете. По-моему, мы закончили. Спасибо за интересный диа… Его прервал крик. — У нас всё это время были фонари! — взгляд обожгло светом, Вильгельм упал назад и прикрыл глаза рукой. — Камалия, почему ты не говорила, что есть фонари?! — Я их потеряла! Какой придурок их положил сюда и ничего не сказал?! Вильгельм убрал руку и понял, что Волжский всё это время смотрел на него. Они сидели, глядя друг на друга, и не могли произнести ни слова. — Я извиняюсь, — наконец сказал Твангсте. — Мне правда жаль. — Вы… вы знали об этом с самого начала? — Волжский выглядел не разозлённым или огорчённым, а скорее… потерянным? — Да, — почему-то честно ответил Вильгельм. — Я… Господи… — Волгоград не знал, что делать. Вильгельм тоже. — Мне жаль. Он встал и ушёл в поле, в высокую траву. Волжский ошеломлённо смотрел ему вслед.

***

1972, декабрь Новый Год Вильгельм провёл в Германии: Запад и Восток наконец подписали Базовый договор, признав друг друга суверенными государствами. Это был лучший подарок на Рождество, который вообще можно представить. Если страны признали друг друга, они могут вести полноценный диалог. В честь такого дела было решено провести Новый год вместе. В Германии принято проводить Рождество с городами своей земли, а Новый год — с друзьями, общий сбор был только на балах в начале века. Пусть Калининград и не был в составе Германии, его присутствие даже не обсуждалось. Как-то само получилось, что после подписания подошёл Дрезден и сказал приезжать к нему на Новый год. Сейчас Вильгельм сидел, усталый, но счастливый, за большим столом. Шверин и Магдебург играли в карты, Лейпциг и Эрфурт разговаривали, Росток курил, Франкфурт-на-Одере рассеянно рисовал на салфетке. — Вилли, хватит считать ворон, держи карты, — Шверин тыкнул его в плечо. — А то Мария меня разденет. — Между прочим, я пока выиграла только запонки, — невинно ответила Магдебург. — Ага, а сейчас ты предложила поставить часы! Короче, Вилли, спасай. — А не надо играть со ставками, — Твангсте усмехнулся. — Ты же знаешь, что постоянно ей проигрываешь. — Я подумал, что в этот раз случится чудо, — Шверин поморщился. — Ты постоянно об этом думаешь. Давай сюда карты, посмотрим, что у вас происходит. — Что ставишь? — Магдебург оживилась. — Портсигар, — Вильгельм тасовал колоду. — Хотя что я делаю? Господа и дамы, а почему мы вообще это всё делаем? — Что именно? — не понял Дрезден. — Почему мы развлекаемся поодиночке или парами? На него смотрели с непониманием. «Кажется, я слишком привык к русским праздникам». — Давайте сыграем в карты все вместе. Дитрих, у тебя найдётся ещё несколько колод? — Найдётся, — неуверенно ответил хозяин. — Отлично. Тогда сыграем. «Пора импортировать некоторые русские практики».

***

1973, май Волжский неуверенно поставил подарок в груду других свёртков, конвертов, коробок, пакетов и портфелей и огляделся. Он любил дни появления, но только тех, с кем был близок. Ленинград, при всём уважении, не был ни его приятелем, ни другом, их и знакомыми можно было назвать с натяжкой. Если бы не события войны, Невский вряд ли бы даже вспомнил о его существовании. С прошлого юбилея — в этом году Александру Петровичу исполнилось 270 лет — почти ничего не изменилось: море гостей, море дорогого алкоголя, своеобразная показная роскошь. Григорий не был уверен, что Ленинград по-настоящему изменился после революции. Даже сейчас в его взгляде осталось то самое специфическое высокомерие, с которым появляются, а не завоёвывают. Они пожали руки, Григорий сказал всё, что причиталось по этикету, и оставил именинника с новопришедшими. Оставил с облегчением. Он уважал Невского, но не любил. Было в нём что-то неприятное, что-то холодное и жёсткое, непреднамеренное, но врождённое. Волгоград чувствовал себя очень неуютно. Он нашёл Камалию, но она оживлённо беседовала с Московским и Ригой, а Григорий старался не приближаться к этим двум ближе километра. Святослав и Лёша, насколько он знал, не смогли приехать. Знакомых не было. Волжский блуждал по переполненному залу, как по тёмному лесу, через тёмно-зелёные ели людей, сквозь шум и гул голосов, такой же бессмысленный, как ветер. Постепенно нарастал страх. Он прибился к Воронежу и Липецку, но через пять минут понял, что ему лучше уйти. Этим двоим было лучше без никого. С каждой секундой нарастало раздражение. На что он вообще надеялся, когда принял приглашение? Идиот. Болван. Знал же, что ему тут не место. Григорий посмотрел на часы: прошло всего полчаса. Полчаса из четырёх. Он начал мысленно прикидывать, через сколько времени сможет незаметно исчезнуть, но вспомнил, что Ленинград — чёртов параноик по части светских мероприятий и ритуалов, который заметит даже его отсутствие, посчитает это оскорблением чести и будет злостно мстить. Волгоград понял, что нужно искать себе укромное место. Кажется, у Невского была библиотека. Он походил по комнатам, пока не нашёл её в конце коридора второго этажа, беззвучно открыл дверь и понял, что свет включён. Кто-то тоже решил уйти от праздника. — Все вопросы к Риге. Каунас, ради всего святого, разбирайся с ней сама. Я сейчас на празднике, не на работе, почему я должен получать критически важные новости от постороннего лица в свой единственный выходной? Вы не можете разобраться без меня? Григорий беззвучно прокрался сквозь книжные полки. Пахло бумагой. — Апчхи! Спасибо. Нет, не заболел, просто у этого балбеса телефон стоит в библиотеке и тут куча пыли. Наверное, чтобы обсуждать книги, не выходя из комнаты? Я не шучу, телефон стоит рядом с креслом на комоде, идеальная позиция для созвона и обсуждения. Что ему ещё делать, кроме как читать? Ты меня поняла. Молчание. — Что?! Почему ты раньше не сказала? Почему я узнаю об этом только сейчас? Mein Gott. Григорий замер. Он понял, кто это. До выхода уже слишком далеко, и Волгоград спрятался среди рядов шкафов. Он не хотел видеть этого человека. Особенно после того, что произошло год назад, на Сабантуе. «Я больше никогда не буду заводить анонимные разговоры». — У меня есть хотя бы час? Я планировал поговорить ещё кое с кем. Да, я передам ваши поздравления. Даже Петропавловска, хотя не уверен, что Алекс про него вообще помнит. Хорошо, буду в министерстве в пределах трёх часов, и ради всего святого, не разнесите мир до моего приезда. Спасибо, я в вас верю. Щелчок. Тихое ругательство. Шипение. Звук шагов. Григорий сел на корточки, надеясь, что его не заметят. Немец обнаружил его моментально. — Вы?! — его брови поднялись на лоб. — Я, — машинально ответил Григорий. — Что вы слышали? — взгляд Твангсте заострился. Григорий запоздало понял, что немец смотрит на него сверху вниз. — Вы узнали от Риги, что что-то случилось, и через три часа будете в министерстве. И вы верите, что ваши коллеги не уничтожат мир до вашего приезда. Всё. Честно. Немец поморщился и ущипнул себя за переносицу. Вид у него был очень усталый, почти… человеческий. — Если обнаружится распространение этой информации, вами займутся соответствующие ведомства. — Я знаю. — Взять бы с вас подписку о неразглашении, но… — Я могу. — Без надобности, — немец махнул рукой и зевнул. Похоже, он сильно недосыпает. — Только время зря тратить. — Я правда могу. — Товарищ Волжский, — Твангсте смотрел на него очень странно. — Судя по тому, что я о вас знаю, вы не будете разговаривать лишний раз. Особенно о гостайнах. — Вы настолько много обо мне знаете? — скептически спросил Волгоград. — Мы разговаривали год назад, помните? — разумеется, Григорий помнил, воспоминания об этом казусе не давали ему спать месяц. — Я сделал некоторые выводы о вашем характере. — Я тоже, — тихо ответил Волгоград. — О, и что вы думаете? — спросил Твангсте со странным весельем. Григорию даже казалось, что в его глазах пляшут красные, полубезумные огоньки. Похоже, он очень сильно недосыпает. — В вас несколько больше человеческого, чем я думал. Немец расхохотался. Григорий замер. — Больше человеческого! — Твангсте ударил кулаком по шкафу. Тот заскрипел. — Хорошее описание! Григорий молча смотрел на него. — Ладно, — немец наконец успокоился. — Я верю в вас и ваше умение хранить секреты. Хорошего дня. — У меня есть вопрос. — Слушаю? — Твангсте выглядел удивлённым. Григорий даже не представлял эту эмоцию на его лице. — Всё то, что вы сказали год назад, было правдой? — Разумеется, — немец удивился ещё больше. — Зачем мне лгать? Все и так всё знают, и эта информация не была ни опасной, ни конфиденциальной. Вся Европа знает, что у Шпрее абсолютный слух и что он ненавидит, когда фальшивят, — Твангсте фыркнул. — Меня скорее удивило, что вы запомнили обо мне хоть что-то, — тихо сказал Григорий. — Не думал, что вы посчитаете это полезным. — Полезным — разумеется, нет, — немец пожал плечами. — Но очень интересным. Хорошего дня. Григорий вздохнул и уткнулся лицом в колени.

***

1973, июнь Весь месяц, как и предыдущий, прошёл в переговорах с американцами: готовился договор о предотвращении ядерной войны. Вильгельм приходил с работы и падал лицом в подушку, пытаясь вытряхнуть из головы остатки английского. Времени едва хватало на поспать и поесть. Приглашение на Сабантуй он отклонил, не раздумывая.

***

1973, декабрь Григорий не слишком любил Москву: шумно, ярко, ещё и Московский что-то постоянно требует, раз Волжский рядом, посему старался быть в столице только на Новый год. Он стоял, слушая рассказы Вити о своих пациентах, и смеялся. — Как эти смертные вообще до таких лет дожили? — риторически вопрошал друг, глядя в потолок. — Это же люди, — Камалия хихикала. — Они постоянно забывают, что смертны. Они ведь никогда не чувствовали, что такое умирать. — Как говорится, можно съесть даже лаву, но только один раз, — мрачно пошутил Витя. — В другом варианте: «Ну что, один раз живём или головой подумаем?» Григорий поставил вино на стол, чтобы не пролить из-за хохота, выпрямился и застыл. У соседнего стола, метрах в десяти, стоял Твангсте и внимательно на него смотрел. Как давно он там стоял? Немец понял, что его заметили, улыбнулся и салютовал бокалом. Григорий растерянно перевёл взгляд на Камалию. Он не знал, как вести себя с этим человеком. Твангсте интересовался им, и это напрягало. Что ему нужно? Как он хочет его использовать? Когда Волгоград посмотрел на соседний стол снова, там никого не было. Это начинало не просто напрягать, а ужасать. Он дождался окончания истории — пациент, несмотря на все свои усилия, выжил — и ушёл искать Святогора. Новгород наверняка знает, что в голове у Твангсте. — Святогор Рюрикович, извиняюсь, можно вас на минутку? — Разумеется, — Новгород слегка удивился. — Только верни нам его одним куском, ладно? — мрачно попросила Сыктывкар. — Разрешаю оторвать руку, — хмыкнула Василиса. — Чтобы не лапал кого не надо. Григорий решил уйти молча. Они вышли в коридор, тёмный и безлюдный. — Гриша, что-то случилось? — Кто-то, — Волгоград пытался придумать, как начать разговор. Ну не говорить же ему «Святогор Рюрикович, нормально ли, что мной интересуется Калининград?» — Я могу задать вам один глупый вопрос? — Ты его уже задал, — Новгород усмехнулся и скрестил руки. — Для тебя — любые вопросы, даже умные и те, на которые я не знаю ответ. — Насколько хорошо вы знаете Твангсте? — Я помню его вот таким, — Святогор показал, каким он его помнит. Для этого ему пришлось пригнуться. — А что? — Он… как бы это описать… — Говори, что первым в голову взбредёт. Обычно это самое точное описание. — Почему он мной интересуется? — сдался Григорий. Новгород расхохотался. — Что? — Волжский чувствовал себя несколько униженным. — Я не участвую в политике, не занимаю важный пост, я для него бесполезен. Почему он помнит про меня так много? — Боже мой, Гришенька, — Святогор с трудом остановил хохот. — Тебе нужно хотя бы иногда влезать в чужую шкуру! — Я не понимаю вас. — Помнишь Сабантуй двухлетней давности? — Когда я сломал ему четыре ребра и остановил сердце? — Вот именно. Гриша, ты даже не сломал ему позвоночник, хотя мог. Григорий чувствовал себя последним идиотом. Он никак не мог понять, что имеет в виду Святогор. — Гриша, ты — ангел, — Новгород смотрел на него с усмешкой. — Ты чёртов ангел, которого протащили через ад и который так и не пал. Конечно, Воробель тобой заинтересовался. — Воробель? — Старая кличка. В детстве он был очень похож на воробья: маленький и нахохлившийся. С тех пор так и приклеилось. — И что мне с ним делать? — Григорий представил маленького Твангсте с воробьиными перьями в волосах и содрогнулся. — Ничего, — Святогор пожал плечами. — Забей и наслаждайся жизнью. — Вы серьёзно? — Гришенька, Твангсте знает, что если коснётся тебя хоть пальцем, то Камалия оторвёт ему голову и яйца, — ласково сказал Новгород. — После чего Немигов устроит выволочку за то, что он опять в нерабочем состоянии, и я не знаю, что из этого хуже. Григорий чувствовал себя… растерянно. — Мне действительно лучше ничего не делать? — Ну да. Лет через пятьдесят пройдёт. — Пятьдесят?! — Обычно его увлечения длятся полвека, плюс-минус двадцать лет. Забей, правда. Он неопасен, заинтересован и аккуратен. Волжский вздохнул. — Не думаю, что смогу спокойно относиться к его присутствию. — А ты и не относись. Это уже проблемы Твангсте. Сам заинтересовался — сам виноват.

***

1974, июль Когда у Рахима спрашивали, куда ездят отдыхать южане, если весь Союз ездит отдыхать на юга, Тарханов отвечал, что ездит к друзьям. Сочи собрал в этом году у себя всех: Камалию, Святослава, Дарена, Лёшу, Гришу, Витю, Настю, Алину, даже малышку Элисту. Санаторий «Новые Сочи» имени Ленина под управлением ЦК КПСС, закрытый для простых смертных, но открытый для моря и солнца. — Витя, что ты делаешь? — сейчас Рахим стоял, скрестив руки, и смотрел в кусты. — Прячусь от своего пациента, — друг сидел прямо на земле. — Подожди, что? — за долгий опыт жизни курортом Сочи ещё не сталкивался с такой ситуацией. — Там мой пациент, и я не хочу, чтобы он меня увидел. Не хочу отвечать на его глупые вопросы в свой отпуск. — Да-а, неудобно получилось, — протянул Рахим. — Вот какова вероятность того, что я и этот идиот возьмём отпуск в одно время, в один город и в один санаторий? — пожаловался Витя. — Очевидно, отличная от нулевой. Саратов застонал. — Мальчики! Они повернулись, и слова Вити подтвердились ещё один раз. К ним шла, блистая улыбкой и белоснежным платьем, Калинина. — Василиса Ярославовна! — Вардан пожал ей руку. — Чем обязаны вашему визиту? — Твоим рассказом об этом санатории, конечно же, — Василиса изящно придерживала шляпку от ветра. — У нас наконец-то всё притихло, решила выбраться на Юга на отдых. — Я весь к вашим услугам, — Сочи шутливо поклонился. — Если у вас будут малейшие проблемы — обращайтесь. — Спасибо, Вардан. Рахим увидел в глазах Сочи облегчение. Ну хоть кто-то правильно произносит его имя. — Твангсте, ты там скоро? — Василиса обернулась. Тарханов застыл. Из-за поворота медленно, как больной, вышел Твангсте. — Не надо меня торопить, — огрызнулся немец. Астрахань краем глаза видел, как выпрямляется из кустов Витя. — Вы приехали вместе? — ровно спросил Вардан. — Ну да, — Калинина пожала плечами. — Ему полезно отдыхать. Будет неприятно, если наш швейцарский нож свалится в критический момент, и вообще, нужно проводить время не только на работе. Да, Твангсте? — Я предлагал Альпы, — немец сел прямо на каменную дорожку. — Я предлагал лыжи. Что мы здесь делаем? — Ты предлагал вместо отдыха переговоры с итальянцами! — Зато мы бы не умирали от жары! — Василиса Ярославовна, есть одна проблема, — ровно сказал Сочи. — Я пригласил сюда не только Витю и Рахима. — Московский тоже тут? — устало спросил немец. — Хуже. Волгоград. — А я предлагал Альпы! — Твангсте повернулся к Калининой. Через полчаса брани, взаимных оскорблений, ультиматумов и демонстративных уходов стало ясно, что ничего не получится. Немец шипел, что он не планирует «руинить первый за три года отпуск из-за кого-либо», Витя порывался его убить, Рахим пытался спасти друга от кары Минска, Вардан старался сохранить свою репутацию и угодить при этом всем участникам, Василиса хотела оставить их страдать самостоятельно, но поняла, что отпускать контроль чревато. — В этой стране нормальные санатории можно пересчитать по пальцам! — шипел немец. — Я предлагал Альпы! — Вот мы правда не можем развести этих двоих ни в пространстве, ни во времени? — Калинина стояла, скрестив руки. — Не можем, — Вардан почти сдался. — Приёмы пищи в одно время, лечебные процедуры тоже. Образцовый санаторий с образцовым соблюдением правил. — Давайте закончим этот бессмысленный разговор, — Твангсте был на грани. — За последние пять лет я и Волгоград оказывались ближе десяти метров четыре раза, и только один закончился смертельным исходом, причём даже не его. Вам не о чём беспокоиться. — Вы чудовище, Твангсте, — прорычал Витя. Рахим был с ним согласен. — Мы бессмертны, — парировал немец. — Всё, что нас не убивает, всего лишь калечит на полвека. Если вас так волнует ваш друг, я могу заверить, что он уверенно входит в верхнюю тройку воплощений Европы по скорости и физического восстановления, и ментального. Не понимаю, почему вы так волнуетесь. — Ему всё ещё больно! — Как говорят буддисты: «Жизнь — боль», — тевтон терял последние остатки терпения. — Значит, будем разбираться по ходу, — Василиса поморщилась и тронула коллегу за плечо. — Пошли, Твангсте, у нас ещё экскурсия. Вильгельм застонал. Когда они отошли, Василиса осторожно взяла его за руку. — Тебя правда настолько разозлило присутствие Гриши? — Да нет, я-то, в целом, не против, — он поморщился. — Просто выбешивает, когда мне пытаются указать, что я не должен делать. На работе хватает, — Вильгельм раздражённо пнул камешек. Тот описал дугу и улетел в кусты. — Я постараюсь вас развести. — Лучше разведи меня с его друзьями! — Твангсте начал снова заводиться. Он не для того выжигает все нервы на работе, чтобы потом тратить их на отдыхе. — Это не Волжского, а меня нужно защищать, причём от его компании! — Хорошо. В следующий раз мы будем отдыхать не в Союзе, обещаю, — мягко пообещала Василиса. Проблемы начались уже вечером. Ужин начинался в одно время и в одной столовой, которая оказалась сильно меньше, чем все ожидали. Вильгельм видел компанию Волжского чёртовым краем зрения. Компания тоже его видела и сверлила отнюдь не краем. В итоге Василисе это надоело, и следующим утром они завтракали в уютном кафе на набережной. — Не думал, что ты будешь о мне так заботиться, — Вильгельм поправил шляпу и прищурился. Он не очень видел при ярком свете. — Да ладно тебе, — Василиса фыркнула. — Ты уже как родной. Никто тебя не выбирал, приходится терпеть и делить жилплощадь. Твангсте усмехнулся. Весь день они гуляли по городу, Вильгельм съел четыре мороженых, чтобы не слечь с тепловым ударом, Василиса наелась рыбки и мидий и ухватила где-то подушечку с лавандой «для одежды». Подушечка ей понравилась, и позже они вернулись за ещё тремя. — Так-с, время ужина прошло, вы больше пересекаться не должны, — Василиса смотрела на тонкие часы, изящно оттопырив локоток. Вильгельм только простонал в ответ. Целый день под жарой совершенно его измотал, всё, о чём он сейчас думал — прохладный душ и кровать, никакие Волжские даже близко не входили в список. Они попрощались и разошлись по номерам, после чего Вильгельм так долго стоял под холодными струями, что начал интересоваться не только кроватью и газетой. Он переоделся в чистое, отдохнул немного и спустился в сад покурить. Дневная жара отступила, ранние южные сумерки окутали деревья и кусты вместе с нежным ветром. Твангсте зажёг сигарету, сделал вдох и закрыл глаза. Если не вслушиваться в речь вокруг, можно представить, что он в Бадене, на источниках. Медленно и тихо, чтобы не нарушить покой внутри, он направился к лестнице к морю. С площадки наверху открывался удивительный вид. На мраморной платформе уже стояло несколько людей, все незнакомые или же знакомые поверхностно, поэтому Вильгельм ограничился приветственным кивком и опёрся локтями об ограждение. Камень был тёплым, ветер уносил табачный пепел и крики птиц, медленно проступали звёзды. Вильгельм молчал, курил и смотрел на звёзды. Он очень давно их не видел. В Москве звёзд нет. В Москве даже бога нет. «Милый друг, прошло столько лет, а они всё светят на нас своим негреющим светом. Меняется ли их положение на небе сквозь тысячелетия? Увижу ли я совершенно иную картину?» Он слабо усмехнулся и потушил сигарету о камень. Тёплый красный огонёк потух. Голова прояснилась от дыма жары, механизм тихо защёлкал шестернями. Вильгельм бездумно смотрел на людей внизу, машинально анализировал, предсказывал, просчитывал варианты и потенциальную выгоду. Ветер трепал мокрые волосы, заставляя падать на глаза чёлку. И никаких переговоров с Варшавой. Люди приходили и уходили, последние лучи солнца истаяли за горизонтом, а Вильгельм всё смотрел. Из облаков вышла луна, он взглянул на часы, удивлённо обнаружил, что уже половина двенадцатого, усмехнулся и продолжил наблюдать дальше. На площадку подошёл ещё кто-то. Твангсте лениво повернул голову — кого принесло в половину двенадцатого? — и замер. — А вот и вы, — медленно сказал он. Волжский смотрел на него с интересной смесью эмоций, где удивление сочеталось с непониманием и смирением. — Я всё думал, когда мы столкнёмся, — продолжил Вильгельм. — Не ожидал, что это произойдёт в первый же день. — Если бы я не знал о вас достаточно, то мог бы подумать, что вы меня преследуете. — Разумеется, нет. У меня и без того дел хватает. — Я об этом и говорю. — Я бы хотел предложить вам сделку, — брови Волжского поднялись. — Скажем так: «живи и давай жить другим». Ваши друзья невероятно хороши в защите вас от любой потенциальной опасности. Даже слишком. Я хочу только одного: спокойно провести первый за три года отпуск. Я не хочу и не буду вредить вам, потому что Казань оторвёт мне голову, и я буду сопротивляться любой попытке убрать меня из места моего законного пребывания, поэтому рано или поздно вашим друзьям останется только убрать отсюда вас. — И вы хотите?.. — Чтобы вы объяснили им, что моё присутствие вам не вредит, и чтобы они оставили нас обоих в покое. Волжский задумчиво посмотрел вдаль, в море. — Я впервые за три года могу провести больше двух дней так, как хочу, — отчеканил Вильгельм. — Я не хочу конфликтов ни с вами, ни с вашими друзьями. Если хотите, можем договориться о времени посещения столовой и процедур, чтобы свести контакт к минимуму. — Без надобности, — Волгоград махнул рукой. — Не люблю жёсткое расписание. Твангсте фыркнул. — Что? — Типичный южанин — не любите планы. — Почему не «типичный русский»? — Греки и итальянцы тоже не любят планировать. Очень сильно не любят, — Вильгельм поморщился. — Что вы так на меня смотрите? Я работал с ними века с четырнадцатого, Европа очень маленькая, а уж с тех пор, как изобрели железную дорогу — тем более. — Мир тесен. — Определённо. Вот какова вероятность того, что мы встретимся в этом месте? — Похоже, достаточно большая. Не так много санаториев, куда мы потенциально можем поехать. — А я предлагал Василисе Альпы, — вздохнул Вильгельм. — Мы могли сейчас кататься на лыжах с Римом и Боценом, обсуждать политику и торговлю. Волжский ничего не ответил. Судя по выражению лица, он что-то рассчитывал. — Вы хотите что-то спросить? — Нет. — Вы хотите. — Это глупый вопрос, — Волжский секунду помолчал, потом внезапно решился. — Можете сказать «дорога»? Вильгельм замер, потом расхохотался. Он смеялся долго, согнувшись, стуча кулаком по мраморному ограждению, задыхаясь, ловя ртом воздух и хрипя снова. Потом он выпрямился, дрожа, и вытер слёзы рукой. — Хорошая шутка, товарищ Волжский. Давно я так не смеялся. Что, не ожидали такой реакции? — Нет, — ошеломлённо ответил Волжский. Похоже, он ожидал что угодно, кроме смеха. — А зря. У вас интересное чувство юмора. — Вам нужно больше спать. — Прошу прощения? — Вы недосыпаете и ведёте себя странно. — Это не «странно», товарищ Волжский, это «естественно и беззаботно». Отвечая на ваш вопрос: дорога. Волгоград с трудом смог скрыть удивление. — Вы видели карту Европы? — Разумеется, — собеседник растерялся ещё сильнее. — Мне в два раза ближе до Варшавы, чем до Берлина. Я знаю польский столько же, сколько себя помню. Такой шибболет на мне не работает, — Вильгельм смеялся глазами. — На мне вообще шибболеты не очень работают. В тринадцатом веке было плохо с переводчиками, приходилось знать кроме родного прусского древнегреческий, латынь, немецкий, литовский и польский, поэтому моему голосовому аппарату пришлось приспособиться ко всему. — Ясно, — тихо сказал Волжский. Он отвернулся и посмотрел вниз. — А вы сколько языков знаете? Волжский застыл, потом начал загибать пальцы. — Восемь хорошо, четыре средне и ещё сколько-то плохо. — Впечатляет. Зачем вам так много? Мне казалось, что базовых русского, английского, немецкого и французского хватает для комфортной жизни. — Я не учил. Оно само. — Прошу прощения? — Когда шла битва, я слышал людей. Всех людей. Русских, итальянцев, венгров, казахов, немцев, хорватов, украинцев, словаков, белорусов. Они говорили на своих языках, и я слышал эмоции и смысл, которые они вкладывали в слова. Теперь я знаю ругательства на всех европейских языках, — ровно закончил Волгоград. Вильгельм смотрел на него, не мигая. — А ещё я знаю все немецкие диалекты. Кроме швейцарского, — продолжал Волжский. — И большинство итальянских. — Впечатляет, — очень медленно сказал Твангсте. — О да. Я знаю слово «смерть» на двадцати языках. Не то знание, которое я бы хотел. Я бы вообще ничего из этого не хотел. Твангсте молчал. Волгоград вздохнул. — Я пойду. Спокойной ночи. — Взаимно. Вильгельм стоял на площадке ещё несколько часов.

***

Дни шли спокойно: процедуры, прогулки, термальные источники, лечебные грязи — Вильгельм уже забыл, насколько ужасно они пахнут — несметная куча морепродуктов и солнца. К пятому дню он даже смог снять шляпу и позагорать минут двадцать. Василиса улыбалась, смеялась, шутила, даже казалось, будто она помолодела лет на триста-четыреста. В один из вечеров устраивали танцы, и в порыве чувств коллега предложила обращаться просто по имени, без отчества и фамилии. Вильгельм был удивлён, насколько ему нравилось слышать от Василисы своё имя. Сейчас они были на пляже: Вильгельм сидел под зонтиком и потягивал ледяной лимонад, пока Василиса плескалась в море. Коллега решила устроить себе заплыв и плавала на скорость вдоль берега. — Сколько? — Василиса упала на шезлонг и закрыла глаза рукой. Её грудь поднималась и опускалась. — Четыре минуты шестнадцать секунд, — Вильгельм посмотрел на карандашную запись на полях газеты. — Лучше на сорок две секунды. Поздравляю. — Спасибо. Ты не хочешь поплавать? — Не очень люблю море. — Вильгельм, ты не перегрелся? — Василиса приподнялась на локте. — Это ты прибрежный город, а не я. — У меня не прямой выход к морю. Коса закрывает, — он сделал глоток. — Южные моря не люблю особенно. Какие-то они… не такие. Есть в них что-то подозрительное. — Странный ты. — Кто бы говорил. После пятиста все странные, а ты старше на сто двадцать лет. — Твой точный возраст вообще неизвестен! — Какая разница, сколько лет я был племенем, если я этого не помню? — Большая. Ты помнишь первые пятьсот лет? Нет, уже два века прошло. Вот и я о чём. — Вообще-то, помню. — Не верю. — Самое раннее чёткое воспоминание — тысяча семьсот двадцать четвёртый. Это было ровно два с половиной века назад, мне было четыреста шестьдесят девять. — Что у тебя такого произошло? — Объединение Альтштадта, Лёбенихт и Кнайпхофа, — пальцы Вильгельма сжались на бутылке. — Да, такое трудно забыть. Они помолчали. Василиса взялась за газету, жаркое солнце высушивало капли воды на её коже, оставляя едва заметные белые следы соли, Вильгельм смотрел на отдыхающих. Кричали чайки, белели в море корабли и катера, разговаривали люди, торговцы сушёной рыбой, чурчхелой и варёной кукурузой ходили по берегу и расхваливали свой товар. — Куплю-ка я рыбки, — Василиса отложила газету. — Тебе взять что-нибудь? Вильгельм немного подумал. — Чурчхелу. Мне понравилось. — Хорошо, — коллега взяла сумочку, набросила на плечи рубашку. — Не перегрейся тут. — Мгм, — Вильгельм опустил шезлонг и лёг, закрыл глаза рукой. От жары хотелось спать. Его разбудили встряхиванием за плечо. — С вами всё хорошо? Твангсте с трудом поднял веки и понял, что спит. На него сверху вниз обеспокоенно смотрел Григорий Волжский. — Вы не перегрелись? — Я сплю, — с трудом выдавил Вильгельм. — А, вы просто спали. Простите, пожалуйста, что разбудил. Вы не отзывались, и я решил, что вы получили тепловой удар. — Нет, я сейчас сплю, — Твангсте машинально ущипнул себя за руку. — Я точно вас вижу? Волгоград растерялся. — Да, не сплю. Такое не снится. Фантазии не хватит. Волгоград совсем растерялся. — Спасибо за беспокойство, — искренне сказал Вильгельм. — Пожалуйста, — Волжский не знал, что ответить. — Вы не знаете, где Василиса? — Там, — Волгоград махнул рукой, Твангсте прищурился и увидел её в круге воплощений. Кажется, там были Астрахань, Сочи, Куйбышев и ещё кто-то. — Спасибо, — он встал, надел шляпу и направился к коллеге. Песок неприятно забивался в сандалии. — О, Вильгельм! — Василиса приветственно махала рукой. — Ты проснулся! — Тебя это удивляет? — Ну зная твою манеру помирать от чего угодно — молодец, что проснулся. Все рассмеялись. Вильгельм тоже.

***

Отпуск закончился моментально. Казалось бы, только что спускался с самолёта, держась за поручни, чтобы не упасть, а сейчас собирал вещи и паковал чемоданы. На последний ужин были жареная рыба с овощами или мидии в сливочном соусе, травяной чай и булочка с корицей. Василиса, загоревшая и отдохнувшая, писала одной рукой в блокноте планы на следующую неделю и отрезала кусочки рыбы — другой. Вильгельм никогда не понимал, как можно писать и что-то параллельно с этим делать. — Ты доволен? — коллега подняла голову. — Вполне. Кажется, я даже набрал вес. Где-то килограмм-полтора. — Ничего, вернёмся и сбросишь. — Времени на поесть не будет, — мрачно усмехнулся Вильгельм. — До сих пор не понимаю, как Немигов согласился отпустить нас двоих одновременно. — Он сильно расслабился после подписания договора о предотвращении ядерной войны. Думаю, даже слишком. — Предлагаешь «взбодрить» его? — Возможно, — Василиса улыбнулась. — Вряд ли он меня убьёт, если не хочет умереть от переработки. — Тогда непосредственное исполнение на тебе. После ужина Вильгельм проверил комнаты ещё раз, нашёл на верхней полке шкафа потерянный ремень, собрал всё из ванной и прихожей. Проверил документы. Полежал на кровати, прокручивая дни и события. Взял с прикроватного столика пачку сигарет и зажигалку. Площадка на вершине лестницы встретила приятным прохладным ветром. Солнце розовело, море шумело, люди смеялись и разговаривали. Он зажёг сигарету, сделал медленный вдох, подержал дым, выдохнул. День шёл к концу. Отпуск тоже. Точно ли он хочет работать? Точно ли он хочет ругаться с одними и теми же людьми который век? Отстаивать чужие позиции, едва находя время на собственные? Наверное, не хочет, но скука ещё хуже. Что угодно, только не скука. — Вам настолько нравится это место? — Вильгельм обернулся. Волгоград. Волжский научился узнавать его со спины? — Да. Мне нравится смотреть на закат. А вы? — Просто люблю гулять. — Понятно. Сигарету? — Не курю. Вильгельм поднял бровь, но комментировать не стал. — Вы уезжаете завтра утром, верно? — Верно. Вы хотели что-то? — Да нет, — Волжский подал плечами. — Просто уточнил. — Когда вы уезжаете? — Через неделю. — Вот как, — Вильгельм прикрыл глаза. У него была идея, но… впрочем, что он теряет? Ничего. — Вы будете в Москве в конце августа? — Да, а что? — Хотел бы пригласить вас на ужин, — Волжский шокированно уставился на него. — Двадцать пятое число, будут Тверь, Ярославль, Петропавловск-Камчатский и, возможно, Великий Новгород. — Почему? — Кант всегда приглашал к себе на обед интересных людей, — Вильгельм улыбнулся. — Он говорил, что с интересными людьми еда вкуснее. — Я… Мне нужно подумать. — Жду вашего ответа до десяти утра. Волжский подошёл к нему после завтрака и тихо сказал, что согласен.