Янтарь о сталь!

1974, август Григорий пришёл ровно за пятнадцать минут до назначенного. Не то чтобы Волжский был сильно пунктуальным человеком — опять же, он простой бессмертный — но по его опыту общения с немцами те очень сильно раздражались, когда кто-то опаздывает. Даже слишком. Он нажал кнопку звонка, дверь моментально открылась, и Григорий понял, что та незаперта. На него смотрела молодая женщина с глазами светлыми и — он слегка замер, когда понял это — жёлтыми. — Здравствуйте, — с едва заметным, неуловимым акцентом произнесла она. — Вы Волгоград, верно? — Да, вечер добрый, — он зашёл и поставил коробку с пирогом на этажерку у входа. — А вы?.. — Клара Тильзит, воплощение Советска, но вам лучше звать меня по фамилии, — немка улыбнулась. — Раздевайтесь, мойте руки, чувствуйте себя как дома. Почти все собрались, ждём только Новгород. Он всегда опаздывает, — в голосе девушки зазвенела холодная сталь, и Григорий мысленно порадовался, что пришёл вовремя. — Я принёс грушевый пирог. Куда его можно поставить? — Давайте мне, я отнесу его в столовую. Ванная там, — она махнула рукой дальше по коридору и ушла, мелодично стуча каблуками. Григорий разулся, нашёл на нижней полке этажерки удивительное количество тапочек разных размеров — похоже, хозяин любит принимать гостей — и направился в ванную. Волгоград много раз слышал, что что-то «сияет от чистоты», но он впервые за осознанную жизнь видел что-то настолько чистое. Комната не просто сияла — она светилась ровным белым светом. Все поверхности — ванна, раковина, полы, стены — были цвета белил. Зеркало можно снимать со стены и проводить на нём операции, настолько стерильным оно выглядело. Григорий осторожно, боясь нарушить эту идеальную чистоту, помыл руки, вытер о маленькое полотенце и положил его в корзину для грязного — такую же чистую, как мир вокруг. Он вышел из ванной с опаской — вдруг у немца ещё что-нибудь припасено — но тут же расслабился. — Гриша! Рада тебя видеть, — Василиса улыбалась. Они пожали руки. — Какими судьбами? — Твангсте пригласил меня в Сочи, и я решил, почему бы и нет. — Ясно, — Тверь чуть фыркнула. — Ну ты проходи, не стой, как не родной. Василиса провела его в светлую, со вкусом уставленную столовую, где за прямоугольным столом сидели Ярославль, Тильзит и сам хозяин. Твангсте встал из-за стола и протянул ему руку. Он улыбался, улыбался искренне и светло. Григорий подавил желание протереть глаза. — Здравствуйте, Григорий Фёдорович, — Волжский знал, что Твангсте ненавидит использовать «товарищ», поэтому предпочитает обращаться по имени-отчеству. — Как добрались, всё хорошо? — Да, спасибо за беспокойство, — машинально ответил Григорий. Немец же не видит его шок, правда? — Хотел спросить, как лучше к вам обращаться. — Просто по фамилии, — Твангсте показал на один из стульев, между Ярославлем и Тверью. — Присаживайтесь, я пока накрою на стол. Через несколько минут уже можно начинать. — А как же Свят? — мягко спросил Ярославль. — Это уже его проблемы. Всю жизнь опаздывает, пусть всю жизнь мучается, — ответил хозяин уже из коридора. — Подтверждаю, — Василиса села рядом. — Всю жизнь пытаюсь его перевоспитать, ничего не получается. — Прямо уж всю жизнь, — усомнилась Тильзит. — Мы заключили брак, когда я была совсем девчушкой, поэтому да, всю мою жизнь. — Ты была очень энергичной, злой и целеустремлённой девчушкой, — вздохнул Ярославль. — И я бы поостерёгся называть тебя так… неуважительно. — Ну-ну. — Ты зарезала троих советников Мити у него на пиру, когда тебе едва стукнуло сто пятьдесят! — Они мешали, — Василиса поморщилась. — И мне нужно было поддерживать амплуа. — Это та самая история, когда Митя опять страдал ерундой, заточил Свята в темницу, а Вася переоделась татарским послом, чтобы его вытащить, — пояснил Ярославль Тильзит. — Она влетела на площадь перед палатами Мити, заставила устроить пир, обругала его гусляров, потребовала вытащить Свята, а когда советники начали протестовать, вытащила саблю и отрубила им головы на месте. Залила кровью весь пол. — Я была маленькая, тормоза ещё не отрастила, — Василиса пожала плечами. — Весело же вы развлекались в ваше время, — Тильзит фыркнула. — Милая, вот уж кто бы говорил, — Тверь смотрела на неё с усмешкой. — Твоё детство пришлось на Тридцатилетнюю. — Извиняюсь, а в каком году вы появились? — спросил Григорий. — Я получила городские права в тысяча пятьсот пятьдесят втором. — А, так вы ровесники! — Ярославль поднял брови. — У вас всего тридцать лет разницы. — Получается, да, — задумчиво произнёс Григорий. — Волгоград, а вы чем занимались в детстве? — поинтересовался хозяин, балансируя на руках огромное блюдо с птицей и две чаши с салатами и ставя на стол. — Воевал с кочевниками. Тренировался в стрельбе и владении саблей. Торговал. Ничего интересного. — А как же два бунта? — Твангсте отрезал всем по куску птицы. — Это уже не детство. Оно не считается, — Григорий дал понять голосом, что не хочет об этом говорить. В детстве он был ужасным ребёнком. Удивительно, что его всё-таки не прикончили. Впрочем, они старались. Не всякое воплощение было четвертовано дважды, после чего сожжено. — Ну ладно. Клара, милая, расскажи о своём детстве, — Василиса улыбалась и орудовала ножом. — Тоже ничего интересного, — сказала Тильзит тем тоном, которым старые военные рассказывают о своих первых битвах. — Кое-кто, — она демонстративно показала на отца ножом, тот примирительно поднял руки, — игнорировал меня и считал, что я не доживу до пятидесяти, поэтому я, маленькая дура, пыталась заслужить чье-то внимание. — О да, ты шпионила на мою жену. — Кёлльн, в отличие от вас, отец, относилась ко мне как к человеку! Ну так вот, я стала её фрейлиной и жила при ней, в Берлине. Там меня и застала Тридцатилетняя война. Катарина выбрала остаться, хотя все предлагали ей переехать в безопасный Кёнигсберг, и случилось то, что случилось. Она погибла. Вокруг меня происходило черте-что, все умирали и тому подобное. Потом начались войны за независимость, внутренние немецкие конфликты и прочее. К Наполеоновским войнам я повзрослела окончательно. — Феодальная раздробленность незабываема, — Ярославль поморщился. — Есть такое, — Василиса взялась за вилку. — Всем приятного аппетита. Разговор тёк, как вода в реке: неторопливо, журча, в привычных берегах, блестя чешуёй воспоминаний, унося камешки историй. Григорий совершенно расслабился, даже согласился на пару бокалов вина, хотя обычно пил, только когда чувствовал себя в полной безопасности. Впрочем, почему не в безопасности? Рядом с ним Тверь, Ярославль и Великий Новгород, что может пойти не так? Разве что ядерная война, но тогда Твангсте, Тильзит и Калинина сидели бы не тут, а в министерстве, обложившись документами и заливаясь импортным австрийским кофе. — К слову, вы говорили, что на ужине будет Петропавловск-Камчатский. Что-то произошло? — Ничего такого, о чём вам нужно знать, — ровно ответил хозяин. Ладно, похоже, ядерная война возможна. — Вильгельм, не наводи тайну везде и всюду. Клим в Китае, — сказала Василиса и выпила кофе до конца. — Кстати, можно зажигалку, пепельницу и сигареты? — Ты опять берёшь сигареты у меня, — немец с тяжёлым вздохом вытащил из кармана зажигалку и пачку. Григорий отметил, что сигареты импортные. Американские? — А что поделать? Когда я в командировках, у меня нет времени даже поспать, не то что пройтись по магазинам и запастись полезными мелочами. — Васенька, я же просил тебя не курить, — Святогор смотрел на жену с укоризной. — Свят, у меня бесконечная нервная жизнь, — Василиса подожгла сигарету, затянулась и выдохнула. — Какая разница, если меня это не убьёт? — Соглашусь, — хозяин поставил рядом с ней хрустальную пепельницу. — Если это повышает работоспособность и поправимо вредит здоровью, то я не вижу проблем. — Воробель, ты вообще ни в чём проблем не видишь! — Потому что я их решаю. Вопросы? — Предлагаю обсудить это всем вместе, — примирительно сказал Ярославль. — Я считаю, что вредить себе в целом не стоит. Бог не для того создавал человека, чтобы он портил Божье творение. — Я просто не хочу видеть, как моя любимая жена вредит себе, — Святогор ласково коснулся руки Василисы. Она раздражённо ударила его по пальцам. — Григорий Фёдорович, а вы что думаете? — улыбнулся Твангсте. Григорий задумался. — У меня нет ответа на этот вопрос. Я не слишком берегу своё тело, потому что оно зарастит всё и больше, но не хочу снова чувствовать боль. Думаю, это зависит от ситуации. — Если не секрет, как давно вы не верите в бога? — непринуждённо спросил немец. — После Первой мировой и Гражданской начал разочаровываться, после Второй — бросил окончательно. Если Бог создал мир, подразумевая, что в нём может происходить подобное, то я в таком боге не нуждаюсь. — Вот как, — Твангсте глядел на него со странным выражением. — Очень интересно. Григорий почувствовал, как по спине бегут мурашки. Немец смотрел на него без угрозы, напротив, с интересом и доброжелательностью, но было в его глазах что-то жуткое, чужеродное. Как будто его разбирали на запчасти, приклеивали на каждую ярлык с инвентарным номером и описанием, а потом раскладывали по подписанным ячейкам. И только что одну деталь переместили в ячейку с подписью «Sehr wichtig». — Тогда встречный вопрос: почему вы верите в бога? — Григорий пытался избавиться от неприятного ощущения. — По привычке. В мои годы достаточно трудно изменить привычную картину. — И всё? — И всё, — ровно улыбнулся хозяин. Григорий тоже сделал в голову отметку. В ответ, так сказать. Он тоже умеет собирать и обрабатывать информацию о людях, пусть не любит. Отметка номер один: Вильгельм Твангсте очень негибкий и не любит менять привычки. Волгоград был очень наблюдательным человеком, поэтому к концу ужина список дошёл до двадцати четырёх пунктов. Все вышли в коридор, где началась небольшая пробка из-за переобувания и надевания пиджаков. Григорий стоял, держа руки в карманах, и терпеливо ждал, когда почувствовал чужое присутствие сзади. — В честь нашего знакомства я бы хотел сделать небольшой презент, — немец протягивал аккуратную жестяную коробку с сильным запахом кофе. — Я не знал, какой вам больше нравится, поэтому выбрал просто арабику. — Спасибо, — Григорий открыл коробку. Запах усилился, непривычный, жёсткий, но сложный и многосторонний. Григорий редко пил кофе. — Вам спасибо за пирог, — Твангсте так же ровно улыбался. Готовится к новым ярлыкам. — Сами готовили? — Разумеется. Новая деталь, новая ячейка. Средняя важность, что странно, неужели немцу интересны его увлечения? Дома Григорий действительно откопал кофемолку. Кофе оказался невероятно вкусным.

***

Убирая со стола тарелки, Вильгельм размышлял, что, возможно, сочувствие и эмпатия не так бесполезны. У него и раньше было хорошо с чтением людей, но сейчас он мог уверенно поставить себя в верхнюю десятку воплощений Восточной Европы по этому параметру. Когда-то это место занимала Эльза. Как оказалось, эмпатию достаточно просто «выключить». Вильгельм недавно научился делать это осознанно и сейчас оттачивал до бессознательного. Лет через десять дойдёт до автоматизма. Не сказать, чтобы это странное чувство помогало в работе, но в повседневной жизни оно иногда указывало на детали, упущенные привычной наблюдательностью. Григорий Волжский был той самой деталью, для восприятия которой требовались эмоции, а не логика. Обычно Вильгельм не любил таких людей, потому что они отличались особенной непредсказуемостью, но Волгоград был предельно предсказуем и понятен. Если, разумеется, выкрутить эмпатию на полную мощность. Его негодование, когда он понял, что Вильгельм оценивает его, было даже по-своему милым.

***

1975, июнь Василиса предпочитала праздновать свой день появления в июне. «Так теплее и красивее», — объясняла она свой выбор. В какой-то мере Вильгельм ей завидовал. С одной стороны — очень удобно, что можно ставить день появления на совершенно любую дату. С другой — приятно знать точный день своего появления. Альтштадт, Лёбенихт и Кнайпхоф знали свои с точностью до часа. — Василиса, здравствуй! — они пожали руки. — Ты сегодня прямо цветёшь и пахнешь! Коллега рассмеялась. Она была в простом голубом платье, удивительно подходящем по оттенку к волосам и глазам, из украшений — только обручальное кольцо и колье с жемчугом. — С тех пор, как ты начал говорить на русском, твои комплименты стали куда лучше, — Василиса хитро улыбнулась. — На немецком я бы просто сказал «Nicht schlecht», — Твангсте шутливо пожал плечами. — Держи. Поздравляю с восьмисотсорокалетием. Василиса открыла коробочку, и её брови пошли вверх. — Это что? — она вытянула тонкую золотую цепочку с небольшим камнем. — Голубой янтарь. Один из редчайших видов, добывается меньше пятидесяти килограммов в год. Пришлось самолично ездить в Доминикану. Коллега посмотрела на него с восхищением. — Ты действительно потратил свой отпуск на меня и поехал в чёртову Доминикану? — Почему бы и нет? Ты важна для меня, и я хочу тебя порадовать. — Спасибо, — Василиса крепко его обняла. — Я правда ценю это. Поможешь надеть? — Разумеется. Коллега расстегнула цепочку, повернулась спиной, и Вильгельм осторожно застегнул на её шее колье. — Калинки-малинки, что у вас на этот раз? — весело спросил подошедший Святогор. — Воробель, ты же не планируешь уводить у меня супругу? — Я сама уведусь, — гордо ответила Василиса, поправляя украшение. — Вильгельм, в отличие от тебя, умеет делать комплименты и подарки! — Ну-ну, — Святогор фыркнул. — Как её муж, я буду тебе сочувствовать. Бывай, — Новгород хлопнул его по плечу так, что он чуть не упал, и ушёл. — Не думала никогда, что поторопилась выйти за него замуж? — Вильгельм растирал плечо. Однажды он оторвёт Святу руку. — К двумстам я повидала всё и больше и просто хотела спокойной жизни в браке. А ты жалел, что женился? — Когда Кёлльн была жива — нет. Не хватало времени, чтобы об этом думать, у нас были слишком интенсивные отношения. — Вы постоянно пытались друг друга нагнуть! — Именно. В такие моменты меня интересовало только то, как бы вырвать у неё больше власти. — Странный у вас был брак. — Зато незабываемый. Спустя триста лет никто не смог даже приблизиться к тем ощущениям. Катарина умела заставить себя уважать. — Как хорошо, что я её уже не помню. — Остались записи. Она как минимум один раз пыталась меня убить. — Как?! — Через моего брата. Хотела, чтобы он объединил наши города. Даже если бы я выжил в борьбе сознаний, то получил бы такой удар, что выбыл из политики лет на десять-пятнадцать. Меня спасло лишь то, что Эльза заметила её махинации первой и отправила к Катарине убийц в качестве предупреждения. — Да, такие отношения сложно переплюнуть. — В этом вся проблема. Таких людей, как она, мало, и почти все уже заняты. — Почти. У тебя всё ещё есть шанс. — Если что-то возможно, то в бесконечности оно случится? — У меня случилось и очень даже удачно. Значит, и у тебя получится. — Спасибо за уверенность. Вильгельм оставил именинницу остальным гостям и подошёл к столу. Василиса умела обставить всё сдержанно, но со вкусом: несколько изящных блюд, вино из Крыма, фрукты, ягоды, орехи. Всё словно говорило: «Мне не нужна роскошь, чтобы показать своё положение». Алексу есть чему учиться. Он нашёл себе место, отодвинул стул, поздоровался с соседями — Ярославль, Тула, Рязань, Калуга — и налил в бокал. Никто пока что не ел, дожидаясь именинницу, но некоторые уже начали пить. — Неплохо, — Вильгельм сделал ещё глоток. — Не французское, но близко. — Я надеялась, что Вася раскошелится на итальянское, — Рязань задумчиво крутила вино по стенкам бокала. — Зря она, что ли, каждый месяц гоняет за границу? — Ты каждый раз об этом говоришь, — раздражённо оборвала её Тула. — Но каждый раз, когда тебе предлагают перейти на внешнюю торговлю, отказываешься. — Не хочу я договариваться с венграми! — Тогда и итальянское вино не получишь. Все рассмеялись. — Ничего, на юбилее Камалии будет всё, — расслабленно сказал Ярославль. — Кроме вина! — Будет кумыс. — Это как кефир, это скучно. — Определённо, нам нужно устроить свой русский праздник, — задумчиво произнесла Калуга. — Где можно будет нормально выпить. — Осталось только найти организатора. Никто, кроме Казани, не готов на такую головную боль. — Вильгельм, твои мысли? — Ярославль посмотрел на него. — Я пас. Могу предоставить только продуктовое снабжение. — Уже неплохо, — Рязань раздражённо стукнула ногтем по бокалу. — Не могу видеть эту колбасу, вроде бы сортов много, а все одинаковые. Они обсуждали сложности выездного отдыха ещё минут пять, пока Василиса не объявила, что все в сборе и можно приступать к еде. — Тост! — Вильгельм поднял бокал. Коллега посмотрела на него с изумлением. — Я первый. Он встал, улыбаясь. — Итак, дорогая Василиса. Мы знакомы с детства, но тесно общаться начали только последние лет пятьдесят. Не могу сказать, что начало нашего знакомства было хорошим, однако после трёх полу-Апокалипсисов и одного почти Армагеддона мы определённо сблизились, — он усмехнулся. — Ты удивительный человек и прекрасный друг. Твоё умение не терять контроль в любой ситуации, будь то обострение ядерного кризиса или взрыв сердца у коллеги, восхитительно. Что бы не происходило, ты всегда оставалась раздражённой, стойкой и находчивой. Думаю, мы все обязаны тебе существованием этого мира. Теперь немного личного. В первые годы в России мне было довольно… одиноко. И грустно. Ты была для меня редким элементом знакомого и привычного, даже при твоей совершенно правомерной ненависти я был рад, что ты знала меня и умела со мной работать. Сейчас я могу назвать тебя одним из самых близких людей. Спасибо за то, что ты есть. Он салютовал бокалом и выпил. Все зааплодировали.

***

Григорий вышел из дома с пятнадцатиминутным запасом и лишь потому пришёл вовремя: московские пробки никогда не поддавались предсказаниям. — Гриша! — Василиса встретила его с улыбкой. — Рада тебя видеть. — Я тоже, Василиса Ярославовна, — Григорий с трудом поставил огромную коробку на стол. Даже при его длине рук нести её было очень трудно, а уж везти пришлось, привязав к крыше. — Что это? — Василиса смотрела на презент с нескрываемым интересом. — Я бы хотел подарить вам пирог. Он пятиярусный и с речной рыбой. — Рыба — это всегда прекрасно, — Тверь просияла. — Думаю, будет лучше съесть его сейчас, чтобы все могли оценить твою великолепную готовку. — Это не всё, — Григорий снял с коробки бумажный свёрток. — Я связал вам шаль из шерсти Вилена. — Ну-ка, ну-ка, — Василиса развязала ленту и развернула цветную ткань. — Ого! Гриша, это очень красиво. Спасибо тебе большое, буду с удовольствием носить. Тверь искренне улыбалась, её глаза блестели, будто говоря, что она правда оценила подарки. Григорий мысленно и облегчённо вздохнул: угадал с выбором. — Василиса Ярославовна, а что это за камень в вашем колье? Впервые вижу такой. — О, это голубой янтарь. Добывается в Доминикане в количестве пятидесяти килограммов в год, подарок Твангсте, — Василиса хихикнула. — Он туда самолично ездил. — Гриша! Давай сюда! — Камалия помахала рукой и показала на свободное место рядом с собой. — Иди, иди, — Василиса кивнула. Григорий подошёл к столу. — Специально для тебя держала. Что подарил? — Казань сияла. — Пятиярусный рыбный пирог и шаль из шерсти Вилена. — Пф-ф-ф, у тебя закончились неодетые люди на Юге, и ты решил продвигаться на север? — Камалия рассмеялась. — Ну нужно же мне делать что-то с этой бесконечной шерстью, — вздохнул Григорий. — Такое ощущение, что из-за бессмертия у Вилена она чаще обновляется. Постоянно вычёсываю и постоянно собираю целые коробки. — Однажды ты свяжешь шубу, отвечаю. — Думаю, это произойдёт очень скоро. — Эй, я всё ещё жду плед! — шутливо возмутился Рахим. — Обойдёшься. — Ты считаешь, что северяне больше достойны пледов, чем я?! — Вот именно! Дружеская перепалка затянулась на несколько минут, пока Василиса не хлопнула в ладоши и не объявила, что торжественный ужин начинается. — Тост! — Григорий увидел краем глаза, как немец поднял бокал, и сначала подумал, что ему привиделось. — Я первый. Не привиделось. Следующие две минуты Волгоград пытался совместить реальность и разум. Они не совмещались. Немец смотрел на Василису с уважением и… нежностью? Григорий просто не мог подобрать другое слово. Он даже не представлял на лице немца это чувство, но видел теплоту, с которой Твангсте смотрел на коллегу, слышал мягкий тембр и примирял сознание и восприятие. Вильгельм Твангсте умеет привязываться. Умеет признавать слабости. Умеет быть человеком.

***

1975, август По-хорошему, на юбилеях Камалии можно проводить съезды партии. Как раз присутствуют все действительно важные люди. Вильгельм отрешённо смотрел в людское море, уверенно приближающееся к океану. Не понятно было решительно ничего. Куда класть подарки? Где именинница? Какая программа? Ситуацию усугубляло то, что Зилант пригласила не только города, но и людей. Вильгельм знал многих, но не сто и не двести лет, как хотелось бы. Он дрейфовал взглядом по текущему и вихрящемуся потоку, пытаясь выцепить хоть одно воплощение, у которого можно было бы спросить, что и где делать, но люди менялись, а персонификации не находились. Через две минуты Вильгельм понял, что ничего не получится, пристроился в поток и позволил нести себя в неизвестность. Через пять минут его принесло в место, заваленное свёртками, коробками, мешками и ещё черт-те чем. Он нашёл на столе рядом ручку, бирку, подписал подарок — три килограмма кофе и килограмм марципана — и вздохнул с облегчением. Ну а теперь, раз уж Камалия устроила неформальный съезд, то можно обсудить соответствующие вопросы. За последующие два часа Вильгельм решил одну очень неприятную проблему, получил информацию по кое-какому делу, познакомился с двумя полезными людьми и даже получил четыре просьбы о кофе — хорошо, что одна из комнат оборудована под склад. Он закончил разговор обещанием написать подробности чуть позже и медленно обвёл глазами окружающих, выискивая нового интересного собеседника. Ага. — Григорий Фёдорович, день добрый, — Твангсте подошёл с улыбкой. — Рад вас видеть. — И вам добрый день, — Волгоград пожал ему ладонь. Думая об этом позже, Вильгельм осознавал, что это рукопожатие было публичным примирением.

***

1977, январь — Даже не думала, что удастся уговорить тебя так быстро, — Василиса медленно разминала ладони в перчатках. Снег падал на её меховую шапку и шарф, порошил плечи, таял на носу и губах, но на ресницах блестел, как хрусталь. — Я ненавижу, когда меня используют как символ войны, — Волгоград поднял голову в зимнее небо. Итальянцы задерживались. — Но я не против быть символом мира. — Их самолёт опаздывает на десять минут, — Твангсте смотрел на часы, уже начинающие покрываться тонким слоем снега. — Возможно, заблудились, — Василиса пожала плечами. — Хотя вряд ли, погода вполне лётная. — Или они просто опять опаздывают, — раздражённо буркнул немец. — За всё время моего знакомства с Римом он приходил вовремя всего раз пятьдесят. — Ты что, считал? «Дорогой дневник, ты не поверишь: Тибро приехал ровно в два часа, как мы договаривались», — Тверь насмешливо улыбнулась. — Василиса, хватит. Я и так раздражён. — Ладно-ладно. Походи, согрейся, заодно пар выпустишь. Твангсте посмотрел на коллегу убийственным взглядом, но действительно начал нарезать круги вокруг с руками в карманах. Василиса хмыкнула и продолжила смотреть в небо. Не похоже, чтобы ей было холодно. — Это они? — Григорий показал в сторону пока что крохотного самолёта. — Судя по направлению — возможно, — Василиса прищурилась, потом посмотрела на солнце, немного помахала руками в воздухе и кивнула. — Да, похоже, что они. — Тридцать минут, — прорычал немец, проходя рядом. — Вполне неплохо. Спасибо, что не час. — И не два, — Твангсте наконец остановился. — А то были случаи. — Сколько? — Сходу могу вспомнить только четыре. — Я же говорила, что ты их считал, — Василиса победно улыбнулась. Немец посмотрел на неё с бессилием. Когда дверь самолёта открылась, Твангсте посмотрел на часы и отметил, что опоздание составило тридцать четыре минуты. Защёлкали фотоаппараты, Рим на трапе приветственно поднял руку, позируя и улыбаясь. Он был одет легко: светлое пальто, тонкий шарф и никакой шапки. Григорий даже почувствовал к нему некоторую жалость. Итальянцы спустились под звуки фотографий, Тибро подошёл широкими, уверенными шагами. Щёлканье стало ещё громче. — Здравствуйте! — с явным акцентом произнёс он и протянул руку сначала Василисе, потом Твангсте. — Und guten Tag für dich! — Grazie, — сдержанно поблагодарил немец. Похоже, его раздражало фамильярное обращение. — And you? — Рим наконец перешёл на международный язык. Григорию потребовалась секунда, чтобы понять, что обращаются к нему. — Volgograd. Lieto di conoscerla, — Волжский решил из уважения к старшим обращаться на родном для них языке. — Conosco la vostro lingua. Possiamo parlare italiano. Рим пришёл в восторг. Он пожал ему руку, затараторил на итальянском так быстро, что Григорий едва успевал отвечать, потом внезапно обнял за плечи. Защёлкали вспышки. Волгоград заставил себя улыбнуться. — Если мы закончили, то пройдём внутрь, не будем мерзнуть, — вежливо предложила Василиса. — Вильгельм, забирай перчатки. — Спасибо, — немец с явным наслаждением надел их. — Может, сменишь свои на что-нибудь более практичное? Никогда не понимал женскую моду. — Я подумаю. «Твангсте отдал свои перчатки Василисе, потому что её не грели? Неожиданно», — мысленно отметил Григорий. В аэропорту их провели до машин, довёзших к отелю, где уже подготовили небольшой банкет. Рим наконец отвлёкся на по-настоящему важные государственные дела, и Волжский смог немного поесть, не боясь, что итальянец выскочит из-за угла и начнёт жестикулировать снова. К нему подошли несколько членов делегации, задали пару вопросов, но быстро потеряли интерес и оставили в покое. В целом, всё шло неплохо. Все улыбались, шутили, хвастали знаниями языков, налаживали контакты, обменивались подарками. Василиса и Твангсте утащили Рим к дальнему столу, достали блокноты и ручки и очень серьёзно, но мирно разговаривали. Каунас оживлённо беседовала с симпатичным мужчиной из делегации, маленький Петропавловск-Камчатский учился резать фрукты как «настоящий сицилиец». Получалось у него не очень, но паренёк старался. Григорий с удовольствием потягивал французское вино и чувствовал себя вполне удовлетворённым жизнью. А потом Рим освободился. — Ну что же, юноша, здравствуйте снова, — Тибро сел рядом. Григорий едва успел переключить мозг на итальянский. — Здравствуйте, — Волгоград слегка наклонил голову в знак уважения. Как никак, человек в семь раз старше. — Вы хотели что-то спросить? — Я не знал, что вы принимаете участие ещё и в дипломатии. — Так случайно получилось. Меня позвала сюда Калинин. — Который?.. — Который Василиса. Не волнуйтесь, вы не первый, кто их путает. — Спасибо. Я привык обращаться к ним по старым названиям. Что за манера, менять названия у городов, — притворно пожаловался Тибро. — Мне двадцать семь веков, и я ни разу не менял название. — Мне тоже это не нравится, — Григорий пожал плечами. — За последние полвека меня переименовывали дважды. — И как ваши ощущения? — В первый раз мне было непривычно. Во второй я почувствовал облегчение. Не люблю своё прошлое название. — Оу, — Рим понимающе кивнул. — А вы не хотели вернуться к первому? — Хотел, но «Царицын» не слишком подходит для города в коммунистическом государстве. Впрочем, нынешнее меня более чем устраивает. Тоже по имени реки, даже с фамилией совпадает. Рим смотрел на него так внимательно, что Григорий чувствовал себя вынужденным продолжить. — Моей прошлой фамилией было «Царица». Конечно, после революции её пришлось поменять. До сих пор иногда жалею. Григорий понял по взгляду Рима, что это был ответ не на тот вопрос. Что от него требуется бывшей столице мощнейшего европейского государства? Это напрягало. — Что конкретно вы бы хотели узнать? Я не совсем вас понимаю. — А вы как думаете, Сталинград? Волгоград очень тяжело вздохнул. — Я ненавижу эту тему. Если вам интересно, спросите у Курска, Вердена, Ленинграда, Воронежа, Берлина, Киева, кого угодно, кто проходил через это, но не у меня. — Вы держите рекорд, причём с отрывом. Григорий понял, что, если не ответит, итальянец не отстанет. — Я выучил итальянский именно тогда, — Волгоград посмотрел Риму прямо в глаза. — Я слышал, как они говорят, кричат, шепчут. Я знаю Библию на итальянском почти полностью. Ваши люди удивительно много молятся. Даже больше, чем немцы. — И сколько языков вы так выучили? — спокойно спросил Тибро. — Предпочитаю не считать. Слова «ненавижу», «смерть», «кровь» и «помогите» я знаю точно больше чем на дюжине. — Вот оно как, — задумчиво протянул Рим. — Ну что же, спасибо за ответ. На его лице не было ни капли сочувствия. — Спасибо, что не жалеете меня. — Вы выглядите как человек, который смертельно устал от проявления любых эмоций по части вашего прошлого, — спокойно заметил итальянец. — Вы правы. Впредь попрошу не касаться этой темы. Я устал и от вопросов по части моего прошлого тоже. — Хорошо, — Рим кивнул и встал. — В таком случае, желаю хорошо провести время. Григорий вылил в себя бокал до конца, пытаясь смыть неприятное ощущение. Он искренне ненавидел, когда люди интересовались только войной, как будто это являлось его единственной чертой. Мало того, что он ненавидел тот кошмар, так это ещё и невероятно унизительно. Волгоград не выбирал и не участвовал в этом, он вообще был за Уралом, лежал в больничной койке и пытался не захлебнуться кровью. «По крайней мере, спасибо, что не стал жалеть. Жалость ещё хуже».

***

1977, март Григорий привычно открыл незапертую дверь. Твангсте открывал её за пятнадцать минут до назначенного время и закрывал, как только все гости собирались. Последние два года немец приглашал его на ужин раз в три-четыре месяца — каждый раз, когда Волжский оказывался в Москве. Григорий же каждый раз соглашался: ему нравились люди, которых Твангсте приглашал. У немца был очень хороший вкус в собеседниках. И в еде. В этот раз Твангсте обещал луковый суп, жаркое и венские вафли, а также Петропавловск-Камчатский, Каунас, Тверь и Улан-Удэ. Он закрыл дверь, поставил на пол коробку с печеньем, снял пальто, нашёл тапочки подходящего размера, переобулся. — О, Григорий Фёдорович! — в коридор вышел Твангсте, держащий в руках внушительную кастрюлю. — Проходите, проходите. — И вам добрый день, — Волжский кивнул. — Куда я могу поставить печенье? — Пока в кухню, потом вынесу, — Твангсте скрылся дальше по коридору. Ванная встретила той же ненормальной чистотой. Григория даже не передёрнуло, когда он вытирал руки о нечеловечески белое полотенце. Определённо, прогресс. Ещё немного, и он отважится дышать в этом безупречном месте. В столовой были все, кроме Улан-Удэ. Григорий поздоровался, нашёл себе место и сел. — Ну а теперь точно всё, — Твангсте поставил на стол корзинку с хлебом. — Улан-Удэ можно не ждать, он приходит непредсказуемо. — Считает, что время есть лишь человеческая условность? — усмехнулась Каунас. — Нет, просто с ним постоянно что-то случается по пути, — объяснил Петропавловск. — То бабушку через дорогу переведёт, то кошку с дерева снимет, то ещё что. — Да он прямо добрая душа. — Вы даже не представляете, насколько. Уланов вошёл в столовую совершенно беззвучно. — Всем добрый день. Извиняюсь за опоздание. — Что на этот раз? — привычно поинтересовался Петропавловск. — Чью-то машину занесло на гололёде, и она врезалась в столб. Помогал оказывать первую помощь. — Иногда мне кажется, что ты притягиваешь неприятности. — Я просто их замечаю и исправляю, — улыбнулся Уланов. Григорий ясно чувствовал от него запах крови. — Всем приятного аппетита, — Твангсте решил вывести разговор в нормальное русло. Завязалась беседа, застучали приборы, зазвенели бокалы. Началось то, что Григорию так нравилось в ужинах у Твангсте — долгие, сложные и пространные дискуссии. Он сам в них предпочитал не участвовать, но наблюдать. Сегодня обещалась битва титанов мысли: Твангсте с Кантом и Уланов с буддизмом. И это если в игру не вступят Каунас с язычеством и Василиса с реализмом. — Раз уж у нас такой удобный срез поколений, можно обсудить, что мешает конкретно вам жить эту долгую жизнь, — предложила Каунас. — Василисе почти восемь с половиной веков, Вильгельму — семь, мне — шесть, Волжскому вот-вот будет четыреста, Уланову недавно исполнилось триста, ну и наконец малышу Климу двести с хвостиком. — Лично мне мешают люди, которые недооценивают меня из-за возраста, — Петропавловск отрезал кусок жаркого. Нож звякнул по тарелке. — На другие проблемы пока не жалуюсь. — Мне всё кажется тусклым, — Твангсте задумчиво крутил стакан между пальцами. — Очень трудно получить по-настоящему яркие впечатления. Практически любая ситуация повторялась за эти семь веков много раз. — Мне просто всё приелось, — устало выдохнула Василиса. — Особенно люди. Они… одинаковые. А воплощения надоели. С некоторыми, — она ткнула в Твангсте пальцем, — я вообще знакома всю жизнь, а это более семисот лет. — Вообще-то, точно неизвестно, когда мы познакомились, — немец убрал её руку. — Какая разница, это не могло произойти позже конца четырнадцатого века чисто по теории вероятности. Этот континент слишком мал, чтобы не пересечься. — И почему же вы продолжаете работать? — мягко спросил Уланов. — Я верю, что вы могли бы перейти на более спокойную должность. — О, я просто хочу испортить жизнь Московскому, — отозвалась Тверь. — Вильгельм вот жалуется, что у него эмоции тусклые, а я подобным не страдаю. Если раньше я его ненавидела, то сейчас презираю. Презрение тоже может быть очень сильным, — Василиса сжала кулак. — В чём-то я с этим подонком согласна, в чём-то — нет, но что точно — иногда Московского нужно просто остановить, и кто-то должен это сделать. — Есть множество других людей, которые могут сделать это за вас. — Они слабаки, а иногда ещё и тупицы. Киев потерял хватку ещё во времена монголов, Минск слишком осторожен, Нижний мало участвует в политике, Казань прогибается, где не надо, Свердловск слишком радикален, а потому слеп, про Ленинград я вообще молчу. Остальным не хватает или опыта, или храбрости, или наглости. У меня долгая совместная история с этим подонком, я знаю, как вести себя так, чтобы остаться на плаву, а другие боятся сделать ошибку. — Их можно понять. — Можно, но иногда игра не просто стоит свеч, а обещает их уничтожить, если ты её не выиграешь. — Какая пламенная речь, — скептически заметила Каунас. — У меня те же проблемы, что у Вильгельма. Конец. — А вы, Григорий Фёдорович? — Твангсте посмотрел на него. — Я… — Волгоград задумался. — Думаю, моя главная проблема даже не скука, а другие люди. Я живу с ними слишком долго и видел их не самые приятные стороны. После этого трудно смотреть на них так же, как прежде, но найти новых друзей в нашем положении довольно трудно. Люди слишком другие, а до новых воплощений нужно ехать и ехать. До изобретения железных дорог это было затруднительно. Остаётся только дружить с ними и мириться с их особенностями. — То есть, вам больше всего мешают даже не изменения в вас, а изменения в других? — уточнил Твангсте. — Думаю, да, можно сказать и так. — Остался только ты, Ринчин, — Петропавловск отправил в рот последний кусок жаркого. — А мне не мешает. — Правда? — синхронно удивились Калинины. — Да. Я рад своему бессмертию каждый день и никогда о нём не жалел. — Но всё-таки, вам же должно что-то мешать, — Каунас скрестила пальцы. — Не мешает, — Ринчин улыбнулся. — Но это невозможно! — литовка развела руками. — Для вас, Каунас, возможно. Но для меня — нет. Видите ли, я человек верующий и очень сильно. Буддизм имеет свою специфику, которая помогает мне жить эти бесконечные годы. — Так просветите нас! — Хорошо, начнём с основ. Всё есть страдание. — А как же перерождение? — усомнилась Василиса. — Я думала, что лучше начать с него. — Нет, лучше начать со страдания, потому что всё им и начинается, — Ринчин сделал глубокий вдох и закрыл глаза, читая нараспев. — Рождение — боль, жизнь — боль, смерть — боль, удовольствие тоже есть боль, потому что когда оно заканчивается, наступают неудовлетворённость и боль. Причина этих страданий — привязанности и желания. Если убрать привязанности и желания, страдание пропадёт. Есть путь избавления от страданий — Восьмеричный путь — ведущий к нирване, где страданий нет. Это — четыре благородные истины. Григорий понял, что у него вскипает мозг. — Это он ещё даже не начал, — тоскливо прошептал Петропавловск. — И не говори, — подтвердил Твангсте, глядя в потолок. — Собственно, теперь к перерождению. Василиса облегчённо выдохнула, но Авачинский посмотрел ей в глаза и покачал головой. «Зря расслабляетесь». — Я не люблю, когда говорят, что в буддизме душа перерождается. Начнём с того, что в буддизме души нет. Есть комплекс элементарных психофизических состояний, так называемых дхарм, тот же праиндоевропейский корень «дхр», что в слове «держать». Дхармы мгновенны, человек не только не может войти в тот же самый поток, потому что он меняется, но и потому что сам человек бесконечно меняется. Всё мгновенно — принцип кшаникавада. Образуемый дхармами поток — Сантана — эмпирически и обнаруживается как живое существо. Анатмавада — принцип «без-я», «без-души». — Забавно, что в европейской традиции вера в бессмертие души считалось основой нравственности, — мрачно сказал Твангсте. — Кант тоже так считал. — Поэтому вы и страдаете! — радостно произнёс Улан-Удэ. — Именно чувство «я» и возникающая из него привязанность к «я» есть источник всех прочих привязанностей, страстей, которые влекут страдание! Личность есть только имя для обозначения соединённых в определённом порядке групп психофизических элементов! Волжский посмотрел на Авачинского. В его глазах было смирение. Потом Клим заметил взгляд Григория и болезненно поморщился. «Это всё ещё не самое худшее». — Итак, какие же это группы? Первая группа, так называемая рупа скандхи… — Пожалуйста, давайте без терминов на санскрите, — простонала Каунас. — Хватит уже. Уланов посмотрел на неё с неодобрением, но продолжил без зубодробительных слов. — Группа первая — всё, что мы можем отнести к чувственно воспринимаемому и материальному. Группа вторая — собственно, чувства. Группа третья — осознавание различий и формирование представлений и понятий. Группа четвёртая — желания. Группа пятая — сознание как таковое, но тоже мгновенное и сменяющееся. Как видите, ничего целого нет, но что же тогда реинкарнируется? Ничего. Объясню на примере. Представьте бильярдный стол. Вы ударили по мячу кием. Мяч — ваша нынешняя личность, удар кием — импульс кармы, сумма ваших добрых и злых дел, направляющий мяч по определённой траектории с определённой силой. Передаётся лишь энергия кармы, которая связывает ваше нынешнее существование и вашего кармического преемника. Григорий понял, что не выдерживает. Каунас, судя по взгляду, давно поплыла. Василиса сидела, глядя в стол, и курила. Твангсте и Авачинский выглядели нормально — похоже, они слышали это не первый раз. — Продолжаем с перерождением, а точнее, его отсутствием. В буддизме у мира нет начала и конца, соответственно, у сансары нет начала тоже. Что из этого следует? — Мы вечно страдаем, — мрачно сказала Тверь. — Без начала и конца. — И это тоже, но не только и не столько. Ещё предположения? Нет? Всё просто. Поскольку мы крутимся в колесе сансары вечно, мы все были друг другу матерями. Волжский услышал, как его мозг хрустнул. — Но какой же благодетельный сын вознесётся к нирване прежде своей матери? Поэтому нужно сначала завести все живые существа в нирвану и лишь потом вступить туда самому! — Вильгельм, вот ты можешь представить меня в качестве своей матери? — Василиса повернулась к коллеге. — Могу. И как отца могу. И как дочь. И как сына. И как тёщу. — Повезло. Я вот тебя вообще никак не воспринимаю. Григорий отрешённо представил Твангсте в роли своей матери и пожалел, что у него есть разум, способный такое вообразить. — Я очень рад, что стал воплощением. Лишь люди из всех существ могут мыслить разумно, вероятность стать человеком такая же, как если бы черепаха, поднимаясь со дна моря, попала головой в бамбуковый круг. Только человек может осознать суть страдания и найти выход из него. А теперь представьте, что можно сделать, переродившись воплощением! Волгоград посмотрел в счастливые, горящие глаза Улан-Удэ и понял, что разговаривает с фанатиком, причём фанатиком активным и несущим добро и свет всему сущему. — А Вилли раньше таким же был, — прошептала Каунас. — Я был злее и агрессивнее. И я уж точно не заботился о спасении всех душ в мире, — пробормотал немец. — Но вы не ответили на вопрос, — Василиса стряхнула сигарету в пепельницу. — Почему вам не мешает ваша бессмертная жизнь? — Потому что мне жизнь не мешает в целом. Все есть пусто. Учение шуньявада: дхармы пусты, бессущностны и безопорны. Я не буду доказывать, почему… — Ура, — выдохнула Каунас. — …потому что вам нужно время осознать всё остальное, но всё есть пусто, а потому неважно. Поэтому мне ничего не мешает, — Уланов заключительно улыбнулся. — Впечатляет, — коротко сказала Василиса. — Соглашусь, — Григорий налил себе ещё вина и выпил. — Короче, Уланов не страдает потому, что нашёл утешение в религии, — литовка воткнула вилку в ни в чём не повинную вафлю. — Можно сказать и так, — буддист улыбнулся. — Это был невероятно долгий ответ на вопрос, — Каунас продолжила мучить вафлю. — Зато содержательный, — Василиса положила сигарету в пепельницу. — И интересный. Когда ты будешь мне жаловаться на Варшаву, я буду говорить, что всё пусто и тлен. — Вообще-то, со Стефанией обычно веду переговоры я, — мрачно поправил Твангсте. — Ну так тебя не жалко. Немец посмотрел на Тверь с бессилием, вздохнул и тоже взял сигарету. — Можно вопрос? — Григорий налил ещё вина. — Разумеется. — Есть ли в буддизме наказание за грехи кроме неудачного перерождения в лягушку? — Разумеется. Вы просто рождаетесь в аду, но это не навечно, как в христианстве. Буддизм не любит абсолютность. Всё течет, всё мгновенно, всё конечно и поправимо. — Вот как, — Волжский сделал медленный глоток. — Давайте сменим тему, — тоскливо сказала Каунас. — У кого какие планы на следующую неделю? В следующий час никакой религии не было. Терминов на санскрите тоже. — Ну что же, всем спасибо за этот вечер, — Твангсте смотрел, как гости обуваются и одеваются. — Было приятно вести беседу. — Я выучила много новых матерных слов, — мрачно сообщила Каунас. — Например, кшаникавада. — О-о-о, вы даже запомнили правильно! — удивился Уланов. — А помните, что оно значит? — Принцип мгновенности. Такое трудно забыть. Знаете, литовское язычество куда проще и понятнее. — Для вас — не спорю. Для меня же неочевидно, почему должен быть какой-то всеблагой, всеведущий и всемогущий бог, если в мире так много зла и боли. — Парадокс зла христианства, — тоскливо сказал Твангсте. — Язычество отлично решает эту проблему. — Да, но язычество проиграло, значит, его боги не истинны, так как иначе они бы выиграли. — Вы думаете, что в итоге останется только одна религия, которая и будет истинной? — Возможно. Пока что это выглядит самым логичным вариантом. — А если это будет не буддизм? — Значит, пора менять религию. — Вы готовы отбросить то, во что верили три века? — Шуньявада — всё есть пусто. Каунас тяжело вздохнула и завязала шарф. Твангсте проводил их до улицы, после чего все разошлись кто куда. Григорий приехал на метро и уже было собрался зашагать в сторону станции, когда его окликнули. — Григорий Фёдорович, не возражаете против небольшого совета? — Уланов улыбался. — Разумеется, — половина Союза верила, что у Улан-Удэ прямой выход в астрал. После сегодняшнего вечера Григорий тоже начал так думать. — Подружитесь с Твангсте, — буддист улыбнулся ещё шире. Григорий замер. — И с чем же связан ваш совет? — медленно произнёс он. — О, просто вам будет хорошо вместе, — Уланов пожал плечами. — Почему вы так решили? — Вы отлично ладите и интересны друг другу. Вам не помешает человек нового типа, — по улыбке Улан-Удэ нельзя было понять ничего. — Скрасит бесконечные будни. — Вы… вы опять делаете добро другим людям? — Разумеется. — Боже, — Григорий закрыл глаза рукой. — Хорошо, я подумаю над этим. — Попробуйте. Вам-то хуже уж точно не будет.

***

Улан-Удэ был человеком добрым, но корыстным и расчётливым. Он помогал бабушкам, кормил птиц и гладил котиков с единой и всепоглощающей целью — улучшить карму, достичь просветления и войти в нирвану. Разумеется, соблюдя свой сыновний долг и введя всех прежде себя. Один купец вернулся из путешествия и увидел, что его дом охвачен пламенем, а его дети играют внутри. Он кричал детям, чтобы они убежали, потому что иначе погибнут, но малыши не знали, что такое смерть. Тогда купец закричал, что привёз новые игрушки, и дети выбежали к нему. Упайя — искусное средство. На пути к высшему благу могут быть использованы средства, ему противоречащие. Не убий — одна из заповедей, но когда монахи поняли, что моряки, везущие их, хотят убить и ограбить их, они убили моряков сами, чтобы те не испортили карму, и от сострадательного поступка карма монахов только улучшилась. Обычно Ринчин не прибегал к таким радикальным методам, но что-то более аккуратное — разумеется, никаких проблем. Волгоград был добрым человеком, Калининград — порядочным и законопослушным. Если бы Волжский смог хоть немного повлиять на Твангсте, чтобы тот лишний раз не совершил зло и не испортил карму, это улучшило бы баланс во вселенной. За Волгоград Улан-Удэ не беспокоился — на Григория ничего не влияет, ни убийства перед глазами, ни чужие страдания, ни монструозность и чудовищность мира вокруг. Твангсте его не испортит, а вот он вполне может улучшить немца. Даже если шанс этого ничтожен, попробовать стоит. Ринчин улыбнулся и поднял голову к беззвёздному небу. Он бессмертен. Он может вести людей в нирвану ещё много, невероятно много лет. Пока всё живое не закончится.